| на главную
| рабочий стол
| сообщество полутона
| журнал рец
| премия журнала рец
| on-line проекты
| lj-polutona
| фестиваль slowwwo
| art-zine reflect
| двоеточие
| журнал полилог
| книги
 

RSS / все новости

Новая книга - Сергей Сорока. Тексты. |
Новая книга - Бельский С.А. Синематограф : сборник поэзии. – Днепр : Герда, 2017. – 64 с. |
В. Орлова. Мифическая география. — М.: Воймега, 2016. — 88 c. |
Новые книги - Борис Ильин, Сон и Где постелено |
Новая книга - Иван Полторацкий, Михаил Немцев, Дмитрий Королёв, Андрей Жданов. Это будет бесконечно смешно. |
Новая книга - Иван Полторацкий, Михаил Немцев, Дмитрий Королёв. Смерти никакой нет. |
Новая книга - Кирилл Новиков. дк строителей / и / пиво крым / и / младенец воды. |
Новая книга - Александр Малинин. Невод. |
Новая книга - Максим Бородин, Алексей Торхов - Частная жизнь почтовых ящиков. |
Не прошло и десяти лет, как мы починили RSS трансляции. Подписывайтесь! |

| вход для авторов
| забыли пароль?
| подписка на новости
| поиск по сайту











Оксана Васякина

печатать   путевые заметки
редактор - Андрей Черкасов



океан

Океану безразлично, придем мы к нему сегодня, или вообще никогда не придем. Каждый день он выбрасывает на песок крабов и ракушки. Мы идем вдоль воды, от наших ног пятятся скорлупчатые шкатулки, крабы, они стремительно бегут навстречу волне, и та глотает их, на песке остается прерванный след.

Мне хотелось забрать что-нибудь на память для себя. Я подобрала большую раковину, из нее выступила и потекла по предплечью прохладной неуверенной струйкой жидкость, она пахла тухлятиной. Мне стало не по себе от того, что моллюск умер там, внутри, и я решила выкинуть раковину. Я хорошенько замахнулась, но раковина, столкнувшись с встречным ветром, плюхнулась в двух метрах от моих ног. В шуме волн мы не услышали ее глухого погружения. В этом шуме вообще ничего не было слышно. Но это в каком-то смысле спасало меня, мой английский был совсем плохой, я не могла часто говорить с Мэди.

Чтобы выйти на пляж, нужно долго идти по узкой тропинке между бетонными заборами, переступая пластиковые бутылки и запревшие от влажного воздуха ямы. Когда мы вышли из тоннеля, я сразу увидела, что океан беспокоен, он обдавал грязный берег серыми волнами, никто не купался в нем, только зашедшие по колено в воду, к нам спиной стояли женщины. Их тела колыхались от ударов воды, они стояли, не подобрав сари, розовые, салатные, малиновые, синие, и все как одна держали руки под козырек, любовались океаном. До нас доносились их голоса. Иногда, когда на них надвигалась большая волна, они, в преддверии встречи с ней, восторженно визжали и хватали друг друга за полы одежд. Когда мы возвращались в город, женщины уже выходили из воды. Мы увидели их лица, они были налиты довольным покоем, и одна даже помахала нам розовой ладошкой.

На небольшом возвышении несколько индийских подростков с алюминиевыми банками в руках, они пьяны. Когда они заметили нас, один из них снял тапок с ноги и бросил в одного из парней, тот перенял игру. Вольфганг говорил, что пьяные индийские подростки страшнее кобр, которых местные находят в умывальниках и душах своих домов, он говорил, что пьяные подростки хуже, потому что змеи жалят, чтобы защитить себя, а дети, так он и сказал, дети, сами провоцируют туристов и побеждают в жестоких драках. А потом избавляются от трупов мужчин и насилуют женщин. Лучше всего не встречать их совсем, или, в случае встречи, делать вид, что их не существует.

Мэди указала рукой на белого парня, он стоял в нескольких метрах от воды и курил, он заметил нас и помахал нам рукой. Подростки прекратили игру и бросили внимательные взгляды на нас, мы подошли к туристу, пожали ему руку и заговорили с ним, они отвернулись и, оставив пустые банки от виски-кола на песке, ушли.

Иностранец дал нам прикурить, из-за его акцента я не понимала, что он говорит. Я оставила их с Мэди и медленно пошла вдоль берега.

Когда Мэди догнала меня, я приближалась к рыбацким лодкам, это были вытянутые из воды весельные лодки с задранными кверху носами. На каждой из них яркими красками было нарисовано по два глаза и разинутый рот с острыми зубами. Каждая из них стояла ровно напротив соломенного сарая, таких сараев было столько же сколько лодок, и они стояли на небольшом расстоянии от воды, похоже, до того места не доходила вода, там росла трава и несколько пальм. Между лодками пахло солью и рыбой, спутанными кучами лежали рыбацкие сети. Вороны опускались на них, но, ничего не находили, тогда они брели вдоль воды, иногда хватая крабов и листки водорослей. Другая стая птиц неподвижно висела в воздухе между пальмами над горизонтом, сильный ветер не давал ей сдвинуться с места. Видно было, как птицы машут крыльями, но у них ничего не выходит, только в промежутки между сильными порывами стая сдвигалась немного вправо.

Мы решили войти в воду. Мэди предложила раздеться до купальников, но я покачала головой, это опасно, здесь полно местных, тем более, солнце уже давно скрылось, было холодно от серого неба и воды.

Наутро мы вернулись к воде, на небе виднелись разметанные ветром обрывки облаков, солнце светило так ярко, что мы обе надели солнечные очки. На пляже никого не было, волны били с той же силой, что и вчера, от них и от ветра казалось, что все цвета вокруг приглушены, и даже чистое небо отдавало скорей серым, от этого солнечный свет казался холодным. Мы пошли на то место, где вечером оставались лодки, сейчас их не было на берегу, не было и сетей, только покрытые соленой коркой деревянные кильблоки, на воде недалеко от берега из-за опускающихся волн появлялись судна рыбаков. Мы расстелили платок у одного из кильблоков.

Мы долго сидели и смотрели на море. Иногда то я, то Мэди говорили «Ocean is very big water» и улыбались друг другу. Я улыбалась Мэди, но думала про себя, что это все не по-настоящему. Это был не тот океан, который я себе представляла. Это была холодная опасная бушующая вода. С белой пеной и оглушающим шумом. Эта вода набрасывалась на людей, мусор, песок, заглатывала все в себя и ничего не возвращала. Это была холодная вода. Просто очень большая холодная вода. И мы смотрели на нее уже второй день. И ничего не происходило.

Мы закурили. Рядом с нами на песок приземлилась ворона и с любопытством начала шагать к нашим ногам. «Crow», сказала я, «Aha», ответила Мэди. Отчего-то в этот момент я вспомнила детскую считалочку про сороку-воровку. Я хотела поделиться ею с Мэди, но я не знала, как перевести слово «сорока» на английский язык, а карманный переводчик остался в хостеле. И я косноязычно начала объяснять Мэди, что есть птицы, похожие на ворон, но у них белые полосы на спине и крыльях. Мэди ответила, что знает таких птиц, что они называются «magpai». И я сказала ей, что в России есть такая специальная детская игра про сороку-воровку. Именно я так и назвала, не по-английски, а по-русски, английское слово не попадало в размер русского текста. «Give me your hand», Мэди дала мне свою руку ладонью вниз, я перевернула ее и расправила пальцы. Водя своим указательным по ее ладони, я медленно начала: «сорока-воровка, кашу варила, деток кормила, этому дала» — я загнула ее мизинец. Мэди смотрела на меня смеющимися глазами и пыталась повторить, не понимая смысла моих слов: «со-ро-ка? Воро-вка?» Я кивала ей головой и добавляла «ага, cooked а porrige». «Аа! Этому дала. Дала?» — смеялась Мэди, «ага, gave some porridge to her son». Мэди рассмеялась и показала мне на промокшие спички. «go to ask fire!».


храм на севере

Холодный белый камень стремится в небо. Северные храмы белого цвета, кажутся неприступными, южные — серые и приземистые.

Мы разулись у входа, и я почувствовала ледяное дыхание мраморного пола. Перед нами вошла семья индийцев, женщина несла в руках подношения — лепестки, кусочки фруктов, кокосовые половинки, в ее волосах пахли свежие букетики цветов, мужчина держал ребенка на руках, ребенок, повернувшись через плечо мужчины, разглядывал нас. Глаза мальчика были подведены черной краской, от этого казалось, что они занимают пол лица и кругами, как вода, взволнованная камешком, расходятся от зрачка. Какая-то чужая сила смотрела на нас сквозь эти черные глаза. Русские няньки часто пели детям колыбельные о смерти, чтобы отогнать ее от беззащитных существ, индийцы же делают из детей подобие смерти или страшных демонов, чтобы их лица отгоняли беду. Такие глаза носят большие тропические бабочки на своих крыльях.

Триада женских божеств была высечена на одной из стен, по желобкам, очерчивающим их тела, мастер аккуратно провел кистью с черной, красной и синей краской. Отчего-то мне они казались похожими на джокеров из колоды пластиковых карт. В. подошел к Кали, она как будто замерла в одной из поз динамического танца и вот-вот должна была продолжить свою пляску, несущую смерть и разрушение. В. проводил по мраморной стене ладонью, и в тот момент, когда его кожа сталкивалась с рисунком, я слышала шорох. «Какая красавица, матушка моя» — шептал В., прислонившись к стене, он поочередно касался изображения стопы богини то лбом, то губами. Когда я обошла храм и вернулась, он по-прежнему стоял у ног Кали, он уже не обнимал стену с блаженной улыбкой, и со спокойным лицом перерисовывал себе в блокнот, изображение на стене.

Я попала в зеркальную комнату в глубине храма, там стояла женщина, что шла впереди, когда мы входили, мужчины с мальчиком не было рядом. Она стояла в молитвенной позе спиной ко мне. Я привстала на цыпочки, чтобы увидеть, кому она принесла свои дары. Перед женщиной стояла небольшая статуя Сарасвати, в роскошных золотых одеждах, ноги статуи утопали в подношениях. Вслед за мной в комнату вошли мужчина и мальчик, мальчик подбежал к ногам матери и отразился во всех зеркальных стенах комнаты, он повернулся к одному из своих отражений, и я увидела, как в комнате заиграло множество его черных глаз. Мне стало не по себе от того, что я нарушаю таинство их семейного ритуала, комната была слишком маленькой, я отвернулась и вышла. Я решила, что подожду у выхода, и, когда, они выйдут, зайду в комнату одна.

Я долго привыкала к блеску, окружающему женское божество, — умножающие друг друга зеркала, нежно-розовая голова богини, цветы и золото. Было ясно, почему у ее ног лежало столько цветов, богиня сама была как прекрасный цветок. Казалось, от нее исходил тонкий свет чистоты. Я услышала голоса позади — несколько женщин пришли поклониться своей покровительнице, но увидев меня, замешкались и остались ждать снаружи, было слышно, как они перешептываются, и их шепоту вторит тихий звон браслетов на переминающихся ногах. Сплавленные со светом, исходящего от зеркал и убранства богини, звуки действовали опьяняюще. Но мне было пора возвращаться к В., он мог начать злиться.


дели: моторикша

Он помог мне забраться в кабину моторикши. Ветер липкий влажный. Много военных на улице. На лице — тонкая пленка пота, она не смывается мылом. Я вспомнила, что в гестхаусе на гардине пятые сутки сохнут носки и плавки. Влага. Всюду. Я посмотрела на лицо В.. Его кожа была темной, он жил в Азии и привык к ней, как привыкаешь к слабому напору воды в душе. Он смирился с ней. И сказал, что после Катманду покрестился. Он обнял меня за плечи. И показал в сторону солдат — они не пустят нас к арке. Арку можно было увидеть сквозь дым. Она была так далеко, что не вызывала никаких чувств. Не хотелось рассматривать ее. Просто постройка в тумане, помпезная арка. «Почему нас не пускают к ней?» Вопрос не был вызван интересом, он был такой, который задают от страха замолчать, «Какой-то государственный праздник», «Ясно».

«Что сказал рикша?». «Он сказал, что повезет нас, если мы заглянем в ювелирный магазин его друга. У них у всех здесь так. Торгаши.», «Ясно. Мы ведь зайдем?», «Да, нам придется это сделать, иначе он не довезет нас до автовокзала. По его словам это как раз по пути. Но скорее всего, для того, чтобы в этот магазин попасть, нужно сделать крюк. Но мы этого никогда не узнаем. Если даже мы откажемся от услуг этого и поймаем другого моторикшу, никто не гарантирует, что магазин приятеля нового водителя не окажется где-нибудь в районе аэропорта. Мы должны посмотреть все эти побрякушки».

В магазине продавали красивое. Не ширпотреб Мэйн Базара, настоящие ювелирные украшения. Индиец с качающейся головой предложил примерить маленькое колечко с жемчужиной. Я посмотрела на В. Он отвернулся и пошел в зал ковров и медных статуй. Индиец, качая головой, сказал «Very beautifull» и, взяв мою руку, ловко стащил кольцо и вернул его в прорезь бархатной подкладки под стеклом.

На улице нас ждал рикша. Он смотрел на нас и ждал, что мы выйдем с покупками. В. ответил, что там были действительно очень красивые и хорошие предметы. И вместо того, чтобы сказать, что мы не можем позволить себе ничего, он сказал, что ему ничего не понравилось по-настоящему.

Когда мы снова сели в кабину, он низко наклонился к моему лицу и спросил, застраховала ли я свою жизнь, прежде чем поехать в Индию. Я качнула головой: «нет», потому что знала, что буду здесь с ним и верю ему. Он наклонился еще глубже. Его лицо почти касалось моего, и он сказал: «ну и дура».


дели: завтрак в кафе

В. проверяет герметичность крышки на бутылочке с водой. В шесть утра уличные кафе еще пустые. Только нищие с высунутыми языками подходят к редким гостям и показывают пальцем на черный беззубый рот. Ко второму дню учишься не замечать их, после первой недели научаешься беспристрастно дразнить попрошаек, копируя их жесты. Если дашь монетку одному — будешь еще долго идти по улице в окружении группы стариков, детей и калек, которые в разнобой кричат: «Miss!Мiss! give me money, please! Give me money!»

«Что ты заказала себе?». «Ананасовый свежевыжатый сок и кашу». «Зачем ты заказала сок? Ты хоть знаешь, какими руками они его выжимают? Нужно заказывать либо горячее, либо упакованное». «Хорошо, я больше не буду заказывать себе сок».

Я встречала в кино и в книгах такое. Двое путешествуют по Азии или Африке. Один из них брезглив, и, почему-то брезгливый всегда умирает в ужасных условиях на низких матрасах или на больничной койке, облепленный мухами и влагой.

«Почему ты так несправедлив? Ведь ты знаешь, что самое важное — это довериться, ты сам всегда говорил это. Помнишь? Довериться — это прыгнуть, помнишь? Прыгнуть и не бояться, вообще ничего не бояться».

«Спроси о прыжках вон у того типа» — В. указал на приклеенный к столбу лист с объявлением о пропавшем пару месяцев назад человеке. Там была фотография. Молодой белый. Его искали мать и сестра. Они предлагали немыслимые для Индии суммы взамен на любую информацию о пропавшем.

«Его тело сейчас разлагается на камнях где-нибудь в горах Южной Индии, кто знает. А птицы съели его глаза. Этот исход самый удачный, Я имею в виду несчастный случай — поскользнулся на камнях, упал в ущелье, сломал шею, мгновенная смерть. Но скорее всего его просто убила местная банда, а потом его расчленили и покидали в разные городские водохранилища. Помнишь, сегодня мы проходили сточный пруд? Там и лежит кисть его руки, с той самой татуировкой, которую родственницы любезно описали».


тируваннамалай

В. спросил меня, по-прежнему ли я хочу увидеть океан. Я кивнула ему, мы курили на лестнице, В. сидел, прислонившись к розовой стене, его кожа, уже ставшая бурой от долгой жизни в Азии казалась настолько реальной на фоне этой стены, что мне непременно хотелось его целовать. Я любовалась им и не могла подойти ни на шаг. Я ответила ему, и в голове мгновенно размоталась лента воображаемых событий — вот мы с В. едем на автобусе, горячий воздух бьет в лицо, потом берем моторикшу, он привозит нас в маленькое селение, спрятавшееся в пальмах. Мы снимаем небольшую хижину у местных, там есть медный уличный умывальник и соломенный забор, и идем смотреть океан, океан невозможно красив, В. берет в ладони песок и пересыпает его в мои, ветер сдувает крошки песка и шлейфом относит их в сторону.

«Ты можешь поехать с Мэди», «Да, я уже думала об этом, пойду, поищу ее, должно быть, она в храме или чайной». Я встала, подтянула ремень поясной сумки и побрела искать Мэди. Я знала, что ее нет ни в чайной, ни в храме, что днем Мэди занимается йогой со своим учителем, и что если я хочу все-таки найти ее, я должна через четыре часа прийти в чайную у храма. Но это только через четыре часа, когда начнет темнеть. А сейчас полдень, тяжелый влажный воздух стоит и не колышется. Большая муторная тишина замерла над городом. Все ждут, когда солнце начнет клониться к горизонту, и станет немного легче доживать этот день. Есть одно место, где можно ждать бесконечно — храм. Там среди черных алтарей можно сесть у стены и ждать. Или пойти в новый храм, в его зале, где проводят службы — белый мраморный пол, он прохладный, на нем можно растянуться и дремать под рокот гуляющих павлинов.

Я решила, что терпеливая прогулка через околицу до храма, стоящего через дорогу, — лучший способ отвода глаз и возможность утомиться так, чтобы сразу заснуть, когда я все-таки доберусь до храма. Я шла по сухой дороге мимо бетонной траншеи, откуда подымался резкий запах мусора и мочи. Один индиец долго шел мне навстречу, он шел босиком, и его белая набедренная повязка переминалась из стороны в сторону, он, проходя мимо, заглянул мне в лицо, когда наши глаза встретились, я улыбнулась ему, он же поднял руку с растопыренными пальцами вверх и выкрикнул, показав свои редкие крупные зубы: «Hi! miss!». Через мгновение я обернулась, чтобы проводить его взглядом, мужчина свернул с дороги и, встав у обочины, стал мочиться в траншею.

В воздухе стоял запах гари, похоже, утром ветер был с гор, в низину города занесло дым с погребальных пепелищ, я вдохнула и представила, как в мои легкие вместе с воздухом и пылью стремительно метнулись крохотные частицы мертвых тел.

Я шла переулками, как и всегда в это время дня, на улицах не было никого, только стая собак пробежала мимо, худые и грязные псы не обратили на меня внимания, только подняли столб пыли и остановились у сваленной в кучу гнилой папайи, собаки потрогали носами развалившиеся плоды и отправились дальше.

Через пару кварталов я вышла на узкую тропинку между храмовой оградой и трущобами. Здесь было много тени, у подножия горы росли деревья, и жизнь кишела даже в самое жаркое время дня — босые дети играли в зацветших лужах, по узкой дороге жестяным колокольчиком гремела корова, она шла мимо домов и засовывала голову в каждое открытое окно. Из некоторых окон раздавался женский крик, и видно было, как хозяйки руками выдавливали коровью голову обратно на улицу, тогда корова отряхивала голову и шла дальше. Иногда она вытаскивала голову сама и отправлялась дальше, жуя что-то на ходу. Кто-то из хозяев угощал ее хлебом или фруктами, но чаще всего корова брала с подоконников и столов оставленную по неосторожности еду.

На пороге одного из домов сидела взрослая женщина, она была одета в розовое сари, ее босые ноги твердо стояли на бетонированной площадке, которая располагалась по периметру дома. Нижняя часть ее одежды провисала между ног густыми складками, на одном из колен женщина держала дощечку с листком, а на другом исписанный листок. Женщина вся согнулась и напряженно выводила буквы. Она была так увлечена своим занятием, что даже не заметила меня, наблюдавшую за ней. Иногда она отклонялась от своего письма и, покачивая головой, любовалась листком.

Я знала, что через метров сто появится дверь для входа в храмовый двор, однажды дверь закрыли до того, как я успела спуститься со священной горы, мои сандалии остались в храме, и я босиком шла вдоль забора и хижин, чтобы выйти на главную дорогу. Днем этот участок не казался враждебным, но в ту ночь на меня напала свора собак, и мужчина индиец на пару с пожилой женщиной отгоняли их от меня. Когда им удалось камнями и криками испугать бродячих собак, мужчина провожал меня до дороги, и я, трясущимися от испуга губами проговаривала каждую минуту: «намастэ, намастэ, намастэ». Я шла босая и напуганная по неосвещенному кварталу, всюду мерещились тени людей и животных.

Там, где заканчивался храмовый забор, начинался пустырь с растущим на нем единственным старым деревом, это дерево — излюбленное место нищих, коров и обезьян, под ним понаставлены лавки разных размеров, и в тени дремлют бродяги, все та же корова достигла в своем медленном путешествии дерева, остановилась и долго смотрела на него. Обычно коровы приходят к дереву чесать бока и лежать в тени, но сегодня к стволу было никак не подобраться — все вокруг было уставлено лавками, там, где было свободное место, люди лежали на земле, подложив под голову локти. Корова отвернула голову от дерева и увидела за ним бетонные ступени, ведшие к непроточному, окованному бетонной рамкой озеру. На ступенях по колено в воде, женщина стирала какие-то поблекшие тряпки и здесь же расстилала их для сушки. Корова неуклюже спустилась по ступеням к воде, с каждым ее шагом ее медный колокольчик отрывчато звенел. Когда корова подошла и наклонилась к воде, женщина бросила свою тряпку на широкую ступеньку и, сделав несколько шагов, приблизилась к животному, она положила свою ладонь на вспухший коровий живот, прикрыла глаза, и что-то прошептав, коснулась этой ладонью своего лица. После чего женщина поклонилась пустоте перед собой и вернулась к стирке. Корова, не обращая на нее внимания, пила из водоема, а напившись, поплелась по направлению к сгрудившимся на обочине дороги кафе.

Прошло полчаса. Полчаса с того момента, как я вышла искать Мэди. В моем распоряжении еще три с половиной.

Я села на одну из ступенек и начала наблюдать за женщиной. Она тщательно трясла в воде своими тряпками, от ее рук поднималась волна, и вода вокруг пенилась от резких движений. Но я не понимала толка этой стирки, весь сток редких дождей, собирающий на своем пути окислившуюся мочу, трупы крыс и все, что может попасть в бетонные траншеи за сухое время года, все это попадает в водохранилища. Коровы мочатся на ступени, их испражнения стекают в воду, нищие умываются в них по турам. Вольфганг говорил мне, что в таких водохранилищах часто находят расчлененные трупы белых туристов, и еще, что каждый, кто боится встретить кобру, не ходит близко с этими водоемами, часто трещины в бетоне над водой змеи используют в качестве своих гнезд. Однажды ночью мы с Вольфгангом сидели у этого озера, все чайные уже были закрыты, мы пили воду из пластиковой бутылочки и курили биди. Вольфганг начал рассказывать мне о своем доме, я внимательно вслушивалась в его немецкий акцент, в эту минуту в нескольких шагах от нас к воде спускался белый парень, Вольфганг замолчал, и мы оба начали следить за ним. Парень достал из маленького рюкзачка смятую тряпку, расстелил ее на ступени и, сложив всю свою одежду рядом и вошел в воду по колено, а после нырнул с головой. Вольфганг тогда медленно проговорил что-то типа — я тридцать лет живу в Азии, но ни разу не видел, чтобы белый купался в этом болоте, парень либо рехнулся, либо он просветленный. Тем временем голова парня вынырнула на середине водоема, от нее шли светлые отражающие огни фонарей круги, он еще несколько раз погрузился с головой в воду и поплыл обратно к своей одежде. На ступенях он вытерся, обернул голову тряпкой, оставленной на ступенях, и, подхватив свою одежду, босяком скрылся за углом храмового забора. Вольфганг чертыхнулся, сначала по-немецки, потом по-английски и, потрепав меня по плечу сказал: «it is holly shit». Мы молча курили и смотрели на черную зловонную воду. Только минут через десять Вольфганг задумчиво проговорил со страшным немецким акцентом: «fucking India. It’s a place that changes everything. If you think that it is a fanny place for young interesting people, You’re wrong. It’s an awful place». Мы еще немного помолчали и разошлись по гестхаусам, на прощание Вольфганг пожал мне руку.


тируваннамалай: у чайной

В восемь вечера в городе отключат свет, поэтому все жители — мужчины индийцы, нищие, туристы, коровы и обезьяны собираются у маленьких чайных с выставленными наружу, в освещенный фонарем круг, лавочками и засиженными липкими пластиковыми стульями. За час до темноты можно выпить чаю и встретить знакомых. Женщины здесь — только белые туристки, индианки не появляются в публичных местах вечером, если, конечно, они не нищие.

Я увидела Мэди в компании француза. Было видно, что он здесь давно, запекшаяся на солнце кожа отливала темной бронзой, тело было расслаблено и несколько напоминало извивающуюся плеть — настолько он был гибок и текуч в своих движениях, на бедрах болтались запыленные шорты «найк», в некоторых местах они были протерты и не залатаны, на его тощий живот свисала горсть четок рудракш. Мэди обрадовалась мне и, подала небольшой узкий стаканчик с чаем, я поблагодарила и отхлебнула горячего острого от имбиря и молока напитка. Этот парень оказался выше меня на пару голов, а Мэди — так на все три головы. Его же голова была огромного размера, и он водил ею как змея, при этом, все его тело двигалось плавно, как бы работая на то, чтобы голова ровно передвигалась в пространстве. Он изогнулся так, что наши лица поравнялись, я увидела, какие светлые у него глаза, русые выгоревшие на солнце волосы были собраны в маслянистый узел надо лбом. Он качнул своей головой на длинном теле, и пучок надо лбом затрясся. Парень долго всматривался мне в лицо, а потом внезапно расхохотался, схватил меня за плечи своими руками-ветками и закричал на всю улицу: «you’re like Kali! You’re death lady. You must go with me!»

Мэди, смеясь, старалась отлепить от меня француза. Она говорила ему, что я русская, и что я не тусуюсь. Тогда парень выпрямил спину, отодвинул от меня свое большое лицо, резко повернулся направо и, как ни в чем не бывало, направился бодрым шагом к одному из индийцев. Там он сел на лавку и, наклонившись уже над головой индийца, начал что-то говорить на смеси английского и хинди. Индиец внимательно кивал головой.

Я достала из кармана электронный переводчик и быстро набрала и передала ей электронное устройство. На экране было предложение поехать завтра на океан. Мэди радостно закивала мне и спросила, знаю ли я, как добраться до в покачала головой. И мы вдвоем обратились к тому индийцу, с которым минуту назад говорил француз. Француза уже не было на лавке, он сидел на земле и держал руками голову бездомной собаки. Собака покорно стояла рядом и принимала ласки, парень мотал прижатыми к ее голове руками из стороны в сторону, губами прикасался к мокрому носу, было видно, как он набирал в легкие воздуха, а затем вдувал его ей в нос. Она отскакивала от него, но не убегала, он чесал ей за ухом, и она виляла хвостом.

Мэди присела на место француза около пожилого индийца и, обратившись к нему по имени, спросила, как нам добраться до океана. Индиец поднял свои розовые ладошки тыльной стороной наружу и затараторил на индийском английском, иногда он жестами показывал направление пути. Мэди кивала и улыбалась. Мэди вообще всегда улыбалась, она рассказывала, что в Лондоне у нее свои маленький бизнес — по утрам она возит фургончик с кофе-машиной по улицам и продает кофе, она решила заниматься этим после того, как закончила философский факультет Лондонского Университета. Иногда я гадала, отчего она улыбается — от того, что ее работа — это улыбаться прохожим, или от того, что она просто улыбчивая девушка. Мне нравилась Мэди, с ней было легко и ее не пугало то, что я плохо говорю и понимаю по-английски. Она решилась ехать со мной на океан.

Мэди вернулась и сказала, что добраться до океана очень просто. Но местные говорят, что по вечерам там лучше не высовываться из гестхаусов, это Юго-восточная Индия. Я знала, что там, где есть океан и нет храмов, процветает туризм, а значит, продается алкоголь, который в религиозных центрах недоступен, у воды было небезопасно. Вечером В. сказал мне, чтобы я была аккуратней и не оставляла Мэди. Сегодня он ходил в город и подрался с подростками, которые набросились на его белую собеседницу и начали задирать ей юбку. Я видела, с каким волнением В. рассказывал об этом. И понимала, что значит для него его новая знакомая. «Почему ты так смотришь на меня в упор?», я ответила, что я вижу его лицо, и понимаю, что он влюблен.


утро

Около пяти утра город начинает жить — все начинается с первой повозки, и одиноких выкриков погонщика грузовых мулов, эти резкие бросающиеся в эхо звуки, как снежный ком обрастают шумом города — разговорами и зазываниями уличных торговцев, мычанием коров, стуком копыт. Кажется, если тихо лежать и прислушиваться, можно разложить эту картину звуков на партитуру, иногда — даже слышно, как две босые ноги нищего тихо касаются асфальта, и он поет, возводя к небу руки с грязными длинными ногтями.


дорога

Мы сели в кабину рикши, и Мэди протянула мужчине замусоленную купюру, она сказала ему, чтобы он вез нас на автовокзал. На площадке среди автобусов и автомобилей мы разыскали свой автобус, он только заехал на платформу и начал тормозить, вокруг него уже толпились местные, они один за другим забрасывали тюки и перемотанные тряпками корзины через окна автобуса, а затем спокойным шагом подходили к входу. Мы поднялись в салон и переглянулись — все сидения были заняты, это можно было понять по тюкам, лежавшим на всех местах. Несколько мальчишек школьников, увидев нас, встали со своих мест и знаками пригласили нас сесть на их места. Сначала мы отказывались, качая головой, но мальчики продолжали стоять рядом с сидениями и ждать когда мы сядем на них. Мы снова переглянулись — впереди была четырехчасовая дорога, утомительная и душная, и мы сели на предложенные места. Мальчишки столпились на задней площадке автобуса и, мгновенно забыв о нас, начали что-то оживленно обсуждать. Наши с Мэди места оказались в разных частях автобуса, и я, помахав ей рукой, надела наушники.

В салон входили женщины и старики, они подходили к заранее заброшенным через окна вещам и садились на свои места. Рядом со мной у окна сидела полная пожилая индианка в изумрудном сари, она держала очень серьезное выражение лица, и, когда я повернулась к ней, чтобы поприветствовать ее, она степенно кивнула головой в мою сторону.

Мэди по-прежнему улыбалась, она открыла маленькую книжечку, я не могла понять, что это за книжечка — она была старательно обернута в индийскую газету. Через некоторое время уже в пути я обернулась — Мэди дремала на плече старого индийца. Сам индиец тоже спал, положив между головой и железной рамой мягкий хлопковый платок. Их головы мотались в такт движению, книжка лежала на коленях Мэди, прикрытая рукой, видно было, как на самодельной обложке образовалось влажное пятно от вспотевшей руки Мэди.

Я смотрела в окно, картинку, проскальзывающую в нем на три части разбивали две металлические скобы, прикрепленные поперек незастекленного окна. Для того, чтобы рассмотреть все, мне приходилось наклоняться и выглядывать из-за большой груди и живота индианки, она сложила свои руки на коленях и дремала.

Мимо рисовых полей, мимо белых валунов и одиноких деревьев, мимо маленьких деревень, я вижу, как в сером от испарины небе стоят тонкие облачка. Влажный воздух, пахнущий дымом и мусором, иногда неизвестным цветением, бьет мне в лицо.

Пандучерри, здесь нам нужно пересесть на рейсовый автобус, он привезет нас на океан. Мэди идет смотреть расписание автобусов, а я направляюсь к маленькой витрине, расположенной в здании автовокзала, купить нам чай. В местах, где редко бывают туристы, чай наливают в маленькие рюмочки, он густой, сваренный на жирном молоке. Женщина в чайной, когда я обещаю заплатить больше, если она нальет мне полные рюмочки, не понимает меня, берет две десятирупиевые купюры и закрывает створку кассового окна, и я остаюсь с двумя картонными стаканчиками, которые и на половину не наполнены чаем. Там, где есть туристы, существует позиция doubletea, это все тот же чай, но менее жирный и в высоком двухсотграммовом стакане, по желанию покупателя в него можно добавить специи и сахар, на вокзале никто не станет церемониться с нами, и я иду с этими чашечками к Мэди. Мэди говорит, что наш автобус придет через полчаса, и я предлагаю покурить, мы ставим наш чай на лавочку под козырьком автовокзала и закуриваем, я оглядываюсь. Вокруг — сухие бесплодные степи с блеклыми травами, в центре дорожной развилки и платформы одновременно, небольшой островок земли, он загроможден картонными коробками и пластиковыми бутылками, на самом краю стоит низенькая лавочка. Я указываю на это место Мэди, Мэди смеется и говорит, что солнце жарит так, что если отдыхать на той лавочке, можно запечься.

Индиец в форменной одежде сотрудника автостанции приближается к нам, он смотрит на нас, и мы улыбаемся ему. Мужчина останавливается и показывает на знак запрещающий курение на территории станции, он говорит, что нас оштрафуют, если мы не прекратим курить здесь. И я показываю Мэди ту самую лавочку у груды коробок, Мэди смотрит туда и отчаянно роняет голову себе на грудь, «fuck!» , шепчет она. Мы плетемся через широкую дорогу с сигаретами в зубах, рюкзаками и стаканчиками в руках.

Издалека эта площадка не выглядела такой вонючей. Когда мы оказались на ней, почувствовали запах испорченной еды и окислившейся мочи. Я знаком показала Мэди, что мы можем докурить и пойти обратно, Мэди поставила на лавочку свой стаканчик с чаем и принялась завязывать шнурки, я поставила свой рядом и помогла Мэди держать ее рюкзак. Резкий порыв тяжелого горячего ветра разом сдернул наши стаканчики на землю, и они покатились с глухим стуком, разбрызгивая белесую жидкость. Мэди подняла голову и сморщила нос.


тируваннамалай: знакомство с Вольфгангом

Мы прибыли в Тируваннамалай рано утром, на автобусной площадке толпились мужчины, они предлагали жилье прибывшим туристам. Один из них подошел к нам и предложил хорошую цену — немного дороже, чем в Дели, но он сразу сказал нам, что это не отель, а комната в большом хозяйском доме. И мы последовали за ним. Индиец показал просторную чистую комнату, с душем и унитазом, мы решили, что нам незачем смотреть другие дома, лучшего варианта быть не может — через дорогу храм и несколько чайных, хозяин сказал, что в ста метрах от дома расположен супермаркет и небольшой рынок.

Под потолком, вентилятор-лампа, как и во всех индийских домах, лопасти медленно прокручиваются, их подталкивает воздух, поступающий из затянутых москитной сеткой окон. В. подошел к кровати и резким движением стянул матрас на пол, под матрасом на панцирной сетке оказалась доска. «Ишь ты, повезло», сказал он себе под нос, В. вытащил свою простыню из рюкзака и постелил на доску. Это значило, что теперь мы спим в разных местах. Я покорно постелила свою простынь на сброшенный матрас.

В. достал из рюкзака маленький электрический чайник на две чашки. Мы выпили чай, и съели купленные по дороге пресные чапати.

«Нас ждет Вольфганг» — сказал он резко и начал собираться для выхода в город.

Мы встретились с низеньким в гавайской рубашке и маленьких стеклянных очках немцем. Вольфганг молча пожал мне руку. На его локтях и предплечьях синели вытатуированные змеи и львы. Вольфганг увидел, что я смотрю на его руки и, приподняв оба рукава, чтобы я лучше рассмотрела их, объяснил, что несколько месяцев жил с группой отшельников-тантристов на островах, эти татуировки — часть их духовной практики, они наносят их особенным болезненным способом, распарывают кожу и специальной деревянной иглой загоняют под нее пигмент. Я показала Вольфгангу свои татуировки, и немец снисходительно улыбнулся, сказав, что мои татуировки — это стерильные побрякушки. Рисунки на его кожу наносились в джунглях, он растянул кожу на руке и показал, в некоторых местах под нее попали крупицы земли. Вольфганг внезапно рассмеялся и спросил меня, знаю ли я, что такое Кундалини, я утвердительно кивнула, и Вольфганг ребром ладони стукнул себе по груди, как бы показывая, где находится его Кундалини. Я улыбнулась ему, не зная, что ответить, похоже, я должна была иметь это в виду.

Тируваннамалай — духовная родина Вольфганга, он сказал, что поведет нас показывать город. В. попросил его показать нам место, где мы можем недорого позавтракать. Мы обошли около пяти заведений, в которых В. на входе открывал меню, все кафе, говорил он, дороже, чем в Дели и попросил Вольфганга показать нам дешевое. Вольфганг снова рассмеялся и сказал, что раз мы хотим поесть дешево и сытно, он покажет нам самое лучшее место в городе. Место, где обедают и ужинают местные, где не бывает туристов, и не бывает выбора.

Вольфганг повел нас мимо храма, и через несколько минут мы свернули с главной дороги вглубь переулка. Практически сразу мы оказались у небольшого двухэтажного светло-зеленого здания, обе двери — главная и боковая были распахнуты, из них с порывами ветра выносило посеревшие полотна, на окнах с москитной сеткой не было стеклянных створок. Мы вошли. Небольшое помещение было разделено несколькими длинными столами, на каждом из которых стояли металлические семилитровые ведра с торчащими из них поварешками. Сидящие за столами индийцы подняли головы от риса, Вольфганг подал нам знак, что не стоит быть приветливыми и милыми. Он спокойно, не обращая внимания на взгляды, прошел мимо столов и оказался у невысокой стойки, за стойкой стоял мужчина, Вольфганг показал ему три пальца и мужчина скрылся за стойкой. Когда индиец вернулся, в его руках были три плоские железные миски с горками ослепительно белого риса, каждую венчала воздушная кукурузная лепешка. Индиец протянул миски нам, я отметила про себя, что одной порции хватило бы и на троих, затем индиец нагнулся, и из-за стойки появилась вытянутая рука с тремя железными стаканами, и, наконец, он достал откуда-то три пальмовых листа. Вольфганг сказал нам, что каждый теперь должен ему по тридцать рупий, он заплатил за нас. Тридцать рупий за обед, я вспомнила цены на чай и яичницу в кафе, каждый раз мы платили не менее ста пятидесяти, и тут же перевела на рубли, тридцать рупий это примерно пятнадцать российских рублей.

Вольфганг сделал приглашающий жест, и мы, взяв все это, последовали за ним. Немец сел за стол, где стояло больше всего ведер. Все столы были затянуты тусклыми, кое-где отошедшими и оголившими свое коричневое затасканное нутро клеенками. Их наскоро протирала женщина, оставляя жирные разводы, женщина собирала в тряпку упавшие на стол кусочки моркови и перца. Пахло чем-то горячим и очень острым. Вольфганг, раскрасневшийся уже от одного вида еды, начал показывать нам, как правильно есть рис.

На столах стояли кувшины с водой, Вольфганг признался, что не знает, откуда берут эту воду, и добавил, что лучше об этом не думать. Он налил в железный стаканчик воды и, намочив в нем пальцы, спрыснул пальмовый лист, затем он размазал воду по листу, и теми же пальцами захватил горсть риса со своей тарелки. Мы повторили за ним, Вольфганг привстал и заглянул во все ведра, стоявшие на столе, он показал — в левом из них, самом полном была ядовито-красная жидкость, в ней плавали стручки перца чили и еще каких-то овощей, он сказал, что этот соус самый хороший и полезный, потому что самый острый. Он налил поварешку из этого ведра в рис, лежащий на пальмовом листе и начал перемешивать пальцами и класть комочки покрасневшего риса в рот. Я спросила, в каком из ведер самый неострый соус, Вольфганг посмотрел на меня и заявил, что я обречена, кишечная инфекция идет за мной по пятам, и догонит меня, если я не научусь есть самое острое блюдо из предлагаемых.

Я привстала и заглянула во все ведра — по цвету можно было понять, что желтые и белесые жидкости это как раз те, в которых нет чилийского перца, но я решила послушаться Вольфганга и зачерпнула самый красный соус.


гора

Мы поднимались на гору, каменная тропа то полого шагала плоскими плитами, то утончалась и ныряла в кустарники и деревья. В животе и во рту жгло от острой еды, вода кончилась сразу. Вольфганг шел первый, каждые десять минут пути он останавливался и поворачивал к нам свое красное блестящее от пота лицо, он предлагал перекурить или же рассказывал какую-нибудь историю о местных. Мы медленно поднимались, и вид с горы ширился. Во время одной такой передышки Вольфганг указал нам на скопление возвышенностей за пределами города, и сказал, что там живут отшельники, они тантрики. Их практика заключается в укрощении своей сексуальности, они делают это не только на духовном уровне, Вольфганг нагнулся и поднял длинную палку с земли, они делают это в прямом смысле. Представьте, сказал он, эта палка на самом деле — острое лезвие, и вы, пройдя ряд инициаций, берете свой пенис и накручиваете его на эту шпагу, вы не чувствуете боли, вам все равно, вы оттягиваете шпагу, на ней остается ваш член, и шпага не ранит, не режет его, а все потому, что вся энергия содержащаяся в теле практика, находится вот здесь, и Вольфганг указал концом палки на грудь, затем на макушку. Он закурил, облокотившись на большой камень, и прикрыл глаза.

Я шепотом спросила у В., есть ли там, наверху, вода, В. пожал плечами. Иногда нам встречались поднимавшиеся и спускавшиеся туристы и местные, на обочине старики продавали четки и благовония. На первой ровной площадке, примерно в тысяче километров над городом, толпились и фотографировались люди, некоторые покупали бананы у мальчика, сидевшего на деревянной лавочке, он продавал их, чтобы у туристов была возможность покормить обезьян. Я купила один банан, и на меня тут же напала банда наглых обезьян, они даже не дали мне почистить его, вырвали из рук и уволокли на дерево. Вольфганг наблюдал за этим, и когда я осталась без банана, подошел и похлопал меня по плечу, сказав, что-то в духе, того, что в Индии все одинаковые — и люди и животные, все хотят вырвать у тебя кусок, даже если ты хочешь из благородных побуждений накормить нищих, они нападут на тебя и растерзают твой кошелек. Но, в целом, заключил он, здесь никто не бедствует, это все байки колонизаторов, здесь в принципе нет такой категории как беда и несчастье. Поэтому, если я хочу покормить нищего, мне нужно подумать о том, хочу я сделать доброе дело, или просто полюбоваться на свои белые руки, которые не боятся испачкаться о нечистоты и бедность.

Я сфотографировала город с высоты. Отсюда былопросто понять, как он устроен — в центре большой городской храм, не тот, который стоит около нашего дома, наш храм, храм неоведантистов, а храм городской с обширными садами и сложным архитектурным комплексом — был храмом шиваитов. От храма лучами шли дороги, а из-за храмового комплекса была видна торговая площадь. Город пылился и вместе с дымкой до нас доносились гудки машин, мычание коров и шумы ремонтных работ.

Вольфганг сказал, что это только начало, и теперь мы пойдем в пещеры — все со смотровой возвращаются в город, а мы станем подниматься выше, чтобы посетить места, где отшельники медитировали в течение нескольких десятков лет.

Наступал полдень, солнце вдавливало в горячий камень и сухую землю, В. снял майку и шел в шортах, я не могла ни снять с плеч платка, ни завернуть штанов — в святых местах женщинам запрещено оголять руки и ноги. Однажды во время пуджи, когда я шла в череде верующих вокруг алтарного камня, сзади меня догнала женщина туристка и гневно прошептала мне, что я не должна оголять щиколоток, тогда я вышла из хоровода и опустила подвернутые брюки.

Вольфганг по-прежнему шел впереди, на его гавайской рубашке расплылись мокрые пятна. Он остановился на узкой развилке и указал на дорожку, ведущую направо и упирающуюся в проволочный забор, за забором тропинка продолжалась, но она не огибала гору, как та, по которой шли мы, а резко взбиралась между отвесных камней. Немец сказал, что эта тропа ведет прямиком на вершину горы, Аруначала является физическим воплощением Шивы, когда-то она была столпом света, который по просьбе богов стал горой. Уже несколько лет вход на гору закрыт, потому что подъем небезопасен, некоторые гибнут под каменными лавинами, а те, кто добираются, а они добираются, даже несмотря на ограничения, возвращаются оттуда другими или, и Вольфганг загадочно улыбнулся, вообще не возвращаются. Одна немка, продолжил немец, моя знакомая, практиковала медитацию и йогу, сама была духовной наставницей, мы познакомились с ней лет двадцать назад в Тайланде. Она несколько раз поднималась на гору, сначала одна, потом со своими учениками, так вот, когда они только поднялись в последний раз, она громко рассмеялась и упала замертво, ученики видели вспышки света вокруг нее, когда она испускала дух. И Вольфганг рассмеялся сам и закурил. Я посмотрела в сторону крутой каменной тропы и представила, как несчастные ученики спускали тело своей наставницы, и обратилась к Вольфгангу с вопросом, была ли у этой женщины страховка. Вольфганг не слышал меня, он смотрел куда-то внутрь себя, В. сидел на землю и тоже думал о чем-то, на их лицах блуждали улыбки, мне было не по себе от этих улыбок, в них было что-то потустороннее и одновременно отчаянное. Я отвернулась от мужчин и тоже закурила.


пещера

Вольфганг привел нас к деревянному навесу, пристроенному к углублению в скале, крылечко и навес были расписаны яркими красками, рядом стояли клумбы с растениями, по крикам, доносившимся откуда-то сверху, можно было понять, что здесь живут обезьяны. У порога несколькими рядами стояла обувь. Мы тоже разулись и вошли. В душной глубине пещеры дымили благовония, за тем, чтобы они не переставали куриться следил пожилой индиец. В центре низкой залы в полумраке стояло что-то большое, полукруглое, накрытое красным полотном с оранжевой потертой бахромой, Вольфганг просеменил к этому объекту на согнутых ногах, и положил обе руки на него, затем прикоснулся лбом и губами. В. повторил за Вольфгангом, после церемонии приветствия оба они сели в позу медитации и закрыли глаза. Когда я привыкла к темноте, и смогла прикоснуться к объекту, оказалось, что это большой камень, от него пахло благовониями и фруктами, святой камень умащали каждое утро и приносили ему дары. Вокруг камня по кругу сидели мужчины, в основном индийцы, все они сидели с закрытыми глазами и медитировали. Я села вместе со всеми в круг и начала разглядывать людей, некоторые из них бормотали мантры, кто-то спал и на всю пещеру раздавался приглушенный храп, один из мужчин постоянно кашлял.

В пещере было влажно и душно, запах человеческих тел смешивался с запахом благовоний и огня, я вышла. В ярком свете солнца на лавочке под деревом сидел смотритель, я спросила у него воды, и он, взяв мою бутылку, скрылся за крыльцом, он вернул бутылку полной теплой мутной жидкости. Когда В. и Вольфганг вышли, я показала им воду, они сморщились и покачали головой. Эту воду нельзя было пить. Только полоскать рот, но даже рот полоскать ею было опасно, тогда В. и Вольфганг смочили ею головы, а я пропитала наплечный платок, и мы продолжили подниматься по тропе. Но я хотела пить, в животе горел чилийский перец, было два часа дня, и солнце продолжало палить. Мокрый платок высох мгновенно, и я уже была готова выпить ту мутную жидкость, которой с нами поделился смотритель пещеры, но В. уже давно израсходовал ее на свои шорты.


в городе

После путешествия наверх, мы долго спускались по каменным лестницам, расположенным на восточном склоне горы. «У подножия живут самые бедные», сказал Вольфганг, когда мы завидели толпу босых ребятишек, бегущих к нам, Вольфганг указал мне на мою поясную сумку, тем самым предупредив, что лучше ее снять и взять в руки. Меня обступили дети, они тянули к моему лицу свои руки с маленькими пухлыми розовыми пальчиками, каждый из них прикоснувшись к моей голове, отводил руку так, чтобы я могла ее видеть, и жестом показывал, что хочет от меня монету. Я вынула из сумочки несколько рублевых монет, и дала детям со словами «русские деньги». Те, кто получил монетку, отбегали на несколько шагов и воровато заглядывали в свои кулачки, когда дети обнаружили, что я даю им иностранные деньги, на которые здесь ничего не купишь, и, по сути, я дарю им бесполезные сувениры, дети начали гневно кричать, лица их переменились. Теперь это не были восторженные лица, это были требующие разъяренные рожицы. Я в растерянности пыталась отталкивать их хваткие руки от себя и своего кошелька, но у меня ничего не выходило, их было слишком много, они были маленькие ловкие воришки. Мои руки, с силой сжимавшие кожаную сумочку посинели от напряжения, мне было страшно. Вольфганг наблюдал за всем в нескольких шагах, и, наконец, когда я уже не могла сопротивляться, растолкал мальчишек и выдернул меня из кучи детских тел.

Мы вышли к городскому храму, стены его ограды были настолько высоки, что загораживали полнеба, они были украшены высокими пирамидами с лепниной и маленькими окошками. Я никогда в жизни не видела таких больших храмов, как этот, и мне непременно хотелось попасть внутрь, рассмотреть его устройство, но В. сказал, что если я хочу попасть в храм, то я могу сделать это самостоятельно, а сейчас мы идем есть. Мы добрели до нашего квартала и, когда Вольфганг спросил, хотим ли мы повторить опыт обеда и поесть за тридцать рупий огненного риса, мы с В. покачали головами.

Вольфганг привел нас в кафе на крыше частного жилого дома, которое держит и обслуживает семья-владелец, это частая практика, сказал Вольфганг, они сдают комнаты, кормят тебя, и, если нужно, сделают массаж, если ты, конечно, заплатишь. Это было открытое кафе под бамбуковой крышей, вокруг низких столов были разложены соломенные пуфики для лежания, мы заняли стол с висящими вокруг него гамаками. Девушка в шелковом сари принесла нам пепельницу и меню.

В. выпил свой чай и, поднявшись из гамака, сказал, что ему нужно прогуляться одному. Мы с Вольфгангом кивнули, и каждый занялся своим делом, я включила электронную книжку, Вольфганг закурил, хорошенько оттолкнулся ногами от пола, отчего его гамак сначала резко раскачивался из стороны в сторону. Крепления страшно скрипели под потолком, я показала пальцем на трос, держащий гамак, он не был предназначен для качания, Вольфганг посмотрел вверх и, лукаво подмигнув мне, махнул рукой. Его гамак качался уже медленнее и в мерном скрипе баюкал немца, Вольфганг спал, очки сползли с уха, а в пальцах дотлевала сигаретка, я аккуратно сняла с него очки и вытащила окурок. Еще некоторое время я сидела молча, рассматривая приоткрытый рот спящего немца, мне стало скучно и не по себе от того, что рядом не было В., а Вольфганг спал. Я подозвала официантку и та принесла мне счет и забрала наполненную пепельницу. Я расплатилась и вышла на душную улицу, я хотела найти В.

Я знала, что он может быть в храме, но скорее всего, подумала я, он пошел смотреть окрестности. И я отправилась вглубь жилых кварталов, на самом деле, поиск В. был для меня поводом избежать компании Вольфганга, от него мне было не по себе, и я не понимала, что больше всего меня настораживало — его тяжелый немецкий акцент, или его отношение ко всему, что нас окружает. Мне нравились его истории, но та манера, с которой он рассказывал их, вызывала у меня странное чувство, это же чувство появилось у меня снова, когда В. оставил нас наедине, я не понимала, зачем он поступает именно так, чему он хочет меня научить, или может быть, это было его очередное издевательство. Из ряда тех, которые он применял по дороге сюда и в Дели. С этими мыслями я брела по дороге между розовых и голубых бетонных заборов. Один дом не был окружен забором, и я остановилась, чтобы рассмотреть его, оказалось, что это — католическая церковь, устроенная в типовой индийской постройке, на открытой веранде сидели три индианки, они были одеты как монахини, женщины заметили меня и помахали мне, я ответила им кивком. У небольшого магазина на ступенях, расстелив хлопковое полотно, сидел нищий, на его серо-коричневом сухом теле была только узкая набедренная повязка рыжей изношенной ткани; на шее несколькими рядами висели четки из плодов священного дерева шиваитов — рудракши; седая борода клоками торчала из подбородка, зато густые пепельные от седины волосы, свалявшиеся за много лет, были намотаны на его голову и издалека выглядели как большая чалма. Нищий увидел меня и, опираясь на палку, встал, старик поманил меня жилистой рукой, когда я подошла, он снял с шеи одну нитку четок и протянул мне, я улыбнулась, поняв этот подарок как благословление, но он резко отдернул руку и другой рукой сделал жест, который значил то, что я должна заплатить.

За спиной я услышала смех и обернулась, через дорогу во дворе дома несколько женщин сидели за выставленными на улицу столами и шили теплые ватные одеяла на ручных машинках, они наблюдали за мной и нищим, когда я встретилась с одной из них взглядами, она добродушно кивнула мне.

За спинами швей на веранде мужчина гладил белое белье и развешивал на веревки под высоким деревянным навесом, он тоже увидел меня и махнул рукой.


огни

Я оказалась на пустыре, выжженная блеклая земля была кое-где прикрыта кусками асфальта, всюду валялись пластиковые бутылки и упаковки от печенья и чипсов. Я обернулась и поняла, что заблудилась, шума главной дороги уже давно не было слышно. Я старалась различить дорогу, по которой пришла сюда, но вокруг пустыря плотным кольцом стояли одинаковые дома. Тогда я пошла наугад, туда, где виднелся проход между заборами, постепенно тропинка стала дорогой, но людей по-прежнему не было, я не слышала голосов людей и даже лая собак. Я шла в тишине некоторое время, пока из проулка не вынырнула девушка, это была белая девушка с рыжими волосами, она была одета в индийские шаровары и трикотажный топ, девушка улыбалась мне и махала рукой. Мы обе остановились, и девушка спросила меня, куда я иду, я ответила, что иду в сторону центральной дороги, она ответила, что заблудилась, и что ее зовут Мэди, она из Лондона и только сегодня приехала в Тируваннамалай. Я предложила ей идти вместе. По дороге Мэди рассказала мне, что сегодня большой праздник огней, поэтому она здесь — посмотреть, как люди трижды обходят гору с зажженными огнями, она сказала, что они начинают свой путь, когда солнце начинает клониться к востоку и заканчивают поздним утром следующего дня. Теперь мне было понятно, отчего в жилом районе не было ни души, все местные и туристы ушли к горе. По мере нашего приближения к центральной дороге, шумы становились громче, мы слышали множество гудков автомобилей, пение и музыку. Мэди улыбнулась мне и предложила вместе с ней пойти на праздник, я согласилась, но предупредила, что мой английский недостаточно хорош, чтобы вести долгие беседы, на что Мэди пожала плечами и ответила, что ей все равно, что я ей нравлюсь, этого достаточно, чтобы провести со мной вечер.

Мы вышли к главной дороге, пока я бродила по окраине Тируваннамалай, все люди стекались на праздничное шествие. Мы с Мэди подошли к кромке дороги, Мэди предложила покурить, прежде чем мы начнем наше путешествие вокруг горы, я достала конусообразную упаковку биди, Мэди зажигалку и, мы закурили. К нам тут же подошел мужчина и попросил не курить, он сказал, что во время праздников никто не курит на улицах, все воскуряют благовония, а сигареты оскверняют божество. Мы послушно затушили свои биди.

Еще не стемнело, а участники уже несли факелы и лампадки в руках. Они останавливались в своем движении, чтобы зайти в храм и зажечь свечу у священного истукана или выпить чаю. Все чайные у дороги были полны, сегодня чайные мастера и продавщицы были нарядно одеты, на их фургончиках и сарайчиках блестели пластиковые и мерцали электрические гирлянды. Мы вошли в храм, и я вытащила из сумочки маленький кусочек благовония, его мне дал приятель в Москве, он просил меня зажечь палочку там, где будет спокойно, в дороге палочка изломалась, теперь я зажигала ее кусочки в разных понравившихся мне храмах. На полу у алтаря стояла большая деревянная подставка для благовоний, по форме она напоминала ладью, она вся была полна пепла, в который люди вставляли все новые и новые палочки. Я присела к подставке, у ее края стояла небольшая свечка, зажигалка осталась у Мэди, и я попыталась поджечь свою палочку от свечи. Но мою руку, тянувшуюся к огню, остановила другая рука с намотанными на нее четками и бусами, я подняла голову, на меня смотрел садху, старец йогин. Он остановил мою руку, и, пошарив в своей суме, достал спички и поджег палочку. Я улыбнулась ему и, сложив руки в жесте благодарения, проговорила: «намастэ». Старик протянул мне руку, я взяла ее, и он повел меня в соседнюю залу храма, здесь, в темноте, освещаемой лампадками, сидели люди, они медитировали, некоторые тихо беседовали. Старик сел и пригласил меня сесть рядом с ним, я присела на серый каменный пол, он показал, как нужно сложить руки, я повторила жест. Затем он встал и, взяв меня за голову, выправил осанку, он улыбался и постоянно что-то бормотал. Дальше он показал мне, как я должна дышать, и, положив руку мне на глаза, попросил закрыть их.

Когда я открыла глаза, передо мной стояла Мэди, на ее шее болталась неизвестно откуда взявшаяся гирлянда из тряпичных цветов, Мэди сказала, что на улице уже почти стемнело, и сейчас там начинается самое красивое время.

Мы вышли на улицу, всюду в черной без единой электрической лампочки темноте плыли огни, маленькие и большие, лица людей, несших свечи и факелы, вспыхивали, освещенные, и снова пропадали. Когда мы поднялись на небольшую возвышенность, то увидели, как целая река огней плывет вокруг горы. Огненное шествие сопровождалось торжественными гимнами и радостными возгласами, иногда в толпе появлялась корова, тогда многие протягивали к ней свои ладони, и, коснувшись священного животного, целовали их. То там, то здесь у обочин дорог виднелись растянутые в честь праздника цветные тенты, под ними располагались священные камни, и сегодня вокруг камней разливались огненные озера. У каждого камня были сооружены лавки и столы для тех, кто хочет отдохнуть в пути.

Мэди купила для нас два стаканчика чая, и мы решили спрятаться в кустах, чтобы покурить и выпить чаю, мы присели на бревно и наблюдали из темноты за течением огней. Удивительно, так много людей шли по дороге, многие пели и смеялись, но казалось, что все шествие окружала глубокая тишина, и все звуки, издаваемые людьми, казались шепотом, тихим скрипом, который появляется из ниоткуда и вот-вот канет в темную большую тишину.

На фоне синего неба черной громадой выступала гора, она меняла форму в зависимости от того, с какой стороны мы видели ее, вверх по ней взбирались вереницы огоньков — люди шли по тропам на вершину горы, чтобы зажечь самый большой огонь этой ночи.

Дорога казалась бесконечной, я посмотрела на Мэди, несмотря на усталость, которую я видела в ее глазах, она улыбалась, Мэди призналась, что спала этой ночью очень мало. Мы приближались к центральному храму, который я видела днем, нам обеим хотелось в туалет, и я предложила поискать его в районе торговой площади перед храмом. Было около двенадцати ночи, в этом районе шествующие рассредоточивались по переулкам, а потом снова сходились на дороге, у них впереди была вся ночь, по традиции каждый шествующий должен был обойти гору трижды.

На рыночной площади горели огнями несколько чайных, под прилавками спали бездомные собаки, к нам подошел мужчина с пучком благовоний и предложил купить у него все по низкой цене, мы отказались. Нигде не было туалета, и когда мы сбились с ног в своих поисках, я напомнила Мэди, что это Индия, и мы можем писать где угодно. Мэди рассмеялась, но призналась, что не может решиться на это, я согласилась с ней и предложила взять рикшу, который довезет нас до дома.

Все водители под предлогом расставленных по пути к нашему району кордонов задирали цены. Наконец нам удалось уговорить одного моторикшу увезти нас за половину той цены, которую он предложил. В кабине Мэди повернула ко мне лицо и довольно улыбнулась, она обняла свой рюкзачок и опустила на него голову. Мы ехали в полной темноте, в некоторых районах города свет отключают на всю ночь. Внезапно автомобильчик выпрыгнул из темноты на освещенную площадку. Это была площадка перед большим кафе напротив нашего дома.

Мы договорились с Мэди выпить завтра вечером чай, Мэди скрылась в переулках. Я медленно пошла в сторону нашего с В. дома. Сначала я заглянула в окно, в нем не было света. И я решила еще немного посидеть на крыльце. Я слышала, как тысячи ног шагают по дороге, и видела реки огней.