RSS / ВСЕ

|  Новый автор - Елизавета Малышева
|  Новый автор - Селина Тайсенгирова
|  Новый автор - Рома Горбунов
|  Новый автор - Алексей Куницын
|  Новый автор - Кристина Пешева
|  Новый автор - Евгения Юдина
|  Новый автор - Екатерина Хиновкер
|  Новый автор - Алексей Баклан
|  Новый автор - Ксения Егольникова
|  Новая книга - Бельский Станислав. Музей имён.
СООБЩЕСТВО ПОЛУТОНА
СПИСОК АВТОРОВ

Сергей Круглов

КЕТЧУП НА ЛАВРОВОМ ЛИСТЕ

15-03-2019








КЕТЧУП НА ЛАВРОВОМ ЛИСТЕ
(заметки о литературе)




МЫСЛИ О ПОСТСОВЕТСКОМ ПОЭТИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ/ВРЕМЕНИ

Предварю вот каким замечанием: нам, живущим сегодня в России, постсоветское пространство, вообще-то,  видится вовсе не таким уж «пост»… В чём-то, конечно,  изменились реалии – политические, экономические, религиозные, культурные, но насколько изменились – внутри -  люди? Может быть, мы – всё те же, разве что, по словам булгаковского персонажа, проклятый «квартирный вопрос», который, как его установило общество потребления, так он и торчит,  испортил нас еще больше?.. Русская поэзия: что качественно нового, иного, явилось в ней в последние годы?..

Подумать об этом применительно к поэзии меня побудило и то, что в этом году я был приглашен принять участие в работе жюри  литературной премии  «Дебют», эта премия ежегодно собирает вокруг себя молодых русскоязычных литераторов. Размышляя о ситуации поэзии – и не только молодой -  в России сегодня, я не мог не вспомнить вековечную заплачку, которая то и дело кем-нибудь да озвучивается в нашем  поэтическом пространстве в течение последних примерно двух сотен лет: «Словесность русская больна! Русская поэзия в кризисе, она умирает/уже умерла, уже четверодневна и смердит!...» В 182О году Пушкин плакался Вяземскому в письме :  наш век – не век поэтов, читателей мало, и скоро мы будем вынуждены читать свои стихи друг другу на ухо… Опыт тоталитаризма, пережитый (да вот только, увы, изжитый ли?...больной вопрос…)  российским обществом в ХХ веке, придал заплачке о кризисе поэзии новые интонации. Знаменитое мнение о том. что «поэт в России больше, чем поэт», что поэт обязан быть как «творимой легендой», так и  гласом совести народа и противостоять «официозу» (в веке ХХ1-м понятие «официоз» никуда не девалось, только расширилось), ранжируя поэтов, дает повод горестно вопрошать :  «Где?! где новые Пастернак-Ахматова-Мандельштам?! где новые шестидесятники-стадионщики?!  где новый Бродский?!! и так далее? Нет их! Выродился стихотворец на Руси!». (Этот укоренившийся стереотип, увы, популярен и у молодых пишущих людей: просто в силу таких особенностей возраста, как – среди прочего – конформизм и снобизм (к счастью, особенностей, способных с опытом взросления  изживаться или преображаться, вспомним самих  себя в 20 лет!), молодые, внешне вроде бы бунтуя против поколения отцов, на деле примеряют на себя все его наряды…). 

В наши дни поэзии в России – много. Открытые границы, возможность перемещаться по миру и общаться с собратьями по перу иных стран, иных языковых культур, многочисленные журналы и поэтические фестивали, вездесущий Интернет, «великий и ужасный», дающий возможность любому сочинителю мгновенно опубликовать свои творения, получить на них  свежий отклик, как критический, так и хвалебный (или – гробовое молчание, что в нынешней ситуации относительной толерантности – тоже отклик, повод автору задуматься о качестве своих писаний…), собрать вокруг себя как зоилов, так и единомышленников, встроить поэзию в современный культурный процесс путем создания, скажем, каких-то  мультимедийных проектов, и так далее, - всё это налицо. И, по-моему, слава Богу. В поэтическом постсоветском пространстве сегодня есть всё:  поэзия гражданская и религиозная, лирика и сатира, эстрадная поэзия,  верлибр и  регулярный стих, у молодых – есть возможность читать классиков и друг друга, учиться, экспериментировать. Молодые поэты пишут весьма  технично и грамотно, - даже  такое явление, как графомания, стало сложным, насыщенным, приобрело внутри себя   уровни… Кого-то эта ситуация ввергает в уныние и скепсис, заплачки о «смерти поэзии» звучат по-прежнему, -  а меня лично всё это радует. Во-первых, потому, что за последние двадцать лет я узнал столько прекрасных поэтов (только на перечисление имен ушло бы много места в этом очерке, и делать этого я не буду – эти имена и без того известны любителям  русской словесности)!..Вот они, наши современные  великолепные  поэты, они – налицо.  Испытываешь сухость в горле от мысли, что, дескать, поэзия в кризисе? – ну так, говоря словами Маяковского, «припади и попей из реки по имени факт». А во-вторых, потому, что новые талантливые поэты вообще в принципе  не могут не появляться, какие бы новые реалии цивилизации, головокружительные достижения прогресса,  ни грозили уничтожить или изменить в корне традиционную  поэтическую культуру. Почему? Да просто потому, что в поэзии технологии стиля всегда были вещью второстепенной. А первостепенно в ней то, что поэзия в человеке – от Бога, это его врожденное свойство, корнями уходящее в первое слово Адама в раю, дар и задание Бога-Слова Своему словесному творению. Способность к поэтическому творчеству – часть образа Божия в человеке, она неистребима просто потому, что и человек, и Бог – вечны. Пока будут на Земле рождаться люди – среди них будут и поэты, и читатели; и даже когда мир поразит последняя катастрофа  и небеса совьются как свиток – найдется кто-то, кто, вслед за тайновидцем-автором «Апокалипсиса», в священном ужасе и восторге претворит в звучащие слова – славословящего ли гимна, рыдающей ли жалобы -  открывающиеся его взору грозные картины  Судного дня.

…О себе? Каково мне в постсоветском поэтическом пространстве последних двух десятков лет? Паки и паки подтверждаю: мне в нем хорошо. Просто потому, что я в нем и начал, и продолжаю писать стихи. И никто мне не запрещает делать это так, как я считаю нужным (по крайней мере, пока не запрещает;   поживем – увидим). В последние годы – особо радует, что Православная Церковь, в которой я служу, вошла, худо или бедно, в жизнь российского общества (кого-то это также радует, кого-то раздражает, ну да уж как есть, так и есть..). И на мои писания перестают реагировать как на нечто сенсационно-скандальное: вот, дескать, подивитесь,  поп, а пишет стихи (другой вариант – подивитесь, поэт, а верует в Бога и служит в Церкви). Мои читатели, умные, талантливые, чуткие к поэтическому слову, говорят со мной именно о сути моих стихов, говорят серьезно, увлеченно и со знанием дела,- а разве может быть не счастлив сочинитель, если он обрел своих верных читателей еще при жизни, не успев сгнить в гробу и закоченеть в бронзе?...
Так что – и им, читателям, и критикам, и издателям,  и времени, в котором живу, и Богу – мои поклон и благодарность.


(написано для   журнала «Poezia», Милан , 2011г., на русском яз. публикуется впервые)



ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ СТИХОВ «ПЕРЕПИСЧИК», 2008 г.




После сорока – такой возраст, когда начинаешь, оглядывая пейзаж  своей жизни, наносить на него сетки долгот и широт, вписанные друг в друга  полуовалы возвышенностей, отмечать нити дорог, обозначать топонимы,- живой пейзаж поневоле превращается в карту… Не в симулякр, нет –  эти пространства наполнены слишком  ещё горячей  кровью, эта карта – не виртуальная схема прожитого, но само прожитое, память,  уложенная  для удобства в коричнево-зеленые клетки умозрений…

Выходит так, что стихи я пишу более двадцати лет, почти четверть века. Рано, в четыре года, научившись читать, не то чтобы жизнь я подгонял под книги, прочитанное не становилось для меня наркотиком, не уводило в параллельные миры – нет, сама жизнь, пряная, смачная, потрясающая, врывалась в литературу, одно совпадало с другим, и выявлялась полифония жизни, окружающее через искусство слова обретало истинное звучание и смысл, в сердце прорастала уверенность, что всему живому задано было в начале – слово. (О Слове, Божественном Логосе, Втором Лице Троицы, я узнавал косвенно, не впрямую – Евангелие открылось мне только на тридцатилетнем рубеже; я узнавал – Христа, не о Христе – через, в том числе, строки поэтов, часто – между этих строк, как, скажем, советский человек во времена воинствующего безбожия выискивал полезную информацию между строк «Словаря атеиста»).

В специальных учебных заведениях, обучающих писательству, я никогда не учился (незаконченное высшее образование на филологическом факультете Красноярского университета – не в счёт: там учили быть журналистом, а не поэтом или прозаиком, а я довольно рано разобрался, что куда больше интересуюсь книгой, чем газетой…). Вся школа поэтического письма была мною пройдена через те же книги. Пушкин, Баратынский , Алексей К.Толстой, Лермонтов, позже – Мандельштам, Гумилёв, Ходасевич, Цветаева, Бродский (речь только о поэтах), и переводные – поэзия Востока, саги, народные баллады, Бодлер, Рильке, Паунд, Йитс, Элиот, Пеги, Тракль, Бенн, Монтале, Клодель, Стивенс, Фрост, Хименес, Пессоа (некоторые считают, что переводные стихи – не стихи, что стих звучит только на языке оригинала; мне же видится, что хорошо переведенный стих получает стереозвучание, дополнительные смыслы, - как если бы к одинокому голосу присоединился кто-то, и вот звучит дуэт, трио, хор). Этот список имён, здесь набросанный импульсивно, навскидку, можно продолжать и продолжать.

Михаил Гаспаров, замечательный  ученый, литературовед, переводчик, специалист и в стихосложении как науке языка, и в поэзии как науке сердца, как-то сказал просто, но верно: «Стихи я делю на две части: те, которые нравятся мне, и те, которые нравятся кому-то ещё». Полностью согласен с этими словами. В поэзии люблю многое: от классической просодии до самого изысканного верлибра, - и в моих стихах встречаются самые разные ритмы и размеры (хотя есть и излюбленные формы стиха, наработанные более прочих, - скажем, тексты «Весна света», «Ангел недостоинства» и некоторые другие относятся к ним). По той же самой причине никогда не могу оценивать чьи-то стихи: «близко – неблизко», вот и вся оценка (всякого же пишущего приветствую несколько по иным причинам – по боязни обидеть человека, даже если он явный графоман, уязвить нечто трепетное в нём… Пусть уж судят другие, имеющие харизму критика – я устраняюсь, хотя, может быть, это и нехорошо…)

В одном месте на карте обозреваемой мною жизни обозначен провал: в 1996 году писать стихи я перестал. Этот год ознаменовался многими событиями, и главное из них – я принял крещение в лоне Православной Христовой Церкви… Господь долго меня искал – и нашёл. Мы нашли друг друга – не в умозрении, а в конкретном бытийном акте, который часто имеют в виду под словом «обращение». Почему перестали писаться стихи? Видимо, спрятавший в них, как в песок, голову страус вдруг почувствовал, что песок – мелок, зад торчит наружу… Стихи перестали быть единственным смыслом жизни и ушли (тогда я не знал, что ушли не навсегда и не перестали быть одним из смыслов жизни, пусть и не единственным… Напротив, я дал обет больше не касаться старых стихов и не писать новых. Не правда ли, все наши обеты, даваемые Богу, немного нелепы? Хорошо, что Он слушает их вполуха и смотрит на нас с улыбкой, как мать – на неразумное дитя! У русских есть такая пословица: «Слушал бы Бог пастуха – всё бы стадо передохло»).

Придя в Церковь, я стал довольно активным её прихожанином, открыл для себя и Священное Писание, и огромный пласт христианской литературы, в которую и погрузился с упоением. Это богатство наполняло ту часть моей души, которая до того пустовала. Одновременно с этим произошли перемены и в моей внешней жизни: мне было предложено стать священником, рукоположение было совершено в 1998 году, и с тех пор я служу в Спасском соборе города Минусинска в Сибири, моя семья – жена и трое детей – семья обычного попа,  и иной доли я  себе и не желал бы. 

Стихи мои печатались в самых разных изданиях Москвы и Петербурга, в 1999 году их имел возможность узнать и итальянский читатель  ( в основном это было связано с объединением «Вавилон» и его добрым гением, ныне известным литературтрегером Дмитрием Кузьминым). После моего, говоря словами одного критика, «ухода с литературной сцены» , я вычеркнул стихи из своей жизни, но они продолжали жить  среди читателей , продолжали издаваться… А в 2003 году (так точно помнятся все эти даты!) стихи вернулись. Видимо, некое больное место в сердце немного зажило, и муза снова решилась ступить на него своей лёгкой ногой… И то новое, то главное, что я обрёл во Христе, в Церкви,  то, без чего уже не могу жить, прочно вошло в эти стихи.


Более двадцати лет писания стихов – десять лет священнического служения : два цвета на карте наложились один на другой, дали новый цвет (какой именно – лучше всего оценят читатели!..) Долгое время для меня был болезненным вопрос: можно ли совместить христианство – и культуру, испостась поэта – и ипостась священника?

Мчится лавой и рубится конница,
Кричит потревоженное вороньё –
Это поэт со священником борется,
И поле битвы – сердце моё…

Вопрос не был праздным : в Русской Православной Церкви, весь ХХ век бывшей в советском вавилонском плену, а до этого – в плену имперском, административном (сытом и безбольном, но не менее тяжком), в пору ее внешнего освобождения от этого плена в конце прошлого века, когда церковные люди еще не наработали новых форм церковной жизни, но пытались примерять на себя старые,  явно обозначилась одна из тенденций – обскурантизм. Кратко его можно выразить словами «Любовь к миру есть вражда на Бога», слова, которые идеологи, скажем, манихействующих еретиков, о которых мы знаем из истории,  возвели в максиму (и не только они: в Восточной Церкви, к примеру,  слишком буквально усвоился отцами Вселенских Соборов, а также позднейшими богословами ,понятийный аппарат Платоновской школы, с его делением сущего на мир эйдосов – и мир бледных подобий, с утверждением об удаленности Божества от плоти – тогда как в библейском Откровении нам явлен Бог, наоборот, максимально  близкий к плоти, принявший ее на Себя в Богочеловеческом воплощении)… Поэзия, культура вообще,  как порой утверждается,  мешает спасению души, и Христос призывает оставить «всё это» как ненужное, уйдя из грешного мира – такая тенденция знакома не только на христианском Востоке, но и на Западе…
Много времени и сил мне понадобилось, чтобы понять простые вещи. В частности, что слова «спасение души» - неверные, ведь у человека есть не только душа, но и тело, и вся его жизнь, которые Господь пришёл как раз не уничтожить, но освятить и преобразить. Мир, конечно, поражён злом –но это больной, которого надо не убивать, а лечить. И средствами культуры (само слово – от «культ»), и поэзии в том числе. Страницы Библии, вдохновенные слова пророков, притчи Христа – разве не образцы высочайшей поэзии? Разве рядом с Книгой Екклесиаста мы не находим Песнь Песней? И разве Данте не признан, наряду с Отцами Церкви, Боговидцем? Разве вдохновенные строки Пеги и Клоделя, Эмили Дикинсон и Шеймаса Хини, Ольги Седаковой, Сергея Аверинцева, Вениамина Блаженного – не молитва?

Эти резоны были доводами разума. Но был и довод сердца: Бог дал мне талант поэта. Я чувствовал, что если зарою его в землю, как неверный раб в евангельской притче, то предам и самого себя, и Божью волю о себе…
Итак, стихи – вернулись и пишутся; опыт священника влился в них и придал новые смыслы, новое звучание – а  насколько новое, насколько важное , об этом пусть судят читатели. 

Иногда меня спрашивают: что больше всего ты любишь делать в стихах? И я отвечаю: рассказывать истории. Не то чтобы считаю лирическую поэзию изжившей себя – нет, подлинная лирика, как и подлинная погружённость человека внутрь себя, позиция «я», живы и действенны, хотя в разные времена по-разному отвечают на вызовы мира. Просто мне ближе эпос. С некоторых пор одним из мерил того, что делает тот или иной поэт, для меня стало , способен ли поэт говорить не только о себе самом, видеть и любить не только себя и  свои переживания, но и кого-то другого, в  том числе – и Другого, Бога и ближнего в их  трагическом, смертельном, прекрасном бытовании. Именно открытость на другого (высшая ее форма –любовь) делает индивида, замкнутого на себе, - личностью, уникальной и неповторимой.


(впервые опубликовано на итальянском яз.  в журнале  «Poezia», Милан, 2008)





НОВЫЙ ЭПОС, СТАРАЯ ЛИРИКА

(багателль на заданную тему, 2008 г.)



В последние годы в некоторой части   российской поэтической среды стал  притчей во языцех термин «новый эпос». Термин  появился с легкой руки московского поэта Федора Сваровского, причислившего к «новому эпосу»  тексты таких достаточно разных авторов,   как он сам, Арсений Ровинский, Леонид Шваб, Виктор Полещук, Мария Степанова,  Сергей Круглов, Андрей Родионов, Павел Гольдин, Дмитрий Шкарин, Линор Горалик, Борис Херсонский, Сергей Тимофеев, Анастасия Афанасьева, Ренат Гильфанов, Павел Настин, Канат Омар, Мария Глушкова, Марина Астина (список можно было бы корректировать и продолжать, если бы я – для простоты – не воспроизвел здесь оглавление 44-го номера (июнь 2007 г.) литературного  Интернет-журнала  РЕЦ, посвященного «новому эпосу»). Выпускающие редакторы – первые двое из списка – своих собственных стихов, из смирения, в номере не поместили, зато Сваровский поместил предисловие, являющееся, собственно, попыткой манифеста. Кратко говоря, он  видит возможность обозначить термином «новый эпос» как имеющееся поэтическое течение, так и  возврат интереса читателей к эпической поэзии – поэзии, рассказывающей истории. ( Программная формула Сваровского – «нелинейное системное высказывание» - означает, по его мнению, отказ автора от лирического субъективного взгляда на предмет, возвращение уничтоженной – казалось бы – постмодернизмом серьезности автора в отношении к миру и смыслу, явленной через эпическое изображение/вскрывание СОБЫТИЯ, еще кое-что в плане отличия нового эпоса от старого, - и наконец, суммируя, - пресловутое воскрешение нарратива/-ов). Мой личный интерес к этой теме объясняется, конечно, не только тем, что и мои тексты «пристегнуты» к течению «нового эпоса», но и тем, что помимо занятий стихами я служу священником Русской Православной Церкви – а говоря о вышеозначенных вещах, не  коснуться религиозной компоненты поэзии невозможно… Сразу принесу все возможные извинения, - написанное здесь никак не претендует на статус сколько-нибудь систематической статьи, разве что – на ряд беглых впечатлений.

"Поэзия времен конца света" - вправе ли мы озвучить  и такой броский лозунг, вслед за "новым эпосом" ? даже если не вправе озвучить  - то вправе ли хотя бы  помыслить  об оправдании продолжения  существования поэзии, вопреки не менее броскому - и проросшему метастазами в разнообразные соположенные с поэзией области цивилизации   - лозунгу Адорно о невозможности стихов  после Освенцима? Имеем ли мы феномен, почуянный Сваровским и иже с ним, обозначенный условно как "новый эпос" , и вкупе с ним - надежду, -  или имеем нечто неновое под солнцем, не новый нарратив (точнее, восстание от обморока ряда старых) - но фосфоресцирующее, бактериологически- распадное, НАПОМИНАЮЩЕЕ жизнь, гниение  нарративов, и с ним – возможность  единственного занятия: в последний раз помыть поэзию в бане, обрядить в чистое белье, сложить ей на груди руки и усадить в приличной позе ждать конца? 

Желающим питать надежду на продолжение поэзии, на восстание поэзии снова становым хребтом человечества (ну хоть позвоночным хрящиком, и то добре), желающим утверждать конец эпохи "обморока нарративов", дышать бодрящим нашатырем, - словом, чающим движения воды можно, в числе (чего-то) прочего, утешаться и такими радужными спекуляциями: 

Мир стар. Он делится, по слову Евангелия (и всей христианской эсхатологической традиции),  НАДВОЕ: Божье - небожье, определенное спасению - определенное огню, преображенное - непреображаемое, здравое - сгнившее, агнцев- козлищ. В числе прочих делений - агнец эпос - козлище лирика. Эпос (как и сакральная поэзия, первое производное от действия Логоса в человеке, умнОй, словесной твари, как-то: возможность диалога Адама с Богом,  поименование животных, возможность славословия человеком  Создателя еще в раю, до падения - впрочем, в Библии на такую возможность можно сыскать более косвенные, чем прямые указания...сакральная поэзия , ее развитие, падения и восстания, Богослужебная поэзия религий мира, язык мистики и метафизики, дадаизм, футуризм, Хлебников, "говорение языками" харизматов и проч, и проч. -  тема большая; касаться ее не будем - да и кто уж ее не касался!..- мне лично в ней интересна подтема: ЧЕЙ язык - Бога или бездны, язык космический или хтонический. служит питающим того или иного автора/направление источником) - рассказ о Другом/контакт с Другим, тому подкреплением  буберовско-левинасовские парадигмы - дан человеку как возможность/заданность (?.. простите, пишу сумбурно, "нечто и туманна даль" мыслей бежит вперед перстов, хрипит, повисает на струне поводка, то бросится к урне, то к другой мимогуляющей мысли, то залает на бродячую помеху,  - не потерять бы очков и калош в этой гонке !..) - еще ДО падения, еще в эдемском состоянии Адама. Лирика - видится мне следствием "кожаных риз", следствием одинокого состояния души человека, утратившего возможность прямого Богообщения ("раю мой, раю!.." у прот.Стефана Ляшевского в книжке "Библия и наука о сотворении мира" содержатся увлекательные спекуляции на тему того, чем и как занимался Адам после падения, в т.ч. и как он взывал к Богу, - вот оно, первое смешение вина и цикуты, сакральной поэзии - и лирики!... ) Эпос - пристегнем к вечности, лирику - притянем за уши ко времени. Лирика - всегда авторская (индивидуальность в ущерб личностности вследствие порчи природы?..бездна, бездна цитат!..), эпос - зачастую не столько анонимен, сколько ВНЕИНДИВИДУАЛЕН, параличностен, златое облако эпоса висит во ВСЕХНОМ пространстве, питая всякого живительными первосоками ( помысел, высунув язык, рвется пометить столбик с табличкой "миф", но мы не дадим домашнему псу корячиться мысью по столбику!..и про Лосева – конечно же в первую очередь «Диалектику мифа» - разве что заикнемся).

Лирика сегодня - вычерпывает одонки со дна индивидуальности. Вино эпоса (хоть бы и "нового") пьянит по-прежнему цельно, равнодушных к нему - почти не видим. (Новостная область СМИ, успех биографической прозы, кино- и фотодокументалистики, "живой эфир " Интернета и проч. в этом роде - можно рассмотреть как тягу к эпосу, к непосредственной реакции на СОБЫТИЕ, которое все-таки происходит, поскольку мир кончается, но еще не кончен - и мы чаем, что СОБЫТИЕ будет живо и в вечности, т.е. мире не отмененном, но радикально преображенном, - тут можно развернуть ветвь комментариев  на тему сравнения пре- и постнатального периода жизни человека, мира утробы и мира внешнего, их различия и глубинной бытийной связи...)
Может, может быть! что лирика  не кончится - но преобразится и сольется с эпосом и сакральной поэзией! - тут опять простор для цитат и битвы умов-разумов (маразумов?..хе-хе; простите. Конечно, внимать Сведенборгу и Федорову неспасительно - но ЧТО-ТО в их интенциях да есть?..)

Одним словом - новое  внимание к эпосу видится мне вдохновенным и тревожным чутьем, коим человечество чует эсхатон. Наверное, Йейтс не прав -не "центр не держит" - кожаные ризы не держатся на наших плечах и скоро отделятся от нас...конец "ветхому человеку"! (недаром отсчетом НАЧАЛА КОНЦА церковное предание полагает Воплощение, "последние времена" длятся уже 2008 лет...) - и лирике как яркому галуну на кожаных этих ризах. От края до края неба воссияет Парусия, и мы, исполняя завет "стойте крепко и держите предания", встретим ее, прижимая остатками рук к призрачной груди издания Илиады, Гильгамеша, Британскую Энциклопедию  и сборник стихов « новых эпических русских».




«Я ДИЛЕТАНТ  -   И В ПОЭЗИИ, И КАК СВЯЩЕННИК»


(интервью для интернет-издания  « OpenSpase », октябрь 2008 г., ведущие - Станислав Львовский, Мария Степанова)




Станислав Львовский: Вчерашнее ваше выступление в клубе «Улица ОГИ» собрало много очень публики. Я в  последний раз видел столько народу на сольном выступлении, наверное, когда читали Айзенберг и Гандлевский, в начале двухтысячных. Вот кроме того у вас вышла книга. Появилось какое-то внушительное количество доброжелательных рецензий в  изданиях разного профиля на предыдущую вашу книгу, видимо появятся и на новую. Как вы себя в связи со всем этим этим чувствуете?

Сергей Круглов: Замечательно. На самом деле я очень благодарен всем людям, которые смогли меня сюда привезти, потому что служба моя не позволяет часто ездить. Впечатлений множество, они будут рассортированы, и какие-то из них в переработанном виде вернутся потом к дорогому читателю, – в Живом журнале, например. Я очень благодарен и петербургской, и московской публике. Вчера я встретил много интересных людей, часть из них я знал по общению в интернете, других я встретил впервые. Но люди все  замечательные. Что касается города, обстояния, антуража – это уже другой вопрос.

С.Л.: Вот об обстоянии и антураже я хотел спросить отдельно. Сколько лет вы не были в Москве?

С.К.: Я был здесь в 1994 году. 14 лет прошло.

С.Л.: И каковы впечатления, как всё изменилось? 

С.К.: Мне очень жалко москвичей, потому что они ведь тоже заняты выживанием, – выживает не только люди в деревне или бомжи, выживают все, «офисный планктон» тоже выживает. Очень жаль, что люди меньше общаются.  Что редко просто садятся за стол и три часа разговаривают, никуда не торопясь. Это одна из тех ценностей, которые уходят и которых жаль.Но поэзия, если она останется поэзией, а не перейдет в другое какое-то качество, – она остается. И вчерашний вечер это доказал. 

С.Л.: Вы ведь довольно пристально следите за тем, что сейчас происходит в поэзии. Я был вчера немало изумлен, прочтя в предисловии к очередному номеру журнала «Рец», написанном  Павлом Гольдиным, что когда поэт пишет о самом себе, его читатель не узнаёт ничего нового о мире. Разговор, естественно шел о том, что называют новым эпосом и о возвращении нарратива.

С.К.: Это надо Федора Сваровского спрашивать, он породил   термин «новый эпос»... Не могу не упомянуть, скажем, Бориса Херсонского. Мне нравится этот человек, – он из тех, кто в стихах интересуется не только собой. Но это условное деление: будто бы лирика – это о себе, а новый эпос – это о мире. Поэзия всегда что-то новое открывает о мире, просто в силу своей природы. Конкретнее мне трудно об этом говорить, я специально об этом не думал. Людям нужна кровь. Для того, чтобы жить, нужен воздух, кровь, мясо. Вот чем люди интересуются. Мне это напоминает  библейские слова о том, что наступят времена, когда золото будет валяться на дороге, а люди будут искать хлеба. Насущные вещи. Реализм. И вот то, что Федор заявил как «новый эпос», может быть, это оно и есть.


Мария Степанова: Но все-таки, когда Федор говорит о новом эпосе, он перечисляет несколько имен, в каких-то случаях небезосновательно. Как вы себя около «нового эпоса» размещаете? И размещаете ли?

С.К.: Значит, мы договорились, что он есть? Хорошо!.. С симпатией, как раз по той причине, о которой мы говорили. Потому что с симпатией отношусь к людям, которые там находятся, к тому, что они делают. Пожалуйста, я не против. Но если вдруг возникнет надобность участвовать в какой-то манифестации, то это вряд ли. Мне очень близки замечательные слова митрополита Антония Сурожского, о том, что  в церкви надо быть частным лицом, человеком, не принадлежащим ни к одной партии. Я прекрасно понимаю, что можно по этому поводу возразить. Позиция  частного лица не подразумевает эгоизма, это  позиция свободного человека. Конечно, никакой человек  абсолютно свободным не бывает, но я все-таки хотел бы быть свободным человеком, –  оставаясь привязанным к людям. Любовь и свобода. На этих вещах и построен  мир. Но к «новому эпосу», пожалуйста, могу принадлежать, хоть куда приписывайте, ну … это все-таки не НБП, поэтому  – ладно.


С.Л.: Говоря о позиции частного лица, и о всплывшем вдруг термине «партийность». Настоящая поэзия может быть политически ангажированной? В широком смысле. Не в смысле: выполнять задачи, которые ей кто-то ставит, а при выполнении собственных задач.

С.К: У.Б. Йейтс – «Пасха 16 года», об ирландском  восстании: предельно  политическое стихотворение. Стихотворение ли это? Да, и замечательное. Я не знаю, можно или нельзя, но такие стихи есть. Дальше встаёт вопрос: могут ли быть стихи хороши технически, с точки зрения поэзии, как угодно, – но плохи с точки зрения морали. Но это отдельный вопрос.

С.Л. Может ли хорошее стихотворение  быть аморальным? 

С.К. Нет, не может.

С.Л. Что такое вообще аморальное стихотворение?_Есть ли примеры плохого аморального стихотворения, но имеющего репутацию хорошего?

С.К. Даже репутацию не может иметь. Нет. Мне неизвестны такие примеры. Поэзия ведь   – Божественного происхождения. Как только человек задумывает аморальное стихотворение, у него ничего не получается, красота не сочетается со злом, хотя и бывает им покалечена... И тут мы постепенно подходим к вопросу о критериях. Хорошим ли поэтом был Паунд,  хорошо ли писал Гамсун, как им это удалось – в аморальной  ситуации оставаться моральными людьми и замечательными поэтами. Многие говорят: они не понимали, что делали. И да, можно находиться в аморальной системе, пользоваться аморальными символами, но что-то (Кто-То)  человека оставляет моральным. В конце  концов, он выпадает и из одной системы, и из второй, и из третьей. А остается самим собой. Как Эзра Паунд, сидя в клетке, оставался собой. 

С.Л. Это связано как-то с даром, с талантом?  

С.К. Да. Это связано с даром. И с Тем, кто подарил дар.

С.Л. Тогда выходит, что дар – это своего рода страховка? 

С.К. Дар должен быть использован. Но жизнь – рискованная штука. Ни гарантий, ни страховок на самом деле ни у кого нет. Никаких и ни от чего, это один из побочных эффектов свободы. 

С.Л. Вы везде декларируете, что ваши тексты написаны в самых разных поэтических традициях. Часть – в рамках традиционной просодии, часть верлибром. Каким образом это внутри вас сочетается?

С.К. Я не знаю. Дело в том, что я дилетант – и в поэзии, и как священник. Систематически я не учился ни тому, ни другому. Так что ответа я не знаю. Знаете, то такая музыка, ритм строки – то этакая…поэтому и стихи – разные.
 

М.С. Вы говорили о том, что стихи всегда  этически ангажированы. Стихи, которые пишет  священник, ангажированы, видимо, в квадрате?

С.К.: Не обязательно, совсем нет.
 
М.С.: Этим летом я отправила большую подборку ваших стихов одному важном для меня  человеку, и получила ответ такого свойства: да, это прекрасные стихи, но это стихи со страховкой. Он выпрыгивает, но заранее  знает, что всегда может приземлиться, у него есть страховочная сетка, это уравнение с заранее известным ответом. То есть, какой бы степени отчаянности вопрос не стоял вначале, мы всегда  знаем, что у сказки счастливый конец.

С.К.: Это трудно объяснить. Вера – тоже рискованная вещь. Бога нельзя обусловить. И нельзя обусловить человека.  Вера это не позиция, тем более не идеология, это орган у нас внутри, который может быть развит, а может быть не развит. То же самое – и с надеждой, и с любовью, с основными добродетелями. Есть прекрасные слова преподобного Нила Синайского: «Оттого и падали падавшие, потому что не уразумевали: как в одном и том же сердце находятся и грех, и благодать».  А они там находятся одновременно. Когда у человека вообще нет страховки – он и стихи писать не может, и вообще жить. Каждый на чем-то стоит: человек, которому не на чем стоять, он вообще ничего не может: не может вскопать огород, воспитать ребенка, поджарить яичницу. И даже в самых лихих и отчаянных случаях – вот сейчас про Веничку Ерофеева зашла речь, – уж казалось бы, ничего у него не было, пил, по электричкам мотался, рукописи терял, – ничего подобного. На камне веры стоял человек.

М.С.: Тот же Ерофеев сказал как-то Ольге Седаковой: как это у тебя получается, – вот Рождество, а за ним сразу  Пасха. А Страстной как бы и нет. Что для вас важнее – Рождество-Пасха или Страстная…

С.К.: Все важно в своем месте… Как объять необъятное? И грех, и благодать пребывают в одном сердце.
 
С.Л.: Вы, вероятно, следили за полемикой вокруг последних стихов Елены Фанайловой, которая «Балтийским дневником» навлекла на себя в публичном пространстве обвинения самого удивительного рода. Как вы к этому относитесь?

С.К.: Как отношусь? Хорошо отношусь, замечательные стихи. Надо же в каждом человеке видеть ангела – веселого, мрачного, но ведь ангела все-таки. Достаточно перечитать текст, – там же всё написано, и написанного совершенно достаточно, чтобы увидеть небеспристрастное, горячее отношение к человеку.
 
М.С.: Был такой смешной  советский  термин про внутреннего редактора. Есть ли какие-то стихи настолько горячие, что вы по каким-то причинам поставили для себя запрет на высказывание и их уничтожили?

С.К: Есть. Есть такие стихи, которые я просто выкинул. Написал – и внутри нехорошо становится,  возникает ощущение зарвавшегося человека

МС: Не догматические расхождения?

С.К.: Нет, просто нравственный неуют.

М.С.: Вы рассматриваете свои стихи как проповедь?

С.К.: Так получается иногда. Но это совершенно  ненамеренно.



Речь на церемонии вручения  премии Андрея Белого, декабрь 2008 г., С.-Петербург




У святителя Григория Богослова были однажды слова про «золотую цепь святости». Святые из века в век подают друг другу руки, поверх истории, поверх жестких перипетий церковной ситуации,  - и так через простых людей, простых святых, Дух дышит и поддерживает жизнь Церкви Христовой во все времена…

То же я могу сказать и о поэтах. Их голос – голос Логоса, Слова, ставшего плотью. 

Премия Андрея Белого – не просто  премия («статусная» - вот словечко, которого не выношу!... увы, современный мир всё более склонен измерять творческий градус не им самим, а этой самой «статусностью»…. Ну, другого мира и другого времени у нас пока  нет, придется жить и действовать  в тех условиях, какие есть).

Эта премия – связь поэтов из года в год, тридцать лет подряд, золотая цепь поэзии. Яблоко, водка, рубль. Вес запретного – и спасительного – плода; пьянящий мёд Одина; и символический эквивалент успеха, «деньги – кровь бедняка»,  звенящее злато, звоном своим отчеканивающее вес жизни…

В православии  бытует такой апокриф:  якобы однажды Чарльза Дарвина, создателя теории эволюции (каковую теорию многие христиане, с легкой руки  политинформаторов, и по сю пору почитают притчей во языцех), спросили: ну а где начало вашей цепи эволюции? – и тот ответил: ну!! не знаю… первое её звено приковано к престолу Божию.

Первое звено премии Андрея Белого – ныне тоже в руце Божией.  Первый ее номинант –  поэт Виктор Борисович Кривулин – ныне славит Бога в великом хоре, который составляют у престола Божия ангельские силы и святые. Давайте все сейчас   про себя молвим: «Во блаженном успении вечный покой и вечное творчество подай, Господи, Твоим  поэтам, прославившим Твоё Имя» - пусть хотя бы эта наша благодарность  прозвучит в пандан их звенящим словам.

Всем вам, ныне собравшимся, - моя сердечная благодарность и низкий поклон.




Поэты о живописи (ответы на вопросы, 2015 г.)


В продолжение тематических опросов о музыке, кинематографе и других видах искусства редакция «Лиterraтуры» решила задать нескольким современным поэтам вопросы об их отношении к живописи.

1.    Какому искусству Вы отдаете предпочтение: классическому или современному, и почему? Какую роль играет живопись в Вашей жизни? Есть ли картины в Вашем доме?

Если считать «классическим» искусство вплоть до начала ХХ века и частично немного после  – то классическому. И не только потому, что впитывал именно его до, скажем, тридцати лет – возраста, который признают некой вехой в жизни человека, ко времени которого в основном складывается личность, но и потому, что вижу классическое искусство полным потенций всего того, что было совершено впоследствии, в нем уже «всё есть» - как , например, в творчестве «Битлз» в принципе есть всё ,что впоследствии  развили самые разные направления рок-музыки. Впрочем,  мне бывает симпатично и современное изобразительное искусство, но не в части экспериментов с изобразительными средствами или концепциями , а в той части, где живет так называемый «наив», то есть нескладное, теплое, живое человеческое чувство. 

Ван Гог, Рембрандт, Джотто, старший Брейгель, Босх, Левитан, Нестеров, Климт , Мунк,  иконопись, миниатюры из Часослова герцога Беррийского , Хокусай, книжная графика Билибина, Мавриной, Доре, Фаворского, Бердслея, братьев Траугот ,  Калиновского (список , конечно, и неполный и нестрогий, навскидку) – всё это части меня самого, без них не было бы и моих стихов. Кое-какие картины есть и у меня дома (если речь о подлинниках)  – подаренные мне полотна моих сибирских друзей, Сергея и Варвары Бондиных, Евгения Запорожца.

2.    Что, на Ваш взгляд, лежит в основе интереса поэта к живописи? Почему живопись так вдохновляет? Есть ли у Вас стихи, навеянные картинами?

Не раз приходилось слышать от   поэтов , мнящих так называемую «языковую заумь» единственной самоценной стихией стиха, – высокомерное : «Картинки в рифму!...», «Описательная поэзия!..». Ну что ж, каждый пишет как он дышит; ко мне стихотворение приходит изначально именно в виде зрительного (тактильного и обонятельного тоже, но зрительного прежде всего) образа, будь пришедшее всего только словом, словосочетанием или сочетанием звуков. Есть у меня и стихи, посвященные живописи, приведу два: 

ВАН ГОГ


От уха до уха – обычно
Так обозначают улыбку,
Широкую, как непередаваемая
Жажда, как небеса.
Вся история европейской
Культуры, ультрамарин и охра,
Составляет историю
Чувства: от уха
Малха до уха Ван  Гога.
Святой гнев.


Мы веруем, что все стихло,
Что улеглось безумие,
Что ты, наконец, свободен
И ласково понят.
В конце концов, небо
(Ты это доказал) над Эдемом
Не глубже,
Чем над церковью в Овере в июле,
А подсолнухи сияют
В глазах  райских львов.

                                            

«РОЖЕНИЦА С ПРЕДСТОЯЩИМИ»
(Неизвестный автор. Италия, раннее Возрождение)

Служанка с тазом, несколько мальчишек,
врач, повитуха:  умбристая чаща
человеческих деревьев
ведет изломами ветвей сезонную беседу –
за мартом сразу следует ноябрь -
ни о чём,
сливаясь с задником.

Младенец, разверзая ложесна,
кричит.
Он спорит с Ангелом о жизни,
об однозначности её и плоской синеве,
на заднем фоне кракелюрами пошедшей, -
Ангел
чуть улыбается, внимая терпеливо:
как сморщен он, как спорит отреченно,
как яростен в багровой правоте,
ещё и жизни не познавший, только смерть.


Симметрия  окончившейся схватки
лежащей роженицы туловище делит
надвое:
лоб выпуклый, в поту, под ним – два шара
глаз, 
обтянутых синюшной кожей век,
глядятся истомленно долу,
как в зеркало, в две груди и живот,
ещё округлый, но уже пустой.

И – отсвет злата: се, пред новым веком
светло, печально Некто отступает 
в смирение линейной перспективы.

3.    Какая судьба, по Вашему мнению, ожидает живопись в XXI веке, учитывая бурное развитие различных форм медиаискусства?

Как и поэзия и музыка, живопись растет из предельных глубин человеческого естества, из тех глубин, в которых, как на фреске Микеланджело, Адама касается творящий перст Бога, передающий ребенку часть генофонда Отца – Его образ, как это называют богословы. И один из генов и есть – творчество, разумный посыл любви, побуждающий человека, вслед за Творцом, осваивать и  преображать мир. Тяга к живописи не иссякнет в человеке никогда: всякий новый человек, приходящий в мир и имеющий чудесный Божий дар – зрение , будет снова и снова тянуться к карандашам и краскам, будет проводить часы ,созерцая тайну полотен великих мастеров кисти, и пытаться найти себя, проходя их путём – как бы ни были развиты современные ему видеотехнологии. Примечательно, что я  пишу всё это в дни, когда масса людей запоем читает модный (и это прекрасная мода) роман Донны Тартт «Щегол», главный герой которого – картина, живопись как знак тайны человеческой души и знак чаемого им, потерянного и обретаемого  Царства, знак любви : « Не только катастрофы и забвение следовали за этой картиной сквозь века – но и любовь. И пока она бессмертна (а она бессмертна), есть и во мне крохотная, яркая частица этого бессмертия. Она есть, она будет. И я прибавляю свою любовь к истории людей, которые тоже любили красивые вещи, выглядывали их везде, вытаскивали из огня, искали их, когда они пропадали, пытались сохранить их и спасти, передавая буквально из рук в руки, звучно выкликая промеж осколков времени следующее поколение тех, кто будет любить их, и тех, кто придет за ними». 



ИЕРУСАЛИМ, УСТРОЕННЫЙ КАК ГОРОД

( об одном стихотворении Виктора Кривулина)




О, сад


    В архитектурной муке длится сад,
подобно недостроенному зданью.
Еще не застит свод прозрачного сиянья,
еще не люстры листьями звенят,
но всех небес хрустальные подвески
уже меняют цвет, когда сместится взгляд, —
то жжет рубин, то теплится гранат,
то холод-изумруд, то черный лед-агат.
Все брызги, искры или всплески.

А водоем, откуда все пришло,
Лежит бесцветно и неощутимо
между колонн-стволов, как зеркало, что дымом
сжигаемой листвы заволокло...
И назначенье светлых лоджий парка
еще темно. Здесь времени назло
не храму ли расти до неба, чтоб легло
на душу облегченье, и крыло,
небесной ласточки напрягшаяся арка,
земли коснулось тенью — и лица?

Едва ли церковь... Или же дворца
здесь вечный остов? память о барокко?
Но слишком низко пали облака,
тяжел орнамент веток, и тоска
непросвещенная, запавшая глубоко
в невидящем пруду, в стекле его зрачка.
Скорее, сад — холодный дом Творца,
оставленный расти пустым и неуютным,
чтобы в существовании минутном
ты не забыл, что жизни нет конца.



Стихотворение, которое не даёт мне покоя.
Не только в нём одном  у  Кривулина образ сада – с такой тревогой, с такой – неутолённостью…

Сад – вечный архетип, да? Рай, райское место. «За этот ад, за этот бред», - компенсация , награда. Лоно успокоения, веселия, отдыха, кейфа,  беспримесной радости, …детской радости. Детской. Сад как детское место (кому сразу припомнилось фройдовское – ну, тому туда, етс.)

Компенсация, награда… У св. отцов (Виктор Кривулин  – один из самых христианских  поэтов России ХХ века, и конечно, не просто по факту принятия крещения в 30 лет и дальнейшей воцерковлённости, но и по степени подлинности его поэтического дара – и предельной честности в труде по  возвращению  дара Дарителю приумноженным и преображённым) – градация: раб – делает, ибо боится наказания. Наёмник – делает, ибо ждёт награды… только сын делает, потому что любит Отца. (Наёмническая психология, как и психология «спасения», увы, стала для мира едва ли не одной из визитных карточек  церковных людей; из-за чего, насколько оправданно – кому интересно – тем вон туда, етс.)

Сад = рай?  Райский сад в христианском представлении – это младенчество, то место, откуда мы некогда  ушли со скандалом и позором : утраченный рай. Детство – да, хорошее время; но вступить в ту же реку,  стать снова тем же  ребенком – невозможно ( не «станьте детьми», но «будьте как дети», а это – несколько иное). Отец Небесный  принимает нас в качестве детей – но не  инфантилов, которые, уже обросши первой щетиной, карабкаются на ручки (на шею), требуют сюсюкать с ними, содержать их до старости… Отец ждёт, что мы повзрослеем и станем взрослыми детьми, детьми-помощниками, детьми-сотворцами. 

Мы ушли из сада, - куда придём (именно – придём, а не вернёмся)? в сад? – нет. В христианском представлении Царство – это не сад, это город, Небесный Иерусалим. Город, грядущий с неба, и человек    должен принимать участие в его строительстве, начатом Христом, легшим во главу угла краеугольным Камнем (что, собственно, и делают святые). Не отдых среди кущей и вод, почти  только телесный, - град Божий, в котором Сам Бог – свет, питание, смысл, творчество, жизнь (работа, осмысленное движение, не-статика) человеков, плюс – их общность-в-любви-и-творчестве  между собой. Представление о грядущем рае как о джанна,  саде наслаждений – мусульманское представление: среди плодов и напитков, роз и фонтанов, в обществе гурий, Бог и не нужен… (к слову: на днях, где-то во френдленте Живого Журнала, встретил чьё-то утверждение:  Коран говорит не об Аллахе  Едином, а об  Аллахе Одиноком, Отъединённом… так это или нет, что скажут специалисты – это, опять же, вон в ту сторону, етс.).  Растительный орнамент, украшающий мечети, как напоминание об отдыхе, который верные заслужат у Аллаха – и лик Богочеловека, лики святых, изображаемые в христианских храмах, как  напоминание о строительстве Града, о неоходимости синергии, соработничества Богу, которое не прекратится в вечности, как не прекратится живая творческая жизнь, - о Самом Боге, данном Им Самим Своим верным, и по их желанию и трудам, и по Его благодати…

Отчего у поэта -  тревога в образе сада? Почему – «едва ли церковь», почему мир изображен в стихотворении как бы недосотворённым? Или – всё-таки сотворённым, но разрушенным, испорченным Адамом, отпавшим от Творца и Отца?..  «Сад на кладбище»  – чем дальше жую это стихотворение, тем устойчивее такой вот  привкус…

И все-таки, мню, у Кривулина  - это христианское кладбище, стартовая площадка  жизни будущего века. С тревогой -  ещё бы! по-человечески это невыносимо: ожидание Парусии, уверенность в невидимом,оно так  – но ведь  и невидимость же того, в чем уверен!... живое, болящее, нарывающее в поэте «уже, но еще не», про которое зачастую  так лихо рассуждают богословы, - а поэт не богослов, у него реально эту кишку – скрутило, эта сетчатка – отслаивается, это легкое – в кавернах, этот тройничный нерв , как раскалённый гвоздь, не даёт спать ночами…поэт мясом, нюхом, шестым чувством  чувствует. Но при этом -   не теряет надежды. И умудряется эту печальную, беззубую, избитую надежду,  с переломанными  и неправильно сросшимися  костями, с севшим голосом, но живую  - передать через стих читателю…

Сад Кривулина – все же, к слову же, не ужасный лес Фроста (да и тот ведь жил чем-то в своем лесу!..тут, кто вспомнит золотые слова Бродского в беседах с Волковым и проч., – опять вон туда, етс.)

Биомеханика Фёдорова; город-сад первых пятилеток; сад-храм (берёзки в храме на Троицу);  Петербург на распутьи между гибнущим садом и созревающим  небесным Иерусалимом… Вдруг да кто из умных людей возьмется размышлять на эти важнейшие темы, исследовать , написать обо всём этом , - им вон туда, туда, туда; российская муза – вещий камень на перепутьи тысячи дорог! етс.


(из блога Живого Журнала)





«ПОЭТ   ЕСТЬ  СРЕДСТВО СУЩЕСТВОВАНИЯ ЯЗЫКА…»



День рождения Иосифа Александровича Бродского, одного из самых моих любимых поэтов … И вот надо сказать о нем, почтить эту дату, - а попробуй-ка…Как непросто что-то сказать о Бродском, в том числе и потому, что уже так много  сказано о нем,  и хулы, и хвалы,  столько написано о нем и его поэзии исследований,   разобраны мельчайшие факты его биографии и тончайшие повороты его стиха,  сняты фильмы и поставлены спектакли, творчество Бродского стало школой для тех, кто всерьез занимается стихосложением, и породило массу эпигонов… Имя Бродского  знакомо даже тем, кто не читал его произведений, кто вообще мало интересуется поэзией. Оно – не только  мерило  для ценителей изящной словесности, не только знак событий нашей  новейшей истории, уже вошедшей в учебники,  но и почти что бренд масс-культуры. В наше коммерческое времечко – не особо удивлюсь появлению туалетной воды для мужчин «Иосиф» или шоколадному набору «Осенний крик ястреба», или тому, если в его родном  Питере на лотках для интуристов, рядом с матрешками и фигурками Медного Всадника, появится и маленькая бронзовая фигурка с характерным полётным профилем…

Бронзовая фигурка, памятник?  Когда звучит подлинная живая  поэтическая речь -  трескается бронза, осыпается лавр, умолкает кимвал звяцающий. Адептом, хранителем и реформатором, слугой и  работником этой речи Бродский и поныне остается для нас, нынешних ее, что называется, «носителей». Исследователи не раз делали вывод:   сделанное Бродским для русской поэзии и культуры  в  20 веке сопоставимо с тем , что сделал Пушкин в 19-м. 

Есть чьи-то слова :  «Сказать о себе «я поэт» - всё равно что сказать «я хороший человек». Да, о себе не скажешь – но о другом можно. Бродский – поэт по существу. Поэзию он сделал не просто своей профессией, но и образом жизни, крестом, упорным  ежедневным трудом. Воспринял ее именно в смысле евангельской притчи – как талант, данный Богом, который надо разрабатывать и приумножать, раз уж способность к творчеству – часть образа Бога-Творца в человеке. Без чувства ответственности перед этим даром и без трезвости, неотделимой от смирения, в таком труде не обойтись – недаром свои произведения сам Бродский всегда именовал просто  «стишками»… Нет, как утверждают биографы, «смиренной овечкой» в жизни Бродский не был, комплекс неполноценности и самоуничижение не были ему свойственны¸ именуя себя «человеком частным», он всегда жил и вел себя независимо - но всегда этот герой российского андерграунда и любимец эмигрантской, а затем и отечественной, прессы, маститый поэт и переводчик, университетский преподаватель и лауреат Нобелевской премии, ставил во главу угла отнюдь не свое «я», а то, чему служил   – слово, поэтическую речь, священную стихию языка. 


Кто-то из читающих эти строки может сказать: «Ну вот, эти попы готовы всё  заграбастать и пристегнуть к Церкви!.. Да ведь Бродский не был верующим!..»  Нет, всё-таки был. Конечно, речь не о его конфессиональной принадлежности, хотя   он и  называл себя христианином. Бродский – личность неоднозначная, а уж о его вере, о том, что было в его душе, и вовсе судить только Богу. Мы знаем – стоит перечесть его прямые высказывания, скажем, в знаменитых беседах с Соломоном Волковым, пересмотреть с этой точки зрения некоторые стихи – что отношение к таким вещам, как искупление, суд Божий, рай и ад, жизнь вечная, Церковь земная,  у него было очень непростым. И христианские идеи и реалии он воспринимал не  по-церковному  напрямую, а через культуру, отдавая себе при этом отчет, что европейская культура эта самая (в том числе и русская) возросла именно на христианской почве. В своих дневниках о.Александр Шмеман приводит такой эпизод: когда, по приезде в США, кто-то спросил Бродского : «Почему вы, еврей, называете себя христианином?», тот ответил: «Потому что я не варвар…»

Тем не менее, служение Бродского своему  поэтическому дару  стало именно прославлением красоты словесного творения, а через это – величия Творца. Его стихи – и отнюдь не только  «религиозные», такие как «Авраам и Исаак»,  «Сретение», знаменитые ежегодные стихотворения на Рождество, ныне включаемые порой даже в православные хрестоматии – для многих стали ступенью к Небу. Поэзия Бродского – из тех настоящих, исполненных подлинности, вещей, которые ведут вверх. «Неверье – слепота, но чаще свинство» - эти слова поэта любят цитировать апологеты христианства, и от частого употребления они несколько  затерлись, но остаются тем не менее верными: поднявшись на высоту, где воздух чист,  и оглядевшись, можно, конечно,  тут же снова  зажмуриться и  оттолкнуть протянутую к тебе Руку,  но вот не заметить  Ее совсем -  невозможно.  


ГОД  1996

«Все двери
настежь будут вам всегда. Но не
грустно эдак мне быть нищу;
я войду в одне. Вы – в тыщу.»

И. Бродский, «Послание к стихам»


Как я дерзил тебе в своей Сибири!
«Иосифу Прекрасному» - как только
Я начинал писать, чернила в ручке
Кончались. Нескончаемый сюжет:
Египет, братья,  год неурожайный.


Яко по суху пешешествовав, Иосиф,
Ты перешел через себя земного
Невлажными стопами, и, быть может,
Во тьме увидел свет нерастворимый:
Тебе навстречу шли.
Тебя приветил,
Сновидца вещего  и царедворца речи,
Тот, Кто в нас речь посеял и взрастил.

Все, что мы создали – все обретаем снова!
(Прости мой тон: все, что есть свет и праздник,
На воляпюке менторски звучит).

Из тысячи дверей есть тысяча дорог,
И человек, Иосиф, так велик,
Что  всеми тысячью идет одновременно.

Я в это  верю. Ты же – знаешь точно:
В тот год, когда ты умер, я крестился.


(опубликовано: интернет-издание «Татьянин день», 24 мая 2010г.)




СВЯТОСТЬ КАК НОРМА

(о  кн. :  Наталия Черных  «Уроки святости»,
Москва, ЭКСМО, 2008г.)



Есть чьи-то замечательные слова: « О чем наша главная печаль?- только об одном: о том, что мы – не святые…»

В современной замыленной будничной жизни словом «святой» зачастую обозначают человека «не от мира сего».  Ведет себя, конечно,  против общепринятых норм, ценностей нашей жизни не вопринимает, не ест-не пьет-не спит, но  при этом – беззлобен, наивен, бескорыстен, непрактичен…Проще говоря – лузер, ботаник, идиот, но безвредный,- водиться с ним, всерьез его воспринимать, особо замечать его – мы не будем, но и травить не будем, пусть существует… Пусть себе растет, как редкое экзотическое растение в Ботаническом саду: в огородах и палисадниках  его не встретишь, ни плодов от него, ни пользы, но не мешает  знать его название – хотя бы ради участия в викторине «Поле чудес».  Такое – или примерно такое -  отношение, справедливости ради заметим, не сегодня возникло: отношение к святым как людям «особым», отделенным, было на Руси православной всегда, особенно в последние , темные и больные, ее века: да, мы – грешники, мы кипим в котле грязи и страстей земных, но вот где-то ТАМ – в Оптиной, в Сарове, в чудесном Беловодье -  есть угодные Богу, святые люди, предстательствующие за нас перед правдой Божией, суровой и наказующей. Да, это отношение к идеалу осталось в людях до сих пор: перед святыми преклонялись – но как часто это преклонение (пальмовые ветви, «Осанна»!) переходило в другую крайность – «Распни, распни Его», он не такой как мы – значит, чужой, значит, враг…

Между тем, само понятие святости довольно просто, если посмотреть на его раннехристианское значение: «святые» - так обращался к христианам, ВСЕМ членам Церкви Христовой,  апостол Павел. Святые – взятые в Богов удел, Христовы. Святость – не равнозначна безгрешности, праведности: свят в Церкви только Сам Христос, «Егоже ранами мы исцелехом», Его светом – просвещены мы. Достаточно приглядеться к святцам, к жизнеописаниям святых, чтобы увидеть: это – обычные люди, нередко – явные грешники, развратники, бандиты, или просто люди, живущие обычной – на наш взгляд – обывательской жизнью, но – полюбившие Христа, вспомнившие о нашей небесной Родине, и впереди  постников и строгих праведников вошедшие в Царство Небесное.


Святость – это не чудесное исключение, это норма человека. Это творение – но очищенное Творцом от грязи и греха ( не уничтоженное, о нет! но – преображенное). Это вечность – но без скуки, без старости и будней. Это любовь – но без ревности и измен. Это труд – но без усталости и надрыва. Это творчество – но без тщеславия и злого соперничества. Это наслаждение дарами Божьими, пищей и питьем, хлебом и вином – но без обжорства и   пьянства. Святость – это радость, чистая как детство и несокрушимая как алмаз, и – благодарность. Главное таинство Церкви – Евхаристия – как раз и означает «благодарение». Умеем  ли мы с вам, унылые, хронически усталые от жизни,  изъеденные комплексами и фобиями, завистливые, ропщущие, похотливые, пресыщенные, маловерные, - благодарить, ценить данную нам Богом жизнь – и земной ее период, и предстоящий вечный?  Могут ли нам дать что-то уроки, примеры святости, сможем ли мы «вместить» их?

Вот такие уроки святости явила в своей книге Наталья Черных. Не «преподала» свысока, как ментор, - поучительности в написанном ею нет. Не зря в церковном календаре праздник Пятидесятницы, день рождения Церкви через сошествие на христиан Духа Святого, венчается – Неделей всех святых. Святые – плод Церкви, знамение того, что святость дана ВСЕМ – не только неким особо избранным, но как потенция –всем нам, стоит только приложить усилие и взять ее из рук Божьих. Святые – здесь, среди нас, они не только в святцах и на иконах -   они в том же мире, в  тех же автобусах и очередях, буднях и заботах жизни, что и мы, но они несут свет Христов, без которого слепнем и умираем и мы с вами. Уроки святости, примеры святых – это серые невзрачные створки раковины, которые в любящих и талантливых руках Натальи Черных бережно открываются читателю, чтобы он смог видеть сияющую небесную  жемчужину. Хочется надеяться, что эта книга заденет сердце читателя, уязвит и его высокой печалью о том, что он пока не свят, пока далек от подлинной и радостной жизни,  - и смиренно призвать благословение Божие на труды автора.



ТРАВЕЛОГ  КРАВЦОВА

(предисловие к кн.: Константин Кравцов «Аварийное освещение», М. Русский Гулливер , 2011г.)




Итак:  земля была безвидна и пуста; и –

            называлась та земля Ямал,
             но говорить я власти не имел
            и имени ее не называл --

--или:

         А любить здесь – безлюдную землю узреть,
         пережившую воду потопа –

--или:

       Вот стоящий по плечи в крови,
       сад становится почвой  - той красной землей –

--или:

      усталые от жатвы небеса
      сойдут на землю, ждущую зимовья –

--или:

       
        Флоренский, мерзлота, косые сваи
Бараков детских – мокрых стойбищ крика,
Над ними краски зиждутся, истаяв
До костной ткани содранного лика,
И ягелем горит изнанка слога  --


-- как замечено критиками, книги стихов Константина Кравцова длятся, перетекают одна в другую, тексты бесконечно  плавятся, плывут и кристаллизуются вновь в тигеле авторских редактур, - что ж, для нас с вами это – подарок, велия милость: мы можем войти в них с любого места, не прищуриваясь подслеповато в попытке разобрать дату под стихом (дату, нацарапанную коченеющей на морозе рукой ,обгоревшей спичкой  на листке, криво устроенном на походном планшете), - если мы останемся внутри поэзиса Кравцова, мы не почувствуем себя в заточении: мы чувствуем ритм движения,  покачивание каравана, плеск волны в борт, подергиванье икры уставляющего покрепче ногу в скальный уступ, - стихи Кравцова есть путешествие, его книги – травелог.

Путешествие выбираем из всех  – подводное: внутри  книг Кравцова  –«Приношение», «Январь», «Парастас», вот этой – «Аварийное освещение» - мы путешествуем вместе с автором, как внутри подводной лодки – великолепный образ одного из лучших стихотворений  Кравцова:

Донесенья подводников Деница,
Оледеневшие рубки его субмарин,
Гравий и ветер, остовы скал, 
Основанья земли, перетертые в гравий, 
                     Лишайник, слюда незавидных земель –

и видим пространство человеческое, но искореженное катастрофой (вот ключевое слово, мы еще вернемся к нему ), путешествуем среди затонувших атлантид, погребенных, но невероятно живых культур – русская культура Серебряного века и  серебряное эхо ее языка  в реалиях наших дней, евангельские сюжеты и лица современников – жителей любых эпох (сгущение времени – в вечность), среди оголенных проводов, коротких замыканий и смыканий, снопов человеческого  огня, - слог автора неэкзальтирован, глуховат, иногда – горло его трагически сжато --

                     --- Весь этот груз обломков, ужас тела,
Уносит куклу черная вода,
Инверсионный след горит на солнце

Сказать, что это я и что свирелью
Не стал рожок подушки кислорода, 
                     Что не молился никогда? ---

-- но голос тверд. Православный священник и обостренной духовной чувствительности христианин, он возвышает этот сжимающийся от любви и тревоги голос – следуя за Христом в Его посыле не добить или отменить, но преобразить и спасти этот наблюдаемый мир – до высот порой учительных и профетических, - тот, кому повезло слышать по радио или прочесть в Живом Журнале скрипты о.Константина Кравцова на евангельские темы, тот согласится с этой моей оценкой. 

Интонации тревоги –  более чем  органичны в описании примет видимого Кравцовым  из иллюминатора мира: он – спиной к экипажу лодки, лицом – вжавшись в темное стекло (не на Летучем ли Голландце собрала вместе катастрофа – кого? призраков?...кто за штурвалом субмарины, кто ведет цивилизацию и -  куда?...), словно загораживая пейзаж своим телом, охраняя его от последнего распада…

Да, «катастрофа» - ключевое слово в этом травелоге, и название  новой  книги точно ему соответствует. Лучше, чем сам Кравцов, пожалуй, не скажешь, и я приведу его слова о мире собственной поэзии : 

                            «…В него страшно войти, но там, в этом мире, ожидает помощник, некий неназванный Вергилий, ведущий поэта и читателя по кругам вселенной, в которой уже нет привычной нам земли, а только «полые пространства подо льдом». Условно этот мир можно назвать «Землёй королевы Мод» — легендарной королевы Маб, возникает звуковое эхо. Не античное царство мёртвых, Элизиум. Не шеол, для которого достаточно лампочки, нет. Таинственное и не вполне завершённое пространство, само бытие которого висит на  волоске, держится чудом

Здесь названо главное. По сути, мир после грехопадения и есть мир после катастрофы, где действительно все держится чудом. Именно об этом и речь. Аварийное, но – освещение (освЯщение – подразумевается, не называясь прямо)».



   



                                                                      
СТОРОНЫ СВЕТА

(предисловие к  кн.: Олег Асиновский «Плавание», М. Русский Гулливер, 2010)




Пространства в Царстве
Небесном нет
Тайное явного
Дата случайная
Время исчезло
Пространство настало
Стороны света
Только сверху
Сбоку снизу
Стороны жизни
Горы времени
Иосиф Младенец
Мария равнина


При чтении написанного Олегом Асиновским – вспоминается средневековая гравюра: созерцатель просунул голову в небесный свод и замер, поражённый увиденным. 

Не только созерцатель, - странник, вернувшийся к людям и пытающийся рассказать об увиденном, делающий скальд в кругу недоверчивых слушателей, - тем более недоверчивых и насмерть заинтригованных,  что слепой странник – глаза всё ещё ТАМ, всё ещё не в силах оторваться от увиденного – озабочен не столько тем, чтобы быть принятым-доказать-поразить, сколько тем, чтобы предельно адекватно передать небесный Богосмысл реалий узренного, провисающий густыми златыми прядями сюда, в нас, как мёд, мерно истекающий в чашу холодной воды; чтобы – не солгать в своей вести в угоду слушателю.

Его спрашивают: «Ну расскажи, как ты туда попал-то вообще?», и он, помедлив, отвечает, поддерживая слова, в их восхождении, напряженными жестами рук, мучительной мимикой  бровей:

 1. в Царстве небесном
2. нога место
3. жизни души
4. нога носитель
5. Спасителя
6. небо над Ним
7. невыносимо

Слушают, разинув лица, папиросы погасли в углах ртов мужчин, дети прижимаются к  коленям матерей.
 Хрипло спрашивают: « И что, и что это было?!!», а он:


имрий семьсот тел-авив имя нисан нисрох очищение
инде семь тысяч телаим индия ниц нищий очищения день
галгал овадия веф-палет обаятель рефаия юг
вефсамис азор мариамь
сен лот увясло шама азот юлий шамгуф иоав иоаким
сеная лотан обет вефул обетованная земля
мария обновления праздник евиасаф
иоанан
веф-фегор евиезер рефай угольница юлия шамир иоанн иоанна
вефхор 


 -- и слушатели ловят весть праязыка, того языка, на котором говорил  Евер, отказавшийся участвовать в строительстве Вавилонской башни, сохранивший верность Слову; память  странника кровоточит увиденным , кровь идёт горлом, песнью – где-то - Айги, влюбленного в Христа подобно Рюйсбруку Удивительному (если здесь подпустить музыки фоном, то, пожалуй, вагнеровскую тему любовного томления);  в современном  мире, оскудевшем  смыслами, такая поэзия  - целебна.

Его спрашивают: «Ну и чего же ты там не остался?». И странник плачет:


1. Дух на виду
2. душа в аду
3. прячется от рая
4. пока маленькая
5. подросла
6. Бога нашла
7. рядом с адом

«Рядом с адом» - это мы; нам теперь можно не  покидать свой дом, чтобы подвергаться смертельному риску путешествий  над безднами: странник сделал это за нас. В глоссолалии Асиновского – жизненно важные, кровавые и алмазные, подлинно  христианские  ответы  на те вопросы, которые – в том-то вся вечная закавыка – нам с вами еще предстоит правильно сформулировать.




ГЕНЗЕЛЬ И ГРЕТЕЛЬ НА ПОРОГЕ  ДОМИКА

(предисловие к кн.: Алла Горбунова «Колодезное вино», М. Русский Гулливер/Центр современной литературы, 2010)




…А как еще можно было бы назвать заметку о книге стихов, первый же раздел которой называется  «Возвращение (королева гороха)»?

Здесь пахнет чем-то странно знакомым.
Чем-то? да это же пахнет домом! 
– бледно-зелёными с жёлтым 
ромбами, выцветшими на обоях
давным-давно.

И что, эти крупные грозди
цветов или ящериц, и лицо 
одутловатой королевы гороха
нарисованы здесь 
в самом деле? 

Я их видела в детской постели,
а они по-прежнему здесь,
никуда не делись.

Слушай–послушай, 
вспомнишь, забудешь, вспомнишь
всё, что случилось с тобою.


Каким тёплым, знакомым сразу веет!.. каким тонким, звёздным, детским…
Но -  последняя строка  настораживает:

 

А к чёрту, а всё равно.

-и, насторожив, не обманывает (как в падении, в уханьи вниз, сжимается сердце-вещун: так я и знал!...): надкуси-ка  редисочку, помидорку,  лакированный, полный – казалось бы – спелого солнца стручок с этой грядки – и брызнет кровь:



Я – мёртвый ребёнок, оставшийся дома,
пока ты росла, я не рос, 
но королева гороха взрастила
огород из моих сухих слёз:
помидоры, редиску, укроп и картофель
вырастила, и вот
я теперь для тебя вполне съедобен, -
открывай-ка пошире рот!
Тело моё как христово тело,
так что дерзай и ешь,
ибо в мёртвом ребёнке присутствует сила,
которую ты возьмёшь.
Горше печали, слаще надежды
вспомнишь ты мой обед,
когда ты вернёшься сюда однажды
и навсегда.


«Королева гороха» - кто-то другой (Другой), та (тот), которая(ый) раздирает извне  ногтями  скорби плеву отъединенности, пробуждает живую реакцию, обнажённую (есть в народе более точное слово – «голимую») жизнь, отнимая, вроде бы, жизнь; и та (тот), к кому – посыл, к кому – мольба, претензия, жалоба, зов – всё тот же другой (Другой)…

Эммануэль Левинас в своём «Время и Другой» говорит так: «…Лишь через страдание, через отношение со смертью съежившееся в своём одиночестве существо оказывается в области, где возможна связь с другим». Новая книга стихов Аллы Горбуновой – видится мне, об этом; нет, не так: эта книга, создание содержащихся в ней стихотворений, – само это  обретение связи с Другим (по крайней мере, мучительные подступы к такому обретению). 

Признаться, начать писать эту заметку мне было трудно: человек Алла Горбунова (в реальной жизни я видел ее два раза , и время от времени встречаю в пространстве Живого Журнала) привела меня в недоумение, с тем же привкусом нетерпения и досады, какой ощущают иные, взирающие  на кубик Рубика. Именно «взирающие», я сам – из взирающих на эту известную  головоломку, не из составляющих, никогда не мог собрать  в цельности ни одной стороны. Вроде всё просто: одна сторона – тоненкая изящная петербургская девочка, умно молчаливая,  любящая конечно же  стихи, красивые пейзажные фото и уютные жежешечки (это только на первый взгляд, на второй – такое впечатление исчезает напрочь); другая сторона – инфант террибль (сама Алла как-то в ЖЖ-разговоре обмолвилась о себе, - применительно к литературной питерской среде, но не суть, - примерно так: я – рысь, меня плохо принимают, и я одна брожу по лесам.  Вспомните рысь: как она неизящна! как невзрачна, усата, комковата!  это вам  не мультяшная багира, никакой сексапильной  нарочитости и грации напоказ! грация рыси – угловатая грация подростка, все подчинено обыденной  реальной задаче: убить ,чтобы как-то  выжить, продолжать длить в чаще леса своё недоступное досужему взгляду натуралиста существование.  Какова, говоря языком современной светской тусовки, гендерная ситуация рыси?...- то-то и оно: не поймёшь; о том, что лирический герой Горбуновой не девушка и не юноша, а «иной», написал автор рецензии на её  книгу «Первая любовь, мать Ада»,  и вот он, образ Гензель и Гретель: это единый ребенок, единый   страдающий, потерявшийся в чаще данности мира, ищущий Другого,  человек, живущий внутри поэта); третья сторона кубика раскрашена в пандан второй, но как бы совсем другим цветом – поэт мощного дыхания, отточенного слога, прямой угловатой открытой ясной (вот сколько эпитетов приходит сразу!)  цветаевской потенции; если у кого при поминании Горбуновой  возникнет расхожий образ «петербургская поэзия», то уточню: да, петербургская – по степени насыщенности  поэтической культурой, но виньеток  Росси , фонтанов Петергофа и туристического флера белых ночей  вы в этих стихах не встретите – скорее встретите  силуэты заброшенных заводов Петроградской стороны, стены в граффити,  сырую нефть верфей –

летний обморочный город.
мой парадис, райские птицы щебечут в твоих садах. 
мимо депо и фабричных зданий 
автобус въезжает в закат

дикие  карельские буреломы -  

череп лесной, огранённый хвоёй,
с нетопырём, неясытью, змеёй

гоп городских окраин -


распускает волосы какая-нибудь Катерина.
разжигают костры подростки, достают гитары.
подсаживаюсь, запеваю: «Афганистан, кровавый край…»

и везде, везде, на всех неведомых дорожках, увидите силуэт  потерявшихся детей, Гензеля и Гретель, - они только что тут проходили, они ищут Другого, убегая, прячась – от кого?.. –


среди общей тишины я вижу на дачной аллее ребёнка aka подростка,
я вижу, как по белоснежной руке девственницы ползёт муравей.
мы играем в классики, делаем куколок из травы, пьём горькое молочко
одуванчиков, делаем бусы из красной рябины и черноплодки,

/ но я вижу, что за спиной девственницы притаилась старая-смерть-сама,
как за весной – через лето и осень – костлявую руку свою протянула зима /

И, наконец, четвертая грань: девушка-философ, в буквальном смысле – выпускница  философского факультета Санкт-Петербургского университета; поверьте, она знает, что «Другой» - не только  интимное  имя Того, кого ищут в лесу ее Гензель и Гретель, но и, скажем,  философская категория, и может профессионально  оценить сказанное по поводу этой категории выдающимися  мыслителями, от Платона до Бибихина. К счастью, эта напитанность мировой культурой, в том числе культурой философской мысли, в стихах Горбуновой незаметна, никак не рекламирует себя,  нигде не «торчит»; два варианта: либо стихи так мастерски изощренно  сделаны, что не видно швов – либо это свойство поэта, глубокая органичность музы, свойство взгляда, крови, речи пишущего ; я лично склоняюсь ко второму варианту -



мальчик с ангелом в мраморных руинах, 
вокруг пепелище мира лежит, как скатерть.
и мальчик отвечает: как найду и чего искать мне? 
как собрать мне целое, большее, чем его части?
ангел отвечает: с хозяйкой льдов не вступай в поединок,
не составляй на зеркале разума фигуры из льдинок,
но заставь их танцевать, и ты выйдешь из-под её власти,
и льдинки сложатся в слово «вечность», разделив твоё счастье

Четыре грани кубика Рубика, вполне отчётливые и обусловленные, - но никак не сложить въедино, в один  плоский понятный стереотипный цвет, хотя бы одну: грани переплетаются, взаимопроникают, составляют сложный четырёхмерный  рисунок, дышащий в живом пространстве стиха,  - мир души поэта, живой человеческий мир, не укладывающийся в прокрустовы ложа линейных определений… 

Современные критики , кураторы российских поэтических процессов, то там, то сям восплакивают: как много ныне в России стихов – но где поэты!... где то, о чем сказано: «дышит почва и судьба», где личности, где живая кровь, которой кто-нибудь бы да расплатился бы за вещество стиха!... Да ладно тебе, друже  мой критик. Из века в век – поэзия жива, в России по крайней мере – уж точно, потому что живы – поэты, и кровь-строительница хлещет в их стихе скрепляющим времена и смыслы веществом: книга стихов Аллы Горбуновой тому доказательство, прииди и виждь.

…В подобного рода заметках  как-то так принято – обильно уснащать текст цитатами из сборника; вот уж чего не хотелось бы мне делать: перед вами – книга стихов, читайте – стихами всё сказано!... Но , грешник, всё же не удержусь, чтоб не процитировать  еще одно стихотворение Аллы Горбуновой, причем - целиком:


*** (апокалипсис)

апокалипсис в русских полях.
на горизонте гнева –
обещанье Рая.
- Царствие Небесное человек способен
на земле построить,
в русском поле,
на русской земле, - сказал безумец.
в поле цветущей гречихи
упало зерно слов безумца
и умерло, и воскресло, и принесло плоды.
мы – гречиха, овёс, рожь и пшеница,
в стрелах наших колосьев звенят тишина и ветер,
ржаные корольки и полёвки – братья наши и сестры.
благословенны комбайны и зёрноуборочные машины!
мы – апостолы новой земли и нового неба,
наши тела наполовину из железа, наполовину из хлеба,
мы – дети Толстого, Достоевского, дети причастия и анафемы,
но сами того не знаем,
и каждый из нас отрекался от образа и от Рая.
мы – революционеры, с нами – крестьянин, рабочий и медведь-молотобоец.
мы – сновидение Николая Фёдорова, сновидение России о России.
мы – сыны погибели, обречённые, проклятые,
капли дождя, которые плоть её возлюбленную оросили,
капли крови, которой оплачена эта шестая мира на карте,
капли пота, которым пропитано это бесконечное поле пахоты.
мы – христиане.
вы не видели таких христиан.
мы – коммунисты.
мы вышли из сектантских радений, скопчества и хлыстовства.
- в Царствие Божие человек должен
войти не один,
а всей деревней,
всей русской землёй,
всем миром, - сказал безумец.
мы любим друг друга.
вы не видели такой любви.
мы - братья.
мы – воины в тысячелетнем походе сил света против сил тьмы.
в бедре брата моего и горле сестры моей –
наконечник стрелы.
мы умираем за правду.
(как больно, участвуя в Битве Судьбы, которой не избежать,
понять, что силы тьмы – это ты и есть!
с кем я? кто я? неужели я – это тьма?..)
но в этой битве – так ли важно, кто за кого,
как на любой войне,
ослепительна тьма,
тёмен свет,
когда сливаются тело и тело, жизнь и смерть, стон и хрип,
сабли травы вонзаются в плоть взмыленного коня,
и атеисты вспоминают про Бога,
и молится снайпер перед тем, как спустить курок,
и нательный крестик кладёт себе под язык,
и нажимает, и – попадает в цель.
(и ангел-хранитель похлопывает его по плечу.
это как в детстве: ребёнок играет в дартс.
попал – и ему говорят: молодец, зачёт.
попал, и ещё попал, молодец, удар).


Ого себе, подумал я, прочтя! вот так кубик Рубика, - сколько же в нём граней!...
Читая это стихотворение, так и видел я пред глазами – посты разных витий из Живого Журнала, историософские, религиоведческие,  политические и пр.;  отдельные словоблоки приведённого  стиха – почти банальны, узнаваемы с первого раза, типичны для тех или иных сторон громокипящих интернет-споров; русские мальчики-девочки  по-прежнему несут неусыпающий караул у дискуссионных столов в подпольных медийных пивных, длят бесконечный полилог: как России быти? кто мы есть откуда пошли и камо грядем?... И вот из этих, так сказать, заголовков передовиц – составлен приведённый  стих. Ни одного неузнаваемого слова, ни одной ранее  неназванной мысли.  Да, всё это – штампы, сиречь – плотные пробки, тромбы. Это – камни преткновения в кровеносной системе поэта, без свободного тока крови в которой он не может жить, не может дышать… И поэт, отчаянно болеющий – своим прошлым и предстоящим, своей собственной историей как спрессованной массой сиюминутных человеческих ситуаций, полувслепую нашаривающий  общечеловеческие и общероссийские корни своих метастаз,  нащупывает, диагностирует, бесстрастно определяет эти тромбы – и выталкивает их вон, омывая их горячим током своего выстраданного поэзиса… «Да! скажете вы. Гражданская поэзия, мы понимаем!...но – не женское это дело… а им дано гадая умереть…» - простите, вы упустили из виду вышесказанное: рысь, неловкая смертоносная рысь. Как дышит, так и пишет, - попробуй  оспорь.

…А Гензель и Гретель – идёт (именно так – «идёт»), в поисках Другого, того, о ком помянутый нами Левинас вопросил: «Кто обнаруживает себя под именем «быть»?». 
И , мнится мне, прочтя до конца книгу стихов Аллы Горбуновой, мы видим ищущего – уже на пороге. На пороге того самого сказочного домика; и этот ход сюжета всем знаком, - знаком, да… как сказать.
 Я, например, вижу ищущего Аллы Горбуновой не вне, а внутри домика; на пороге – но с той стороны: стоит толкнуть дверь – и он окажется  не в объятьях пожилой выжившей из ума ведьмы, но - на свободе. 
Дверь ведет не внутрь, но – наружу, прочь из Платоновой пещеры; к Другому – Тому, Кто любит и ждёт нас; и – верю – дождётся.   



                                                                 
ДЕТИ ПЛОТИ, ПОЙТЕ С НАМИ, ПРЕОДОЛЕВАЯ ПЛОТЬ !

(послесловие к кн.:  ЮРИЙ  ГОДОВАНЕЦ «СВЕЖАЯ ЖЕСТЬ» , М. «Interunity»2010)





Что за странная встречается шизофрения – делить поэзию на христианскую и мирскую, на духовную – и…какую? Церковь Христова брошена в мир, как зерно в грязь; по сравнению с тем, что мы именуем «миром сим», она единственно реальна,   плотяна, весома и объемна, как только может быть плотяно гниющее остро благоухающее  спелое тело, не умирающее, но дающее начало новой жизни, взрывающее мертвую небыть , безжизненную глину и гравий, - прободающее их насквозь ростком, который скоро станет  могучим солнечным древом.

Грязь есть скверна и  стоит только уничтожения,  – а вместе с нею и человек : слепое манихейство не разглядело в земной бытийственной грязи живородящих частиц, своей слепотой оно заразило на века массовое сознание племен и языков, взыскующих спасения в церковной ограде… («Здесь, на поверхности земли, /
Будь или ангел, или демон, -/ А человек – иль не затем он, / Чтобы забыть его могли?...» - яростно, холодно , трагически говорит, п  р и г о в а р и в а е  т свой приговор,  один из величайших манихеев русской поэзии ХХ века…). Бегство от безрадостной картины сражающихся богов, Светлого и Темного, от глухой тоски перед чуянием гибели тёплого, плотного (родного, что ни говори!) мира человеческой грязи, - бегство от кошмарной картины: Пантократор – «Ей, гряду скоро!» - идет с мечом и огнем покарать человека в его неизбывной, никак окончательно неизбываемой, плотяности, - нередко происходило – не с подачи ли богословов и философов времен Вселенских соборов, слишком хорошо усвоивших и полюбивших понятийный аппарат  еллинских  мудрований, в противовес высокому реализму еврейской Библии?  -  в сторону платонизма с его делением сущего на мир эйдосов и мир блеклых подобий, с идеей об абсолютной удаленности Божества от мира (вспоследствии, в новые времена, уведя христианский европейский  ум в пиетизм, в тонкие искушения ангелолатрии, - так, скажем, вдохновенные  построения Рильке и  болезнуют человеком, но и отменяют его вновь и вновь)….
Однако истинная христианская струя – «Не уничтожить Я пришел мир, но  преобразить » - жила и живет, била и бьет в этой мутной взвеси, питая и живя всех, чающих движения воды. 

Читая стихи Юрия Годованца, чувствуешь себя именно подводным пловцом, в последнем задыхании ищущим эту живую струю, как Ихтиандр – чистую воду, промыть жабры от аллювия. Плотность его стихов необыкновенна – почти соляной  раствор, но именно живая струя подлинного христианства не дает раствору кристаллизоваться и омертветь, живит его практически до степени евхаристического вина, - Тот, Кто сделал вино Своею Кровью, не имел в виду создать «образ», не оперировал эвфемизмами, но просто позвал: прииди и пей.  Вино Божие – вино воистину человеческое. 

Понятно, что в  христианской интуиции своего писания Годованец – не апологет, не идеолог, озвучивающий учение, - примеров такого письма (и неплохих примеров) мы знаем немало. Но он и не «лирик», иллюстрирующий христианскими образами собственные состояния, - скорее, точный реалист, точный до беспощадности и к себе, и к читателю (кто читал его прежние стихи и прочтет новые, тот не раз не сможет перевести дух, не раз остановится на пороге задыхания, мучительно подбирая новые смыслосочетания старых слов). Реалист, не лирик, - если, скажем, Пастернак в своих «стихах из романа» приблизил христианство ИЗВНЕ, из традиции,  к себе-внутреннему, то Годованец нашел его изнутри, нащупал жабрами свежую воду, -  опознать ее как христианство  было для него делом  как, мнится, второстепенным, так и естественным. Настоящий поэт не может не быть с Христом, не может не жить в Нем, как ихтис в воде жизни, - и усваивает себе Христа именно как свое личное открытие, нередко в борении с навязываемыми ему готовыми формами христианского бытования стиха  (кому безумно повезло держать в руках книжечку «Медовый век», изданную недавно и так, по-моему, и не дошедшую до прилавков книжных магазинов, а в ней – прочесть, скажем, «Шелковый путь», тот поймет, о чем речь, - и тем прекраснее и дивнее то, что мы прочтем в новой книге Годованца: он – не еретичествует, он естественным образом живет именно церковным христианством ).

Усваивает – через что? Через плоть, ту самую, которую мы помянули в начале. Да, падшую, да, грешную, - но священную: Бог-Слово, Поэт и Искусохудожник, принял ее на Себя, умер и воскрес в ней.

А плоть – через что? Через любовь, конечно. Все сводится к одному – к заповеди о любви. Все проверяется одним: «если будете иметь любовь между собою…» Автор крошит, ломает, свивает плоть, человеческую плоть, - ради ее преодоления, читай: преображения в любви.  Дух манихейства предает сей мир плоти огню и сере – дух любви предает его воде и вину,  мёду и златому елею, исцеляющему застарелые раны.





                                        СОБЫТИЕ СТИХА

(предисловие к кн.:  Андрей Бауман «Тысячелетник», М. Русский Гулливер, 2012)



Возможность говорить о стихах Андрея Баумана заранее настроила меня на неуместность   в разговоре -  игры;  вернее, игры как стеба, этой мучительной судороги-попытки подражания падшего существа подлинной игре существа горнего, великому  стройному  танцу  Вселенной перед лицом Малельдила, от описания которого  так захватывает дух  при перечитывании «Космической трилогии» Льюиса… Но серьезность  слога Баумана – не напускная. Это скорее истовая трепетность очевидца чуда :  Андрей – христианин, и что такое Фаворский свет, проницающий и преображающий мир («Не погубить пришел Я мир, но спасти…»), делающий воду – истинно водой , дерево  - деревом, статую – символом, ум - разумом, темную историю  народов и культур  – путем и смыслом , через придание всему ангела-хранителя (первый привкус рилькевской ангелолатрии  -

…И ветви-центробежцы — взрыв, поток —
Спешат вовне: расширить власть живого,
Под сень свою малейший взять росток…
Но как двоякодышащее слово
Идет в доречевой его исток,
Так дерево землей пребудет снова…

                                                                      («Дерево»)

уходит при втором и третьем перечтении стихов Баумана,  смывается  евангельской  водой  живой) – знает своим способом: своим стихом. Так вежественно, стройно, целомудренно и предельно страстно познал Адам жену свою, затем – познал и мир,  так  и Бог продолжает познавать того, кого породил в муках –

…в рыжем кипении солнц многократных
в круговине дельфиньего света
в центре всех становлений
в средоточии лиственных воинств
обнаженный до птицы и зверя
в перикарде,
до червя, и тюленя, и ангела — в семени
обоюдополярном, —
сопричастник всего
разжимающегося универсума
всей пульсирующей лествицы душ …

(«Андрогин»)

вдохнув Свое дыхание в горсть красной косной глины.

Петербуржец до мозга костей, Бауман – из тех пишущих стихи, кто  часто отходит от полотна и, прищурившись для нивелирования деталей, оглядывает целое; один из тех, кто озабочен осмыслением эволюции поэтического языка, его ролью и миссией (желающим могу порекомендовать увлекательный труд  -  отыскать его программное высказывание на эту тему, зафиксированное в блоге «Русского Гулливера» в Живом Журнале). В нашей переписке Андрей однажды шутливо посетовал, что де такова моя планида – писать предисловия к книжкам стихов выпускников философского факультета СПбГУ; меня  эта планида радует уже потому, что Андрей поймет, о чем речь:  его поэтический язык (дар поэтической речи – один из даров, данных Богом человеку , и его реализация, в контексте евангельской притчи о талантах, позволяет смотреть на разновидности поэтической речи, будь то речь литургическая, эпическая или лирическая, как на инструменты в деле продолжения Откровения Бога – через поэта и его стихи - миру и человекам) – состоялся через  событие,  (человека, его повседневности ли, истории ли и культуры, которые – в невечернем дне Вечности – всегда  только-что),  событие как философскую категорию и непосредственное созерцание события как такового  , его поэтический анализ и новое оживление, введение  земного события  в Божественный контекст, как нищенку вводят в тронную залу за миг до торжественного объявления ей, что именно она – королевская дочь, в детстве украденная из замка цыганами –
 
…Наш бой — как символический обмен
дарами всеми
святыми. Пусть он Франц, а я Жермен,
мы — зеркала взаимных ойкумен —
вернемся в семьи.

А может, канем в бурую листву,
два палиндрома,
которые о чем-то повеству…
Но, так или иначе, к Рождеству
мы будем дома…


                                                                              («Горчичная осень 1917-го»)

…К сознанью прихлынул горячечный жар:
я вспомнил — из дома куда-то
наш впалый, обвисший Трезор убежал,
и слезы в подглазинах брата,

на синих кругах примерзающий лед
в тисках метрономного пульса,
и, сжавшись, не знаем, кто первый умрет,
и голод под кожей раздулся,

и мама со свертком мясным и глядим
мы нежно как режет несмело
и варит взахлеб обжигаясь едим
едим животворное тело

Меня оттащили, но сквозь пелену
я видел, как тех, не сумевших
сдержать этот голод, по снежному льну
без слов волочили, умерших.

Мы ехали дальше, и поезд не гас
в белеющей тьме полустанков,
когда ампутировал детство у нас
и взрослых сшивал из останков…


                                                                                 («Братья»)

В лекции «Язык и знание», прочитанной в 1989 году , философ Владимир Бибихин  сказал об этом так: « В поэтическом слове событие здесь и теперь говорит полным голосом. Слово в своем существе голос события. Язык человечества  существует постольку, поскольку есть человеческая история со своим говорящим событием».
Поэтический язык Баумана до предела насыщен культурными аллюзиями – но этот язык не вторичен: войдя в мир, поэт воспринял культуру, историю, антропологию,  все их накопленное богатство как первозданное событие – и ответил на него событием своего стиха, став в ряд совершающих тот Божественный и человеческий танец, с  упоминания о котором мы и начали этот витиеватый пассаж – предуведомление читателя о радости, с которой он познакомится с умным, тонким и уже состоявшимся поэтом.







           О  ПОЭЗИИ ЛЬВА  ЛОСЕВА
(для журнала  «Воздух», Москва)



Пару лет назад в журнале «Воздух», в опросе на тему бытования поэзии в публичном пространстве, один из реципиентов, помнится, Виталий Лехциер, сказал, что поэзии следовало бы быть поближе  к университету ради своего воспроизводства; представляя себе, что могло бы скрываться под слоганом «университетский поэт» в сказанном аспекте, вижу именно такого вот профессора-филолога, любящего стихи – и самого их пишущего, побуждаемого к писанию  этой самой любовью, стремлением сохранить поэтическую речь великих, принять и передать из рук в руки драгоценную колбочку-тепличку, внутри которой – живой росток, такой уязвимый без этой  теплички, такой подверженный ветрам и потрясениям мира сего – энтропии  словесного мира сего прежде всего, а за ним и всех прочих миров сих… Первое имя, которое приходит мне на ум – Лев Лосев; этот росточек в колбе – росточек американского университетского клена; однако стихи Льва Лосева – не просто  экзерсисы, как могло бы показаться, поэта второго ряда: это гадание на российской воде, сырой  невской влаге в гранитной чаше покинутых набережных, помешивание в ней  кленовой веточкой, считывание с бегущих кругами бликов образов нашего быстротекущего века.
«Поэт второго ряда»!.. Мортира жизни бьет навесом, и во втором ряду, как и в первом – сраженные погибают  всерьез. Узнав о смерти Льва Лосева, испытал особо острое  – и с чего бы?  первая половина 2009 года была ведь  вообще урожайной на смерть поэтов – чувство, достаточно  сложное: как, скажем, если бы на Черной речке стреляли в Пушкина, а убили Батюшкова. Чувство, подчеркну, - безоценочное: факт ухода, смерти поэта, отодвигает подальше табели о рангах…


Веки и губы смыкаются в лад.
Вот он - за дверью,
и уступают голос и взгляд
место забвенью.
Ртуть застывает, как страж на посту -
нету развода.
Как выясняется, пустоту
терпит природа,
ибо того, что оставлено тлеть
под глиноземом,
ни мемуарам не запечатлеть,
ни хромосомам.


Скольких поэтов он проводил на луговину ту, где время не бежит, проводил стихом, как молитвой! Великие, там они предстоят ныне  – служители слова – перед Словом, Тем, кто стал смертным человеком, не переставая быть Поэтом неба и земли. Лев Лосев ушел туда и сам, - и стал между ними равным среди равных, но не  потерял при этом, мнится, и  трогательного, нежного,  акварельно прописанного своего  облика, сформировавшегося  в моем представлении: тот самый росточек клена, колба вокруг которого теперь  – вся вселенная.



 О НОВОЙ КНИЖКЕ СТИХОВ ОЛЬГИ ЛОГОШ, 2018 г.



За два года до гибели зрелый и увесистый европейский поэт Пушкин написал зрелое увесистое европейское стихотворение, в котором пел закат и говорил : «Здравствуй, племя младое, незнакомое!»; в том же году племя младое играючи ответило закату: Лённрот выпустил в свет «Калевалу», и старый мир ожил новыми солнцем, луной, любовью,  приключением  и магией ; а  в 2018 году Ольга Логош  записала и вот выдаёт миру  путевые заметки о посещении  своей собственной   Калевалы. Кто купится на европейскую внешность  этих стихов, тот обманется: они кажутся верлибрически прозрачными и ломкими, но на деле – силлабически густы, насыщенны , их можно петь, подыгрывая себе на кантеле  (и  прокладывать  толстыми рисунками, что и сделал поэт и художник Василий Бородин). О нарративе и не говорю: эта  травянистая, влажноватая лирика  Калевалы, эти тундра, ромашки, лес, хвоя, Белая Лошадь весны, взгляд , принюхивание и касанье – лирика в исконном эпическом смысле : точное свидетельство о внутреннем событии.





ПОЭЗИИ ВИТАЛИЯ  КАЛЬПИДИ

(для журнала  «Воздух», Москва)



Расклады – самые житейские, кровные, самые пререкаемые и точные:  Бог – Отец, мы – дети.

Семья многодетная,  детей много.
Разных.

Драчливых, сопливых, молочных младенцев, угловатых тинейджеров…кто-то Родителя любит и слушается, кто-то любит, но не слушается – вон таки  не утерпел, выскользнул, затаился в неуглядаемом углу наедине со своими детскими цацками, кто-то (раз Отец – ну так вот же и ремень в штанах у Него есть…) слушается, но терпеть не может, только и ждет момента, чтобы. 

( Кто-то  просто равнодушен, и это разрывает родительское сердце более всего…)

Стихи Виталия  Кальпиди – стихи как раз самого  Отцу родного; рОдность эта пока что одностороння, но не наживное ли это дело?...

И кто кого и в каком раю
будет дёргать за эту леску?
Он ли, создавший любовь мою?
Я ли за эту любовь (в отместку)?

Архетип прОклятого поэта: братья-сестры – бегут толпой, гонят пинками перед собой, вопят нестройным хором, голоса щастливо звенят от прихлынувшей  справедливости: «Папа, а он опять!...а он бодлер!...а мы слышали!....»

Что слышали? – это что ли :

«Как ни странно, проблема смысла жизни, возникшая однажды, делает нашу жизнь бессмысленной. Но бессмысленность существования не в силах отменить счастье. И это уже чудо. Даже самоубийство ничуть не перечеркивает уже испытанную человеком нежность, которая, безусловно, пронзительней и вернее навязанной человечеству любви. И Церковь, будучи христовой невестой, но давно ведущая себя, как всесильная вдова, этого тоже не отменит…»

Ладно-ладно, говорит Отец, отстаньте уже от него…Я Сам разберусь. 
Выводит орущую ватагу из комнаты, закрывает двери, гасит свет, оставляет ночник, присаживается на край кровати, не решается коснуться напряженной всхлипывающей спины, судорожных плеч…поет колыбельную, что-нибудь например из Блейка:

Or  who will exchange his new born child
For the dog at the wintry door? 







ИГОРЬ БОБЫРЕВ. БОЛЕЗНЬ-К-ЖИЗНИ
(опубликовано в Интернете, 2008 г.)



Круть-круть френдленту – и вот: бледносерый юзерпик (молодой Рембо), и вздох: «скуууууучно»… голая экзистенция на голой весенней земле, на карте местности, давно уничтоженной в восемнадцатой мировой, письма из платоновской пещеры умозрительному адресату… Молодой Розанов, - еще один портрет просится встать рядом с Рембо.

Слово на «э», модное позавчера, появилось недаром: философы-экзистенциалисты мертвы и аккуратно похоронены, утрамбованы в культурный слой, в пластик и битый бетон, - но на могилке пробились цветы: тревога, забота, страх. Корпоративное сознание века нынешнего спешит мимо (не гляди! но не утерпел он и глянул…); по слову Венички, на мужчину, собирающего цветы, в деревне смотрят с подозрением, - кольми паче на собирающего цветы на кладбище. Букеты Игоря Бобырева – единственное горькое украшение невыразимых стен в комнате подростка, пасынка социальных сетей. 

Переберем гербарий: что-то не совсем то… Надо же! Среди лиловых, коричневых и землистых цветов один – лазоревый; это – цветок надежда.

Его стихи – кратки и концентрированы. Как что? С чем сравнить? Традиция этой поэзии, история этих выразительных средств, достаточно почтенна, но просится вот еще: кто знает, как там называется этот дикий каннибальский сувенир – искусно засушенная до размеров кулака человеческая голова? 

Ничего личного в этих стихах; и – всё личное. Засушенная личность история:

(афинская тетрадрахма)
сова говорит языком серебра

веспасиан на закате

Засушенная личность религия( каковы бы ни были религиозные взгляды самого Игоря , чутье в этом вопросе у него абсолютное):

(U.S.A.)
ладан из кукурузы

(американская молитва)
воскресная теология для пассажиров с детьми (прим.: кто хочет – вяжи нити аналогий с «Молитвой» Моррисона)

Засушенная личность сердце-память-нюх-ощупывание:

бабочка
песня для глаз

(воспоминание из детства)
головоногое создание
с ручками
копается в золе

а чайник по привычке
кипит себе кипит


в бездне дрозда

Засушенная, кровоточащая личность  бытие, о котором только что сказали выше:

А.Н.
куда ни плюнь
всюду река Гераклита

ангелы существуют без нас

Засушенная личность российское-коллективное-бессознательное:

за хлебом

враг народа полз по льду
а я ждала своей очереди

Засушенность; концентрат – если любой текст Игоря Бобырева развести в резервуаре  живой воды, то получившегося вина поэзии хватит на несколько пиров, на шестьдесят раз по шесть каменных водоносов. Это концентрат высочайшего качества.

Чем Игорь держит свой стих? Не так, по-другому: что держит и его стих, и самого автора, юношу бледного со взором горящим? Тот самый нарратив, неотменимо настоятельный, который тоже вырос в последние времена, пробился сквозь сор и глину и взошел на этой братской могиле; нарратив жив. С этим держанием связано, на мой взгляд, ощущение надежды и чаемого света, о котором я упоминал, возникающее при чтении стихов Игоря Бобырева.

Болезненность? Да,есть. Но это –болезнь-к-жизни: заканчивая поминанием – снова -  платоновской пещеры, мы видим, что свет и тени снова играют у ее входа, и страдающий поэт, подземное существо, до боли  всматривается в них  слезящимися, воспаленными глазами.




НЕ ВЫХОДИ ИЗ КОМНАТЫ, или Похвальное слово постмодернизму

(О стихах Александра Корамыслова, опубликовано в интернете, 2014 г.0



Книга Александра Корамыслова «Песни мухедара» - это комната. Замкнутое пространство, в котором есть всё, чтобы стёбно и упоённо  петь: телевизор со Штирлицем, экзистенция бычка в пепельнице, глобус полюса, Державин в четвертой копии «Эрики», развесистый Аллегоризм  с Большой Буквы, собрание сердец коллег по перу, заноза Евангелия в нарывающем горле,  набор оловянных буратин,  гиперссылки и этикетки, ведьмы, блохи, мертвецы.
Но петь – не обо всём именно этом, тасуя, варьируя, эклектируя, в подростковом азарте погоняя прижигом сигареты туда и обратно (тебе и мне приятно) человеческую многоножку культуры, чего мы навыкли ожидать от постмодернизма: автор поёт плача, его комната – каюта на тонущем «Титанике», и он прильнул к стеклу иллюминатора бледным лицом, распахнутым (я сказал, что пространство – замкнуто?  не в том, не в том смысле) наружу, в толщу безмолвной глубины, поглощающей гибнущий мир. 

Стихи Корамыслова, как совершенно верно он констатировал в названии одного из текстов этой книги – «Дело губ утопающего».

Но не утонувшего. 

Потому что  –

 есть лишь да и нет, Господь, любовь и голод,
есть только я и он и плюс ещё она.
нас вывели на экзистенциальный холод,
раздели догола – но тут пришла весна –

весна и воскресение придут, «Титаник» подымут со дна.
Но придут-то сначала  как суд. Господь воскресит утонувший мир, и как, чем пройти поэту – через суд – к весне? Что предъявить на суде? Вот эти сокровища, собранные и сохраненные в комнате, вот эти обрывки воспоминаний о живом мире живых, по частицам которых Господь-Реаниматор воскресит целое, причем целое – преображенное,   ибо ничто нечистое в Его весну не войдет, а значит – войдет все, что мы смертно любили, все, что сберегли до последнего и после, пост- последнего,  в нашей утлой коллекции.
В этом смысле постмодернизм Корамыслова – добродетель , не мшелоимство, но подвиг  архивариуса (каждая бирочка приклеена к коробочке, экспонату, артефакту -  кровью, слезами, спермой , слюной,  выдранным из себя живым). Он не выходил из комнаты, не совершал ошибку, соблюл эту одиннадцатую заповедь, он – единственный отныне (таково впечатление по прочтении всей книги) капитан и  пассажир поднятого Богом со дна «Титаника», поэт, живой утопленник, предтеча грядущего человечества, имеющего поплыть  на новом корабле в новом океане, под новым небом, в виду новой земли.




О книге: Юрий Годованец. Медовый век: Книга стихов и поэм. – Спб. : Издательский дом «Коло»,2009 – 160 с.




То, что делает в поэтическом творчестве известный  культуролог, государственный чиновник и поэт Юрий Годованец, можно назвать (достаточно условно, конечно) «метафизическим   импрессионизмом». Живой глаз лирика, уставленный в  вершащийся как  внутри, так  и вне автора эпос, глаз христианский, но напрочь лишенный худших сторон конфессиональности (скажем так, глаз, развитое чувствилище которого лишено защитных ороговенелостей), фиксирует – не без уместной в такой ситуации барочности –  свои объекты, направляя их в русло добротного   регулярного стиха, поглощая который читатель почувствует привкус  как, скажем, графитной, слюнной и соломенной  слововязи Мандельштама, так и страстно-уплотненной, на грани короткого замыкания,   смысловязи Сосноры, - но вполне способен и не вспомнить о них, настолько стих Годованца  аутентичен.
Корпус стихов «Медовый век» объединяет, в четырех разделах, стихи разных лет (в основном – последнего двадцатилетия: даты выставлены далеко не под каждым стихотворением). Великолепный, на мой взгляд, недостаток издания – в том, что из трёхсот экземпляров ни один не попал на книжный прилавок, и у любителей поэзии будет дополнительный стимул пуститься в поиски книги, которой, буде явилась бы такая номинация, в рамках гипотетической премии «Самиздат ХХ1 века» вполне можно было бы дать диплом «За лучшую книгу, взятую почитать на ночь».  

Источник вин – сухих или промоклых -/ без косточек арбуз земного лона./Слезится солнце в каменных моноклях/и никогда не сходит с небосклона. /Под тем платаном, где, прозрев как Будда,/ туда ушли, кто нынче соли чище, /смотреть на свет и добывать оттуда/ колючей соли сладкие лучища.

(Журнал «Воздух», № 3-4, 2009)





О книге : Фотис Тебризи (монах Елисей). Черное солнце эросов. Книга стихотворений / «Русский Гулливер», мемориальная серия. – М.: Центр современной литературы, 2009 – 140 с.



Книга – несомненное событие, происшедшее на стыке двух культур: поэтической и тысячелетней  культуры христианского исихастского «делания». Сборник стихов поэта и афонского монаха, мистика и странника, нашедшего конец земной жизни в дороге, читается на одном дыхании – настолько вошедшие в него тексты едины в явлении мегатекста-молитвы, включающего в себя  и личность автора, и Возлюбленного Адресата его  стихов. Однако это «единое дыхание» сверхнепросто дается легким  современного читателя, которому нужно еще научиться дышать разреженным  воздухом  вершин  мистической лирики , явленных миру духовными предшественниками Фотиса Тебризи – Симеоном  Новым  Богословом, Руми, Сан-Хуаном де ла Крус, Томасом Мертоном.

Ожили улицы полуночных Салоник,/ И я спешу средь ночи, но куда? - /Быть может, взять бутылку и испить/ Красивого «краси», чтобы забыться?/ Но Ты – один предел моих скитаний./ Раскрыты южной ночью для Тебя/ Все ставни опозоренного сердца.

(Журнал «Воздух», № 3-4, 2009)




Олег Чухонцев. Речь молчания. Из разных книг. – М.: ArsisBooks,2014.- 222 с.




Книга избранных стихов  здравствующего (ныне  редко показывающегося на поэтических площадках столиц)  классика русской поэзии Олега Чухонцева  составлена и выпущена в свет им самим; живой пример не столько для подражания, сколько для зависти многих поэтов, глубинно не доверяющих редакторам , желающим  передать потомкам не столько тексты, сколько самих себя в сколько-нибудь заветном виде ( предуведомление автора : «Речь молчания» - вольная выборка из всех изданных книг, внутри которых стихи располагаются скорее по тематической совместимости, чем по строгой хронологии» , подтверждает интенцию). Творчество Олега Чухонцева представлено блоками выборок из книг «Из трех тетрадей» 1976 г., «Слуховое окно»  1983 г., «Ветром и пеплом» 1989 г., «Пробегающий пейзаж» 1997 г., «Фифиа» 2003 г. и двумя текстами, обозначенными «Из новой книги» , которую  почитатели творчества Чухонцева, несомненно, радостно и трепетно ждут.

ноги скользящие по чему-то вниз
опрокинутые вверх глаза
движущееся талое выходящее из
белое голубое уходящее за




Константин Гадаев. ВОКШАТСО. Элегии. Притчи. Куплеты.
М. :  Издательство Н.Филимонова, 2015. -  58 с.




Стихи московского поэта Константина Гадаева ,  публикуемые на бумаге, в интернете, звучащие на столичных сценических площадках, давно имеют свою  аудиторию поклонников. На публичных чтениях стихов Гадаева – как правило, теплая домашняя атмосфера, напоминающая вошедшие в легенду «квартирники»,  где все знакомы со всеми, где и поэты и читатели-слушатели общаются просто «за интерес» и далеки не только от забот о табелях и рангах, но и, казалось бы, от имения понятия о том, что такое «современный литературный процесс» вообще  . «Содружество» - вот более точное слово; новая книжка стихов Гадаева «ВОКШАТСО» вышла в издательстве Николая Филимонова, которое выпускает все сборники стихов содружества  «КуФёГа» (сокращение фамилий его участников, друзей-поэтов Кукина-Фёдорова-Гадаева) .  Звучащая просторечно и буднично , ироничная, добродушная, иногда горькая , но с горечью, имеющей выход в умиротворение,  лирика Гадаева, представленная в книжке «ВОКШАТСО» (название книги – это прочитанное наоборот название  тверского городка Осташков, в который «КуФёГа» любит наведываться и который в стихах Гадаева предстает этаким домашним эдемом, местом, врачующим плоть и душу и воспитывающим музу, проверяющим ее на искренность) вся  соткана из этой дружеской атмосферы – задушевного разговора за стаканчиком вина или наутро после; из сорока стихотворений ,собранных в книге, практически все – адресны, все - часть разговора с близкими людьми, некоторые имеют  в качестве названий прямые посвящения («Лене», «Саше Гусеву, рыбаку и охотнику» , и т.д.) . О таких стихах кто-то сказал однажды : «акварельная лирика», хотя я бы назвал их скорее  гуашью из небогатого оттенками, но щедрого на смак  набора школьных красок; много родственного в них и с теплой бронзой работ отца Константина, скульптора Лазаря Гадаева – и не только в фактуре стиха и атмосфере «за жизнь», но и в отчетливом христианском фоне ощущения мира и самого себя в мире.

Брось, командир, не гоношись! /Успеем, видит Бог, успеем./Сбавь обороты, отдышись. /Давай продолжим эту жизнь, /состаримся и поглупеем.
//Пускай продлится дивный сон, /где пьют, поют и плачут люди, /пусть даже и под твой шансон… /Ещё всё будет ВОКШАТСО, /всё ВОКШАТСО, приятель, будет!



Лета Югай. Забыть-река. М.: Воймега,2015 – 50 с.




У молодой, но уже примеченной любителями, поэтессы русско-корейского происхождения Леты Югай, живущей в Вологде,  вышла книга стихов. Небольшая, но плотненькая книга,  которую  - ждали; ждали потому, что давно чаяли: жила русского фольклора (судьба-приворот любимого-роды-война-смерть-память) , которую Лета хотя и, разумеется, не застолбила, но усердно разрабатывала (автор  по специальности -  филолог-фольклорист, успешно вошедший со своими изысканиями в научное мировое сообщество) – тот источник живой воды ( на его колодезной поверхности  приметы времени – не более чем блики ряби ) ,  к которому  по временам припадает наш объевшийся перенасыщенной переработанными жирами и вкусовыми добавками фастфудной продукцией литературный едок. Первая часть небольшой книжки – «Записки странствующего фольклориста» (в некоторый, на мой взгляд, противовес второй части «Прямая вода», традиционному собранию напевов младой филологической девы)   - наиболее привлекательна для всех, об этом исподволь свидетельствуют и небольшое предисловие Д.Веденяпина, и помещенные на задней обложке отзывы М.Айзенберга и И. Ермаковой; сии поэты, старшие товарищи Югай – всё те же голые люди на голой земле,  Судьба – небо над всеми ими и живая вода подо всеми, и припасть к этой воде хочется всем, в данном случае – губами юной румяной очаровательной девушки.


Пока несут решето, есть время примерить любую долю.
Пока не сбылось ничто, наговориться вволю.
Печина – к печали: в голову, в печень – грусть и заботу.
Повернись ко мне, решето, лицом, кольцом и сердечным дном!
Судьба накатывает просто так, как утренняя зевота,
Валит с ног вещим сном



Дмитрий Веденяпин. Стакан хохочет, сигарета рыдает. – М.: Воймега. 2015. – 74 с.



Дмитрий Веденяпин – один из ангелов-хранителей того, что можно было бы назвать «  филологической поэзией»;  в данном случае «филологическая» не значит в худшем смысле слова  «книжная», вовсе нет: русская муза,поза поэта,  традиция  словесности для Веденяпина – устойчивое русло реки, в котором течет (и в которое после то и дело случающихся беззаконных разливов возвращается)  живая, местами играющая, местами мусорная, вода наших будней. Это русло – и место бегства поэта от того, что называется «вызовами времени», и спасительный (исполненный труда и претерпевания) путь к тому, в чем Веденяпин, человек эсхатологически христианского устроения, видит апогей смысла.

«Это – круто налившийся свист,
Это –щелканье сдавленных льдинок,
Это – ночь, леденящая лист,
Это – двух соловьев поединок…»

Так было раньше,
а сегодня
лирическое стихотворение-
краткое высказыванье по делу.

Это честнее,
но скучнее.

Поэтому я предлагаю так:
поэт подходит к микрофону.
Уютный зал
(тысяч на десять –
хотел написать «на сто»,
но подумал, что это уже неуютно
и отдает антиутопией)
замер в ожидании чуда.
Стихотворение…
Впрочем,
если на поэта
пришло столько верящих в чудо,
остальное почти не имеет значения.



О книге Никиты Гайдукова «CARMINA», М., Реарт, 2019



Новая книга Никиты Гайдукова увиделась мне вовсе не сборником разножанровых текстов , как можно подумать, бегло ее перелистав, но – единым текстом ;  у предтеч не раз обозначалась мысль: сам человек подобен тексту, как с точки зрения семиотической (человек, как и текст, всегда суть коммуникация, знак Знака и смысл, восходящий к Смыслу), так и структурно: вот тут у него тело,  вот тут душа, вот тут текст организован в столбик, а вот тут – в строчку, вот тут такой тип темперамента, а вот тут – драматургия, а тут – медитативная лирика, а вот сатира, и проч.
Этот текст Гайдукова – вполне себе старый добрый модернизм ,  крепко и необратимо осоленный солью христианства, не идеологии и не культурной парадигмы, но солью поиска и определения себя во Христе, со Христом и через Христа:

Это ж надо 
Говорил с Тобой 
И живым остался
Как странно чувствовать
Когда внутри
Начинает зарождаться
Новая жизнь,
Начинает зарождаться…


Текст , при всей «модерновости», насыщенности  отсылками к именам, реалиям, философемам и языкам ( как старых друзей, читатель опознает на этих страницах и эллинско-латинскую гимнографию, и минимализм поэзии  Китая и Японии, и неистовость Симеона Нового Богослова и Иоанна Креста, и сочный соц-арт, и медленное течение прустовских вод, и пестрый корпус эпиграфов) – предельно личен ; в этом смысле всё, представленное в книге – лирика, в главнейшем смысле этого определения, то есть свидетельство о внутреннем событии, настолько перерождающем-сотрясающем человека, что неизбежно становится выявление связи этого внутри-события – с событием внешнего мира ; микрокосм , как разбегающиеся векторы Большого Взрыва, устремлен в макрокосм мира, истории, вселенной, и дальше, выше , и в попытке осмыслить, кто тут «макро» и что тут «микро»,  и автора, и читателя ждут невероятные открытия:

Истина
Оказалась не словом.
Свет? Нет.
Мрак? Нет не мрак!
Человек или существо?
Опять нет!
У меня нет
Для такого опыта слова.

Я был не рядом, 
Как евангельский теоретик,
Спросивший
Какая заповедь
Из всех больше.
Я был здесь,
Как Никодим,
Что ответил «да»
На вопрос Иисуса.


Человек и его неповторимая жизнь, его «анабазис Никитки», неповторимый сплав земного, будничного, и душевно-чувственного, и духовного, небесного в нем - первичны, утверждает книга Никиты Гайдукова ;  человек, взыскавший и обретший Бога и лично - как Отца и  Друга, и внеличностно - как рискованный Путь  , а равно и обретший  Церковь (ведь вера в ближнего  неотделима от веры в Бога и едва ли  не более трудна…)  – первичен вдвойне. 
Сердечно желаю автору – радости во Христе, а в   читателях  -  друзей и сотаинников.




Шестой Евроазиатский фестиваль современной актуальной поэзии «Новый Транзит»
(г.Челябинск, 19-21 марта 2009 года)
(церемония вручения  независимой поэтической премии «П»)




Намереваясь поздравлять сегодня  участников, так сказать, коронации, не могу изгнать из головы известные  строки  еще одного «короля поэтов « (бывшего  таковым в далеком 1912 году) – Поля Фора (строки переведены Михаилом Леоновичем Гаспаровым):

…А теперь на белом свете всем хорошо,
Не печалуйся, матросик, нынче всем хорошо –
Ни Христов на крестах, ни маркизов в кружевах,
И во Франции республика, и в Париже президент,
Только нет, только нет ни единого кита!..

Эта печаль об оскудении достаточно вековечна, - поэзию когда только и кто только ни хоронил. Последний могильщик – постмодернизм – сам давно почил; вероятно, подрастает новый (его явление носится в воздухе, как среди христиан – вести о том, что мол «антихрист уже родился») – ну и пускай себе  подрастает: придя с заступом к могиле поэзии на предмет еще раз пышно ее перезахоронить,  пришедший в очередной раз обескураженно убедится: перед ним – не могила, а кенотаф, мнимый гроб, чёрные ленты  писаного телеграфного золота,  дутые пластмассовые  цветы, сорная земля, внутри – никого: кенотаф пуст,  поэзия – жива, где-то поёт себе, встречает на какой-то вольной ветке очередную весну.

Способность к поэзии – свойство физиологии человека, оно  неистребимо, пока человек жив. Неистребимо, как скажем кадык, не поддающийся операции по перемене пола, или цвет глаз, какие бы поддельные линзы ни надевались поверх… Поэзия в человеке – несомненно от Бога: часть образа Божия, генетический признак Отца в ребенке, шёпот крови, вещающий Маугли о том, что он – ОСОБЕННЫЙ волк. И поэзия – задание Бога человеку, талант в евангельском смысле, который, будучи не предательски зарыт в землю, но приумножен,  открывает вход в радость Господа Своего не только носителю поэзии, но и всем, прикасающимся к плодам его вдохновенного рукомесла.

Сердечно поздравляю всех присутствующих с великолепным весенним праздником!
Пусть ни зависть, ни чувство соперничества не коснутся сегодня ничьих сердец: премия -  это немало, но восторг поэзии – не просто много, он – всё. Радости всем вам, света, новых шедевров! (меня же, грешного, простите за велеречие и многословие).




ОЛЬГА  ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН :  «ИСТОРИЯ  РАССЛАБЛЕННОГО – НЕКИЙ КЛЮЧ К ПРЕДАТЕЛЬСТВУ ИУДЫ…»



«Есть в Иерусалиме у Овечьих ворот водоем, называемый по-еврейски Вифезда, с пятью крытыми ходами. В них лежало множество больных: слепых, хромых, сухих, ожидающих движения воды…» (Иоан. 5. 2-3).  
Не зря Святая Церковь  посвятила этому евангельскому эпизоду богослужение одного из послепасхальных дней воскресных.  Неделя о расслабленном –  день, когда мы с особой остротой понимаем:  все мы в той или иной мере – такие вот  расслабленные, телесно и духовно. И никто, как тот  парализованный, тридцать восемь лет пролежавший у купели, не может исцелить себя сам, все нуждаются в Спасителе… 

И с кем же нам поговорить в Неделю о расслабленном о здравии и болезни, вере и спасении, как не с врачом-христианином.
Ольга Александровна Шульчева-Джарман  -  врач-фтизиатр Противотуберкулезного диспансера Центрального района г.Санкт-Петербурга, старший преподаватель истории медицины кафедры Гуманитарных дисциплин и биоэтики СПбГПМА, кандидат медицинских наук.  Помимо работ по профилю фтизиатра, Ольга  Шульчева-Джарман  известна  статьями  по христианской истории медицины  и богословию: «Врачи-христиане в период поздней античности», « Святой великомученик и целитель Пантелеимон и его «третья жизнь» на Руси»,,  «Эллинистическая религия Асклепия в поздней греко-римской культуре в свете христианской духовной традиции», «Преподобная Евфросиния, игуменья Полотская – просветительница Белой Руси», «Бог и Человек во Христе в гимнографии Триоди Постной», « О гимнографических образах тайны спасения в Октоихе Воскресном»  и многими другими, публиковавшимися в историко-медицинских и христианских журналах.  Особая тема – литературное творчество Ольги: ее великолепные стихи, переводы и прозу можно прочесть в интернете, на порталах «Стихи.ру» и «Проза.ру», сайте «Полутона» , некоторых других. А  пользователи Живого Журнала имеют уникальную возможность читать ее повесть «Врач из Вифинии»  о враче  Кесарии Каппадокийском, жившем в 4 веке, младшем брате святителя Григория Богослова,   что называется, «с пылу – с жару»: новые главы повести Ольга по мере написания выставляет в своем блоге,  и всё это еще ждет своего «бумажного» православного книгоиздателя…

Где сибирский Минусинск – а где Петербург!... Но интернет стирает границы, и сегодня мы имеем возможность побеседовать с Ольгой Шульчевой-Джарман за чашкой виртуального чая.

--Скажи,  что для тебя особенно значимо  в    евангельской истории об исцелении Христом расслабленного?
- Меня всегда потрясало поведение расслабленного – настолько, что порой больно было читать или слушать эти строки. Христос, прекрасный и великодушный, приходит к купели, где люди, отпихивая один другого, лезут исцеляться  в купель, и где, понятно, настоящему больному не протолкаться, если не помогут друзья или родственники. Он видит забытого, недвижимого, надо полагать, неопрятного и неухоженного ( а жара-то в тех местах! На нечистоты прилетает рой мух). Иисус подходит к этому лежащему в своих испражнениях человеку, разговаривает с ним, исцеляет… Тот исцеляется. А потом опрометью бежит к фарисеям и предает Иисуса. Хотя этого расслабленного никто не допрашивает, как исцеленного слепорожденного, например. Как это страшно. Какая черствая душа. Вторую встречу с Христом он использует не для того, чтобы поблагодарить, или поклониться, как юноша-слепорожденный,  а для того, чтобы настучать. Он уже получил  от Иисуса все, Он больше ему не нужен, теперь Его можно «сдать». И как жаль Христа, как неизмеримо жаль…
Позже я узнала, что существует такое мнение в среде библеистов – Иисус приходит в асклепейон, в языческий храм бога Асклепия, где больные, действительно, лежали, ожидая спасительной иерофании, явления исцеляющего божества. Если следовать этой догадке, то дерзость и смелость Иисуса потрясающи – Он не останавливается ни перед  чем, чтобы спасти погибшего. Ты пришел к Асклепию? Я пойду за тобой, я найду тебя, я исцелю тебя – не уходи от Бога! Вот, Я стою перед тобой – видишь? «Вижу, вижу», - отвечает ему бывший расслабленный. – «Меня теперь в синагогу пустят, отлично, а раньше не пускали, потому что я был нечист, и не имел право с Богом общаться. Как так – все имели право – а я нет! Все они, грешники, лезли вперед в источник, меня отталкивали, столько лет! Знаю я их… И меня грешником считали, потому что я болен. Ну вот, наконец, исцелился… одна незадача – Ты, оказывается, почти вне закона, за Тебя меня снова могут отлучить…Хм… Бегом на укрепившихся ногах  - спасать свою исцеленную шкуру!  Ты же Сам сказал – «чтобы не случилось чего хуже! Сам сказал!»
Мне кажется, это некий ключ к страшной тайне предательства Иуды.

Он пошел к болящим - и еще дальше пойдет Он , не только в безбожие людей, обратившихся к языческим божествам, но и в саму смерть – ИХ СМЕРТЬ, НЕ ЕГО. Он умрет чужой смертью, потому что не осталось уже настоящего человека, чтобы пришел и умер за всех. Все, отталкивая друг друга, лезут в купель, где сходят исцеляющие сомнительные ангелы, и не видят Иисуса. Ведь там на Него и на Его дело ( «силу» - как буквально у Иоанна) тоже не обратили внимания – все внимательно наблюдали за водой, и были на низком старте для прыжка. Или ползка. Расслабленный уже отчаялся в тих соревнованиях, поэтому как-то отреагировал на Иисуса. У остальных же были «веселые старты». На других больных они смотрели как на врагов, как на соперников – и не увидели Иисуса, щедрого, благого, исцеляющего, который здесь, посреди них. Он был неузнан. Они были серьезно заняты своим исцелением, им было некогда, они не заметили Негордого Бога. Среди вражды Господь  стоит одиноко, готовый быть преданным – и предается, по своей воле. В  старом  мультике детском друзья, собаки-мушкетеры,  пели :«Жалким котам не понять одного – наша дружба превыше всего».  Клайв Льюис  как-то изобразил премудрого беса Баламута, который испуганно, гневно и растерянно пытается догадаться, какая хитрость скрывается за таким поведением Бога. Не может же это быть просто так, бескорыстно! Когда человек не верит в благородство и великодушие ничьё , даже Христа Бога, это страшно.

-----Расскажи немного о себе. Как ты пришла: в этот мир , в Церковь Христову.
-Я поздний, долгожданный, и к сожалению, единственный, ребенок у родителей, мама болела долго после моего рождения, потом долго болела я, и была отгорожена от этого мира до лет четырех. До четырех лет я не говорила, потом начала говорить фразами. Детство мое прошло с бабушкой, педагогом и глубоко верующим человеком .К сожалению, люди сейчас  активно забывают, что значило в то время работать в советской школе и верить в Бога. Я думаю, это активное забывание связано с тем, что в комсомольские годы они смеялись над такими, как моя бабушка. А ученики, выросшие, перебегали дорогу, чтобы с ней поздороваться.  Впрочем, о том, что бабушка верующая, знал лишь очень узкий круг ее подруг. Икону она прятала под подушку, заворачивая ее в вышитую ею салфетку… Доставала, когда молилась – утром и вечером, около часа и вслух… Меня никто не заставлял стоять на коленях, повторять и прочее, я лежала и слушала. Это был действительно молитва, обнимающая всех – бабушка читала небольшое, по сути, количество молитв, но она повторяла их, за каждого близкого, за каждого в ее большой семье, зная, что они не молятся – с великой любовью. Так Авраам и Иов с Богом говорили, я думаю. И когда за усопших она молилась – а в каждой  белорусской семье много погибших – я понимала, что они все живы. Бабушку звали Надежда. Брилёва Надежда Дмитриевна. Муж бабушки, мамин папа,  погиб в партизанах – они с бабушкой были женаты едва более года. Мама родилась, когда бомбили Полоцк, в 1941. А потом они с бабушкой и ее сестрами были в фашистском лагере, с зимы 1942 по весну 1944. За это бабушку попрекали партийные активистки, ее так называемы коллеги : «Вы под немцами были!». Да и мне друг как-то сказал в Ленинграде : «Конечно, вы немцам прислуживали, раз в лагере были!» . Была потрясена. А детские стишки про «трус белорус в озере купался» ? В России так мало знают о том, что делали немцы в Белоруссии. Никто из моих знакомых не знает, что Полоцк был сровнен с землей, не знает про Хатынь. Бабушкиного брата, бегущего домой, для забавы фашист  убил на глазах у его сестер .
Из цикла "Малые теофании. К фотографиям Яны"

Я все это -
видела, знала...
не помню.
Года, словно ветер, из щели,
осенний,
ветер.
"Олечка, будем
топить
печку", -
бабушка
будет еще
долго,
долго жива,
читать мне снова и снова
будет
про пчелу Нечкебиль.

"Олечка,
видишь,
ее сочинил
Абдулла Алиш,
друг
Мусы Джалиля,
для татарских детей,

его расстреляли немцы,
то есть фашисты,

как дядю Володю
и деда Андрея,
Митю,
Василия
и Станислава.

Олечка,
вырастешь -
я отвезу тебя
в Полоцк -
только
там нет могилок,

там
только
мать
Евфросиния".

Пчелка
совсем потерялась в небе
светлом и дальнем.


Отец раскачает качели,
и это
небо -
отчего оно
снова в память вернулось,
зачем?

Тленье не властно
над краем тем
дальним и светлым.

Там, в сокровенном горниле,
все остается
навек,
только лишь тления
нет.


Позже я узнала, что она часто просила о помощи моего усопшего прадеда, своего отца, которого я не помню – мне был год, когда он умер, говорят, что он меня любил и называл меня «Вольгачка», по -беларусски, а я тянула его за бороду, и как-то раз ему пришло так простоять полчаса , но он не ударил меня по рукам и не позвал никого на помощь, только улыбался. Когда в Великую Пятницу выносили Плащаницу, он, пока мог ходить, всегда помогал. Напомню, это было советское время. И маму мою, свою внучку, до того, как она стала ходить в школу, водил в церковь на Пасху. Он был тихий праведник, дед  Димитрий. 
После лагеря большая семья бабушки не вернулась в Полоцк, остались в Краславе, в Латвии, два часа до Полоцка .Ну вот, детство я провела в Латвии, хотя родилась в Ленинграде в 1975 году.

--А твой отец?

-Отец у меня из Мурома, из большой семьи, русский по отцу, мордвин –татарин по матери. Младший сын в семье, родился перед самой войной. 
Видите, какие у меня пожилые родители – на поколение старше, чем у моих сверстников. Я всегда это ощущала, какой-то мост назад, в историю… Как в древнем Аккаде говорили «дни лица», имея в виду будущее. А бабушка родилась в 1917 году. 
Об отце – он был из простой, многодетной, но неверующей семьи. Во время службы на флоте в юности вступил в партию (там всех «вступили»), искренне верил в коммунистический идеал, но потом юность прошла, и он понял, что обманут. Тайком, через знакомых, приносил бабушке (теще!) Новый Завет дореволюционного издания – на неделю. Она не успела весь прочесть… Потом она пересказывала его мне – а мне было 6 лет. Потряс, помню, рассказ про дочь Иаира – то,  что над Иисусом смеялись, не верили, что Он воскресит. Меня словно ожгло: «Над Ним смеялись». Боль от ожога есть до сих пор. Хотя сомнений не было, что воскресит. Но – зачем – смеялись? «Так же, как сейчас над Ним смеются», - пояснила бабушка. И я почувствовала себя современницей Иисуса. 

---Которой ты так и осталась на всю жизнь…

-Да…В еще более раннем возрасте – собственно, я не помню, когда я узнала про Иисуса Христа – я помню, что как раз начала ходить после болезни, и мы гуляли с бабушкой, по дороге, на которой были лужи после дождя. Я даже помню название этой улицы – Сарканармияс, Красноармейская, теперь она Лачплеша, улица Лачплесиса, легендарного латышского героя, который мог рвать медведей пополам и, чтобы освободить свой народ,  в схватке увлек за собой с утеса на дно Даугавы, своего соперника, Черного Рыцаря. Ну вот, были лужи – и я радостно обегала их, и бабушка радовалась, что я не только хожу, а даже вот уже и бегаю. А мне тогда показалось, что Иисус Христос спас нас так – Он прошел, пробежал по дороге, полной луж и грязи, и за Ним оставалась широкая и ровная дорога, по которой могу идти все остальные.
Еще у меня был друг детства, Илгвар, мы вместе играли в песочнице, а наши бабушки , моя православная, и его католическая, разговаривали полушепотом о Боге, «потому что о Боге нельзя громко говорить». Это было, когда я еще не говорила, это нам не мешало – кажется, латыш  Илгвар все равно по-русски не понимал, но играли мы неплохо. И я твердо знала, что Иисус Христос – такой же, как Илгвар, мальчик, с которым можно дружить. Увы, Илгвар переехал в Ригу, и никаких связей не осталось. Надеюсь на встречу с ним перед очами Христа… Как-то я нарисовала Иисуса Христа, как отрока в нимбе из радуги – по мотивам Казанской иконы, которую держала бабушка в руках во время молитвы, и под подушкой, завернутую в вышитую салфетку – все остальное время. Мне было пять лет.
Но я об отце не рассказала. Он часто читал Евангелие от Иоанна.  Особенно его потрясала восьмая глава, где Иисус говорит уверовавшим в Него:
Иисус отвечал: если Я Сам Себя славлю, то слава Моя ничто. Меня прославляет Отец Мой, о Котором вы говорите, что Он Бог ваш. 
   
И вы не познали Его, а Я знаю Его; и если скажу, что не знаю Его, то буду подобный вам лжец. Но Я знаю Его и соблюдаю слово Его.(Ин. 8:54-55)

Для отца Христос был очень значим, но он, увы, мало говорил об этом. Отец крестился с именем Михаил, через три года он умер от рака легких, в одну из пятниц Великого Поста, вечером. Когда вошел в рай разбойник, тот, что справа, тот, что узнал Мессию. 

-----Как случилось, что врач-фтизиатр,  имеющий и без того достаточно обширную, как я понимаю, область приложения своих сил и способностей, «заболел» историей медицины?
-Главное, чтобы наш разговор не услышали врачи других специальностей! Они считают, что фтизиатр - профессия совсем легкая, «одна болезнь и три лекарства», есть такая шутка. А если серьезно, мне кажется, что интерес к истории медицины появляется тогда, когда ты уже какое-то время поработал врачом. Среди моих знакомых зарубежных коллег, историков медицины, много врачей, которые стали заниматься историей медицины, достигнув определенных высот в своей профессии и выйдя на пенсию. Для них это интересное хобби. Вообще-то на Западе историей медицины занимаются филологи, археологи, историки… Врачи в определенной мере вытеснены. Хотя среди очень известных в мире историков медицине есть и врачи, и это очень отрадно. Так, многотомную монографию по истории древней и античной медицины написал доктор Prioreschi, имеющий высокий авторитет,  он врач, а доктор Nunn – специалист по египетской медицине с мировым именем, при этом – реаниматолог. Но у нас в России сохранятся хорошая, на мой взгляд, традиция, заключающаяся в том,  чтобы историк медицины был врачом. 

------Мир, ценящий успех,  часто склонен судить о явлении по внешним его признакам. Мне, например, часто приходится слышать: «Церковь  в России процветает, потому что в храмы стало  ходить много людей, священники имеют доступ в тюрьмы и школы, а Патриарха показывают по телевидению»…. Можно ли в этом контексте сказать, что и дело медицины,  излечение больных  людей,  в христианском мире «успешнее», чем было  в языческом?   Или такой разницы нет?
-Церковь, как мне кажется, может процветать только Цветком от корня Иессеева – Христом Воскресшим. Что касается «Патриарха по телевизору» - бабушка дожила до этого, и все повторяла : «Не может быть!».   Для меня большое счастье, что я могу свободно ходить в церковь.

 Что же касается  «медицины в языческом мире»… Знаете, Гиппократа изображали в притворах христианских храмов, как «христианина до Христа». Другой, малоизвестный для неспециалистов античный врач, но потрясающе гениальный, Аретей из Каппадокии, описавший первым многие болезни, в том числе и сахарный диабет, говорил, что для врача видеть смертельную болезнь  (он пишет о столбняке, от которого в довакцинальную эру смерть была почти неизбежной) и не иметь возможности помочь больному – самое великое несчастье врача. И ему остается только плакать, не покидая умирающего…  И средневековая медицина опиралась на античные авторитеты, к ним возвращалась и медицина Нового времени – например, «второе открытие» английским врачом Расселом  талассотерапии, лечения на море, детей больных туберкулезом костей и лимфатических узлов (тогда это называли «золотуха»). Его осмеивало английское научное общество, но он указывал на пример в трудах Гиппократа и Асклепиада Вифинского  - еще одно малоизвестное имя . Это врач,  в Риме спасший  человека, которого уже несли хоронить. Хоронили в южном климате очень быстро, пример императоров не в счет. Асклепиад  заметил (наблюдательность древних была потрясающей) признаки жизни у «покойного», когда носилки проносили мимо него, велел несшим остановиться, пощупал пульс и… велел процессии возвращаться. Больной был излечен впоследствии (он находился от слабости в глубоком обмороке), конечно, не просто касанием руки. Асклепиад большое значение придавал водолечению, лечебной физкультуре, массажу. Он считал, что все болезни – от застоя частиц «онков». В наш век гиподинамии Асклепиад был бы так же славен, как и в век Цицерона, чьим другом, кстати, он был.


----. Насколько сильно, по-твоему,  влияет (и влияет ли вообще) на качество лечения, верующий ли врач? И как врачу избежать того, что называется «эффектом выгорания», как сохранить в себе главнейшее -  внимательность, милосердие, любовь к пациенту?

-На качество лечения  влияет, насколько ответственен врач. Если «православность» и иконность врачебного кабинета – лишь прикрытие некомпетентности и уловка для наживы ,  то это страшный перевертыш.
( Иногда горько думаю:  раньше были врачи для парт-элиты, а теперь врачи для православных, теперь мы, гонимые, стали элитой!.. Тревожный симптом , значит, образ жизни гонителей христианства в СССР вызывает у какой-то части христиан ностальгию).
Мои учителя  (ведь  медицина – это не только и  не столько книжная наука, это традиция, это искусство, которое передается из рук в руки, из уст в уста)  были и верующими, и агностиками, и атеистами. Но то отношение к больному, которому учили они – не назиданиями, а своим примером, как они подошли к постели, как они заговорили с матерью ребенка, как они повели себя, когда она стала кричать и нервничать , а потом успокоилась, и стала смотреть на них глазами, полными надежды – и то, как они учили размышлять над больным , передается в личном общении. 
Что же касается выгорания… Да, врач, как и любой человек, устает. Да, врачи поставлены системой в крайне жесткие, я бы сказала – рабские  условия. Надо суметь не стать рабом системы, остаться собой. Это вызов. Это сложно. Не сломаться в страховой системе, где все сделано для того, чтобы врач не уделял вообще никакого внимания пациенту. К счастью, фтизиатры работают не в страховой системе. Пока. 
Так вот, «бояться выгорания»… Что значит – бояться выгорания? Бояться жить, общаться с людьми полноценно? Бояться уставать? Мне приходилось слышать :  «Вы кто? Фтизиатр? А кто это? Так вы с туберкулезниками общаетесь?! Так это же опасно! А почему вы стали фтизиатром? А, вы, наверное, болели туберкулезом? Нет? А как вы защищаетесь? Лампы бактерицидные? Санэпидрежим? И все? Не может быть? А отпуск у вас всегда в санатории, наверно, и на пенсию раньше? Нет? А зачем вы тогда фтизиатр?»
И лепечешь что-то, что, дескать, люблю фтизиатрию, искусство того, как побеждать туберкулез, а на тебя смотрят такими глазами, что быстро замолкаешь.
Собственно, такое хранение собственной шкурки совсем не чуждо православным – и врачам, и, с позволения сказать, пациентам. Я слышала от врача, лечащего по методу Фолля, в Псковской епархии, что «у них там батюшки все очень поддерживают, хороший кабинет при храме сделали, кирпичные стены,  а на них иконы негативную энергию поглощают». А  одна  православная женщина, образованная, умная, ухоженная, спрашивала за чаем в приходе священника : «Если молиться  за других– это кровь проливать, то не объясните, за какой круг близких безопасно молиться?»…
Если в сознании людей, пришедших в церковь, так передергиваются слова преподобного Силуана Афонского, всего себя отдавшего молитве за весь мир, то, значит, что-то странное и страшное произошло в «лихие девяностые». И свидетельствовать о Христе приходится уже перед людьми, ходящими в храм и близкими к батюшкам, но оставшимися язычниками… 
Отвлекаясь от всей этой белиберды, хочется спросить одно : если бояться пациентов, зачем их вообще принимать?
Герой моей повести «Врач из Вифинии», Кесарий (это реальное лицо, брат свт. Григория Богослова, но я позволила себе немного художественного вымысла) по просьбе друзей приезжает в Халкидон, город , охваченный поветрием какого-то заразного заболевания (как раньшге говорили «чумы», но не вполне ясно, что это были за эпидемии), чтобы остановить эпидемию. Он делает это вопреки запрету императора Юлиана, под страхом смерти запретившему ему покидать Арианз. Юноша-врач, сирота,  которого непорядочные жрецы из соседнего асклепиона прислали на помощь Кесарию – по его требованию прислать врачей -  говорит ему: «Вас сюда тоже на смерть послал Юлиан?». Но Кесарий отвечает: «Нет. Я приехал сам. Надо же кому-то остановить поветрие». Он хочет отослать юношу, потребовать более опытных врачей из храма Асклепия, но этот юноша, Эвпл, язычник, потрясенный, остается с ним, говоря : «Я умру с вами, Кесарий-врач!».  
-----Народные рецепты, газета «Здоровый образ жизни», Малахов по телевизору, реклама разнообразнейших лекарств , появление в российском обиходе новейших медицинских технологий – а наряду с этим  появление все новых болезней, катастрофическое падение уровня здоровья населения  … Отчего это? И как ты считаешь, почему люди сегодня в России так любят лечиться –  и  при этом совершенно безалаберно относятся к данному им Богом здоровью?
-Сознание людей после семидесяти лет атеизма весьма архаично. Архетип «пищи» и «очищения» играет очень большую роль в представлении о здоровье и болезни. Когда я проводила анкетирование родителей, чьи дети больны туберкулезом или здоровы, но инфицированный микобактерией туберкулеза, меня потрясло, что среди почти тысячи человек только трое, в ответ на вопрос:  «Что, по  вашему мнению, является причиной заболевания туберкулезом?» написали : «Туберкулезная палочка». Остальные на первое место поставили плохое питание, потом шли «бомжи», потом – халатность врачей. То есть налицо элементарная неграмотность и поиск врага. Туберкулезная инфекция, к слову, передается воздушно-капельным и воздушно-пылевым путем. Как грипп. Почти. Есть и анозогнозия : «Нет, мой ребенок не инфицирован! Мы хорошо питаемся! Ну и что, что наш дедушка-сосед по коммуналке болен туберкулезом! Ну и что, что он с нами в одной квартире  живет (в Питере много коммуналок). Мой сын из его тарелки не ест!».
Необходимо просвещение людей, причем в масштабах страны.
---Скажи, твой муж Роберт имеет свои, английские, христианские корни, или его воцерковление – дело твоих рук ? Как он себя чувствует в русском православии? Или этого акцента в жизни вашей малой Церкви-семьи нет? Как ты вообще относишься к вселенскости христианства, как воспринимаешь  распространенное воззрение: «Я православный, потому что русский «?
-Да, Роберт англичанин, причем по-русски едва говорящий, хотя читающий. Он был англиканским священником, потом заинтересовался литургикой. Его научный руководитель впоследствии перешел в Православие, это Эндрью (Андрей)  Лаут  из Дарремского университета. «Святой готический Дургам» оказался для Роберта ступенькой, как говорят в англиканской церкви, «вверх по свече», то есть переход к более традиционным формам литургической жизни ( англиканская церковь в этом плане очень разнообразна). Потом он принял решение уйти из священников – просто, в никуда, и уехал в Грецию, где преподавал английский несколько лет, изучал православную традицию. В Салониках он крестился с именем Димитрия, как нетрудно догадаться. Впрочем, он и родился 8 ноября. А познакомился он со мной значительно позже. Так что он не в русское православие перешел, а в греческое. Его духовник – тоже британец, отец  Джон, служит в Эдинбурге. Я о нем рассказывала как-то в очерке в  православном петербургском журнале«Вода Живая». Отец  Джон  был англиканским священником,  хотел перейти в православие, но не хотел расстраивать мать, благодаря которой обрел Христа. Когда мать умерла, он уже вышел на пенсию как священник. Он перешел в православие, а один из его друзей написал об этом письмо епископу. Пенсию сняли. А поскольку он всю жизнь посвятил служению Христу в англиканской церкви, то накоплений не сделал. Получает социальную пенсию, живет в такой бедности, что дома зимой сидит в перчатках – топить дорого…
Роберт относится к реальности повседневного православия вполне философски. Он говорит, что внутренняя жизнь прихода сходна, в общем, и в англиканской церкви, и в православной. Бабушек-свечниц называет «пожилые леди». Правда, как-то раз его одна пожилая леди стала выталкивать из церкви, за то что он подпевал «Отче наш». Тихо так. По-английски. Но он не выталкивался, а вежливо отодвигался. Наконец, их разделила толпа, тогда «леди» показала ему жестами, что он – бес, приставив пальцы-рожки к своей главе. Это его потрясло. Такого в англиканской церкви он не видел.
Православный, потому что русский… Вы знаете, я еще в юности познакомилась с православными американцами  и православной японкой, и меня потрясала мысль, как в день Пасхи солнце, приносящее рассвет Воскресения, идет от Японских островов, где похоронен апостол Японии, свт. Николай, до Калифорнии и Аляски, где был убит ученик преп. Германа Аляскинского, Петр-алеут…

Церковь

Как скала, как стрела – от алеф и до тав,
По кирпичным дорогам, по тропам меж трав,
Среди странствий своих ткет червленую нить,
Смеет тварей Господних с  ладони кормить –
Что о крыльях, копытах и многих очах,
Что поя, вопиют, и взывают, крича,
Бесприютна, бездомна, седа и юна,
Неприступная, словно в огне купина…

----Врач, историк медицины, пишущий статьи и выступающий с лекциями, хозяйка в доме…. Помимо всего этого, Ольга Шульчева-Джарман – талантливый поэт  и при этом , что встречается куда реже, замечательный прозаик. Расскажи немного о своем литературном творчестве.  Как ты «заразилась» этим?
-Хозяйка в доме – это да! Роберт привез несколько магнитов, преисполненных тонкого английского юмора, они висят на холодильнике. Надписи на них гласят: «Он женился на мне не из-за того, что я вкусно готовлю», «Только у скучных хозяек чисто в доме» и, наконец: «Мнение, выражаемое мужем в этом доме, не обязательно совпадает с мнением руководства».
Литературное творчество и как я заразилась… В шесть лет написала героический рассказ, о том, как олимпийский Мишка  спасал кого-то, попавшего в беду (у меня была любимая игрушка такая, да и Олимпиада -80 года пришлась на лето, в которое мне исполнилось пять лет). Потом тоже писала, в школе, начала фантастическую повесть, потом забросила, а потом, уже к тридцати годам, вернулась к сюжету, и теперь богословская повесть-фэнтези «Жеребята» закончена и выложена мною в сети. . Закончена она благодаря моей подруге, Яне Батищевой, которая, несмотря на свою тяжелую болезнь, всячески воодушевляла меня ее дописать.  

Что касается исторической повести, то, как и интерес к истории медицины, это пришло позже. Меня заинтересовал подвиг античных врачей-христиан, и в частности, личность св. Кесария, который, на мой взгляд, незаслуженно забыт. О нем у меня есть небольшой очерк «Сорок первый севастиец» и он же – главный герой повести «Врач из Вифинии». Вернее, он не один главный герой. Там есть некая параллельность во времени, история вифинца Панталеона врача.  Кесарий умер в Вифинии, как и Панталеон.

----Люди, о которых ты пишешь историческую прозу,  жили в глубокой древности ,   в средиземноморской культуре.  Что «зацепило» тебя в этих людях, чем значимо для тебя это время?

-Четвертый век – удивительное время. Христианство принимает, по слову отца Георгия Флоровского, взыскующий языческий мир, с его великой тоской и должно  эту тоску насытить. Это время краткого равноправия религий – в Афинах свв. Григорию и Василию преподают и эллины, и христиане. Вот об этом – мое стихотворение…

Четвертый век

Преодолеть на колеснице твердь,
Миров теченье – ритм числа простого,
Неузнанный всесущий Логос-Слово,
Из тела пробудиться и узреть.

И лиры гептахорд, и плеск весла,
О, царь-скиталец, плачущий философ!
В урочный час вернется эхо с плёсов,
Покоится летящая стрела.

К востоку устремляется звезда,
Где вечен свет свободы и отрады,
Где Три – преодоление диады,
А там, внизу – пещеры-города.

Тон мирозданья сердцем уловить,
Что всех чудес пленительней и краше.
Не может не выплескиваться чаша,
И праведнику средь людей не жить.

И солнца круг не может не светить,
И над мостом – знамение победы.
Тот, кто Непостижим и Недоведом,
Своей рукой судьбы расторгнет нить.

То – всех веков стремленье и печать,
И буквы «хи» черты в небесном своде,
Путь через бездну – от судьбы к свободе -
Неслитно, очи в очи, созерцать.

…И мрак, и тьма, и глас, и гром, и дым.
И ветер, преисполненный росою,
Он среди нас – и кровью, и водою,
И на траву легли Его следы.

(Впервые: интернет-издание «Православие и мир»)

_____

АЛЕКСАНДР АРХАНГЕЛЬСКИЙ
«БЮРО ПРОВЕРКИ»




Весной этого года вышел в свет роман «Бюро проверки» Александра Архангельского, писателя, телеведущего и телережиссера, публициста, культуролога, чьи сборники публицистики, романы «1962. Послание к Тимофею», «Музей революции». «Цена отсечения» и другие книги хорошо знакомы российскому читателю. Думается, вопросы   жизни Православной Церкви в современном мире и человека-христианина в ней, затронутые в романе, близки каждому, взявшемуся его читать, особенно человеку воцерковленному. Об этом мы сегодня и беседуем с автором.




-Расскажите о том, как роман появился на свет: зачатие, пренатальный период, технологии созревания , рождение…

-Да я уж и не помню в деталях. Пять лет прошло. Все тогда ждали Олимпиаду 2014 года и надеялись, что она принесет нам «мир и безопасность», а я почему-то вспоминал, как 19 июля 1980 года въехал в пустую олимпийскую Москву, и что уже вовсю пылал Афганистан. И вдруг понял, что вижу перед собой героя: он сходит с этого поезда и попадает… а куда он попадает, я не знал. Мне было ясно, что он задыхается от тесного, остановившегося существования, но выход ищет вяло, потому что инфантилен. Инфантилен, но при этом если что решил внезапно, уже не отступится. У него какая-то странная переписка с неким священником, которого он в глаза не видел. И роман с девушкой из другого слоя и круга. Что из этого следует, я не совсем понимал. И с интересом стал писать, чтобы узнать, чем дело кончится. С интересом и мукой, переписывая сотни раз одно  и то же. 
Одно могу сказать: у романа суррогатных родителей не было. Мне друзья и коллеги потом «набросали» много источников, из которых будто бы произрос этот роман. Некоторые книги, как «Долгое прощание» Трифонова, я, конечно же, читал, но когда писал – не помнил, некоторые пропустил в свое время, и сейчас с интересом изучаю – для сравнения. Ни о чем таком я не думал. Сюжет пришел вместе с героем, а не вместе с прочитанными книгами. И время, к которому привязан роман, тоже пришло вместе с героем. Только в 1980-м он мог столкнуться со всем необходимым для замысла комплектом испытаний, которые его сформировали окончательно. Испытание верой, инфантильностью, страхом и неизбежностью перемен, свободой.

- Каждый читатель читает книгу по-своему. Кто-то читает «Бюро проверки» как детектив (мне, например, вспомнился Грэм Грин), кто-то как роман воспитания, кто-то – как развернутый пост из соцсетей на ностальгическую  тему «Сделано в СССР»… Скажите, какого именно читателя и какого прочтения ждал  ( если ждал ) автор?

-Спасибо, Грэма Грина я люблю, «Силу и славу» считаю образцовым романом о вере и верности, причем литературным образцом, а не моралистическим, что важно. Но у меня не детектив. Мы не имеем преступника, следователь есть, даже два, но первый ничего не расследует, а второй появляется в самом конце и основные загадки решить не помогает, скорей помогает загадать новые. И у меня нет ностальгии. Ни во мне самом, ни в романе. Ни по молодости, ни тем более по эпохе. И отвращения тоже уже нет. Многие писали о любовании вещным миром позднесоветского времени. Но самому объяснять, «что хотел сказать автор своим произведением» как-то неловко, поэтому процитирую фразу из письма моей коллеги и друга искусствоведа Анны Новиковой, разумеется, с ее разрешения: «Этот предметный мир и правда очень важен для романа. Но вовсе не потому, что автор его с наслаждением смакует и ностальгирует. А потому что воцерковление было одним из выходов из этого советского предметного мира - что в его бедном проявлении, что в «интеллигентском», что в номенклатурно-«богатом».  Так мне написала Анна Новикова, и, надеюсь, что это правда. Такого читателя я ждал: которому интересен сюжет, время, детали, идеи, но гораздо важнее этот поиск выхода из тупиков и гамлетовские вопросы, которые стоят перед нами всегда. Так что скорее это  роман испытания и роман воспитания в одном флаконе.

- Александр Архангельский – человек универсальный: телеведущий и режиссер, культуртрегер, специалист по медиакоммуникациям, прозаик, критик… Мне видится, что все поле вашего внешне разнородного творчества, от телепередач до книг, питаемо все же какой-то единой идеей, «одной, но пламенною страстью» - прав ли я? Применительно к книгам: личность автора, «папы» белого мишки, персонажа детской книжки «Я белый медведь», Александра I-го, биографию которого вы написали, и Алексея Ноговицына , конечно, одна и  едина, но есть ли и в его героях  нечто общее?  

- Про личность не знаю, не мне судить. Я бы хотел верить, что не так хвастлив, как белый мишка, не так лукав, как Александр I, не так инфантилен, как (в начале романа) Ноговицын. Скорей упрям и своеволен. Хотя кто знает? Мне кажется, что в этой жизни хорошо бы сочетать несочетаемое, самостояние и доверие. Все мои герои так или иначе бьются над этой почти нерешаемой задачей. Хотят уклониться от нее, а не выходит… Разве мишка все уже для себя решил… 
А про то, что я разбрасываюсь, да, это правда. Я когда-то вдруг подумал, что с детства мечтал молчать и думать, а пришлось говорить и писать. Сказано слишком красиво, чтобы быть полной правдой, но отчасти… Теперь попробую ответить на вопрос о том, как все это связано. Вообще, самый честный ответ – я не знаю. Но что это за интервью, в котором собеседник говорит «я не знаю». Поэтому начинаю рассуждать. Есть непоправимое различие между критикой, с которой я расстался лет 15-16 назад, телевизором, с которым как раз те же 16-17 лет профессионально связан, публицистикой, культуртрегерством и литературой. Но я всегда при словах. Из всех искусств для нас важнейшим являются слова. Бессильные что-либо изменить. Важные, потому что только со смертью человек расстается со словом. Значит, между словом и жизнью есть какая-то связь. 

- Есть у вас среди персонажей книги  любимчики и нелюбимчики? И насколько авторитарный вы автор? Вы с хрустом вдвигаете персонажа в заготовку той или иной идеи, того или иного сюжетного хода, или позволяете им жить своей жизнью, а потом плачете, потому что эта полоумная Каренина взбрыкнула и ни с того ни с сего бросилась под поезд ?

- Я  не знал, чем в романе дело кончится, когда садился писать. Не знал, как развернется «светский» учитель героя философ Сумалей. Не знал, чем обернутся письма. Не знал, что гэбэшная Евгения Максимовна окажется скорее похожа на человека, чем на фурию. Но к середине пути знал примерно все. И дальше больших неожиданностей не было. Хотя, повторюсь, я спокойно отношусь к второстепенным героям-связкам, без картона в инсталляции не обойтись. Про них я как раз все знал с самого начала до самого конца.
Про любимчиков… за редкими исключениями я автор скептический, но добродушный. До конца разоблачать мне неинтересно, до конца принимать героя – невозможно.



- Мы говорили о том, что «Бюро проверки» читают по-разному.  Меня позабавили приведенные вами в блоге Фейсбука слова  какой-то разочарованной читательницы: что мол за ерунда, полкниги герой только молится да по храмам ходит… Роман  можно  прочесть и как элегию , рассказ о юности, о неофите, о вхождении человека в Церковь, рассказ и горький, и нежный.  Я, например, прочел, в том числе, и так, даже подумал, что, будь в христианском книжном мире соответствующие тематические серии, «Бюро проверки» можно было бы издать под одной обложкой с, например, «Богом дождя» Майи Кучерской. И даже вдохновился на стихотворение:
 
НЕОФИТ

У бессонницы во власти.
За окном кромешный мрак.
В её кесаревой части
Церковь движется вот так.

Снимки ломкие достану:
«Помнишь? – Я не перестану».

Эта млечная страница,
Эта явь и этот сон,
Этот воздух, эти лица:
Шемаханская царица,
Звездочёт, народ и спица,
Медноклювой жизни птица,
Перелётная граница,
Неприметный рубикон.

Эти слёзы, эти чётки,
Этот авва Дорофей  –
Журавлиный свет сошёлся
Клином юности моей.

Страстное и робкое освоение пространства, в котором тебе предстоит строить жизнь с Богом, попытка разом объять необъятное наследие традиций, догматики и практики св.отцов, пост и молитва и все, что  паче поста и молитвы, крушение иллюзий  и рождение новых, боль от ушибов о церковные реалии,  - скажите, в чем опыт воцерковления  Алексея Ноговицына похож на такой же опыт Александра Архангельского?

-   Спасибо за стихи – и за упоминание замечательной книги Майи Кучерской. Я о ней, пока писал, не думал, поставил точку – и сразу вспомнил. С ней переклички, конечно, есть - наверное, о «Боге дождя» «думало» за меня подсознание. Можно было издать издать книжку «на троих»,  с вашим стихотворением… Но это от нас, увы, не зависит. 
Я рос в обычной, правильной советской семье – то есть не верноподданической и не диссидентской. Хотя мои предки десятилетиями, если не столетиями служили в Ельце, насколько я понимаю, в Воскресенском соборе, связь и с ними, и с церковью была потеряна. А с человечностью, надеюсь, нет. Классе в 8 или 9 у меня начало сосать под ложечкой – ну не может все это быть таким пустым и безнадежным, вся эта жизнь с ее тупиком в виде смерти. И мне пришло в голову, что человек сам ничего не придумывает, все берет у природы, значит, и Бога придумать не мог. А дальше начались поиски. И астралы были, и йог Рамачарака, и великие карты Таро, и медитации, и все это посреди государства, победившего атеизма. Но потом мой будущий крестный, Александр Александрович Мелик-Пашаев, отвел меня, первокурсника ленинского педа, в церковь, Обыденку, за полузаброшенным кортом Академии наук и возле бассейна Москва. Там были прекрасные священники, уже просиявший старенький-старенький отец Владимир Смирнов, смиренный и глубокий отец Александр Егоров, огненный, костистый, быстрый отец Сергий Борздыка. Недолгое время, до полуссылки в Серпухов, служил молодой тогда отец Вячеслав Резников с роскошной черной бородой и строгим (все более мягчевшим с годами) взглядом. Ну, был там никакой отец настоятель, староста со стеклянистыми глазами, куда же без этого. Но они не мешали. А в очереди на исповедь стоял Глеб Каледа со множеством детей, и никто не догадывался, что он тайный священник и сам у себя дома занавешивает окна, запирает наглухо двери и служит литургию. И Сергей Аверинцев захаживал. И многие другие, но не было ощущения замкнутого интеллигентского гетто, все были наравне и частью чего-то бОльшего, чем все эти классы и сословия. И я как-то туда походил, походил, и стало мне хорошо весьма, и я захотел здесь остаться навсегда. Никаких йогов я при этом не отвергал и не проклинал с отрясанием праха, сансару не отрицал, просто мне сразу дали настолько больше, чем я просил, что вопрос о перевоплощениях просто стал неинтересен. Христианство - религия скоропостижного спасения. И это здорово. 
Кстати, любимая песня того времени, «Под небом голубым» - вы замечали, как по-разному она звучит у Хвостенко  и в исполнении  БГ? Дело не только в том, что Хвост поет так, как Волохонский написал, «над небом голубым» , в раю, а не под, то есть - на земле. Но в том, что у БГ сансара звучит в каждой ноте, в каждом слове. А у Хвоста и Волохонского эта же песня про скоропостижное спасение. Значит ли это, что я должен от БГ отказаться? Нет, конечно, но Хвост мне ближе. При всей его установке на «полную гибель всерьез».

- Слоган, который вынесли издатели на обложку книги – «Ты слышишь только то, что готов услышать». В самом широком смысле, эти слова обозначают одну из острейших проблем  всякого христианина и во все времена, особенно же в нынешнее  : целожизненное выстраивание отношений верующего с Богом – или изощренное искусство избегновения таких отношений. Взять ту же молитву – разговор человека с Богом: чтобы быть с Ним в подлинном, а не фиктивном диалоге, жить в общении с Ним, надо знать Его как подлинную Личность, отличную от меня, по-настоящему влюбленно интересоваться этой Личностью и при этом уважать Его свободу и право на тайну, трудиться над устроением того свободного пространства, на котором и возможен такой диалог. Если всего этого нет,  молящийся зачастую скатывается к  губительной   вещи – идолотворению, то есть говорит в молитве с тем «богом», которого создал на основе себя-любимого, своего воображения, своих желаний или  страхов, и рано или поздно такой «бог» неизбежно оборачивается врагом человека, поскольку другом может быть только Бог Истинный, помните стишок Чуковского: « - Это бяка-закаляка кусачая, я сама из головы ее  выдумала! – Что ж ты бросила тетрадь, перестала рисовать? – Я ее боюсь!»… Порой говорят, что увлечение жестким  «окормлением»  и системой «духовных авторитетов» как раз и способствует укоренению в верующем такой духовной глухоты…

- Да, культура старчества это одно, а бескультурье старчества совсем другое. Одно дело – искать встречи с источником живой любви, с человеком, который весь со Христом и промыт, как стекло, и сквозь него светит вечность, а другое с неким инструктором по мистическому дайвингу, скалолазанию или горним лыжам. (Именно горним, не горным). Говорят, таким источником света был отец Иоанн Крестьянкин, я, к сожалению, его никогда не видел. Такие люди могут и приоткрыть завесу над будущим, наверное, но как бы случайно и не по своей воле, идти к ним за прозрениями – тратить время напрасно. Но массовый запрос был и есть не на ясный свет, а на таинственный мрак. На православную гадалку с бородой и в клобуке. Хотя если вы хотите предвидений, то искусственный интеллект с качественным анализом «больших данных», «big data», справится с этой задачей лучше. Как минимум точнее посчитает тренды.
 Впрочем, разве это касается только верующих?! У меня в книге своих «старцев» ищут все, просто у каждого свой идол, который должен за тебя решить, как жить: для болтливого поэта Петюни это Андрей Дмитриевич Сахаров, для акафистных мужиков со споротыми погонами старый иеромонах Игнатий, для милиционера на похоронах Высоцкого, если угодно, сам Владимир Семенович. Ни Сахаров, ни Игнатий, ни Высоцкий не в ответе за то, что им приписана роль духовидца, что ими люди подменяют себя и свою тяжелую обязанность самостояния. А может, и в ответе, я не знаю. Но главное, что все мы действительно получаем ровно то, о чем просим. Если результат нас не устраивает, нужно вернуться к своему запросу, проанализировать, так сказать, адресную строку. Хотел идола? Будет тебе идол. Хотел биг дату? Получай.
Избегая спойлера, скажу: не все довольны концовкой романа, как бы неопределенной, не дающей прямого ответа на вопрос, «что это было и куда делось». Туда и делось, где мы сейчас. Смерч приходит ниоткуда, уходит в никуда и снова появляется, когда не ждешь. Как считаете, загадочно я выразился? Наставительно?

- Ну, не «наставительно», но, я бы сказал, поучительно, в хорошем смысле слова: а теперь, читатель , давай сам, думай,  выгребай к своему смыслу… Добавлю об идолотворении:  от него  верующий  неизбежно страдает и в отношениях «человек-Церковь», «я – ближние». Ведь  слыша только то, что готов услышать, видя только то, что готов видеть, верующий редуцирует Церковь к одной из ее – хотел было написать «ипостасей», но это  не было бы правильным … Скажем,  к некой маске, одной из масок, мною же самим или моей «референтной группой» на Церковь и надетых, маске чрезвычайно правдоподобной, но, в силу самого характера идолотворения, лишенной реального наполнения ( личина – не личность  , потемкинская деревня – не дом, но плоская картинка фасада) : или Церковь – это просто земная организация с ее политическими, этническими, социальными, экономическими  функциями, или эскапистский «круг   спасенных от», или культурный клуб по интересам, или  философическая фантазия на тему «мистическое тело Христово», этакое отвлеченное игрище ума… То есть: от застревания верующего в положении «слышу только то, что хочу слышать» страдает претворение им в свою жизнь  главной заповеди: любви к Богу и к ближним.

- Но иногда, если поражение честно принято и обдумано, именно оно вышибает дно и позволяет выйти вон. 

- У каждого российского  церковного человека, вероятно, есть свой «золотой век», своя ностальгия по временам, когда «сосуды были деревянные, да попы золотые», а верующие были – «истинные»: кто-то ностальгирует по атмосфере церковного подполья 60-70-х, кто-то – по «весне лихих 90-х»; думаю, и нынешнее время, когда РПЦ  и  церковную атмосферу вообще ругают за то и се как левые, так и правые, по прошествии лет тоже для кого-то будет  таким «золотым веком»… Как по-вашему, есть такой «золотой век» вообще, или церковные болезни, при разности внешних реалий, одинаковы во все времена?

- Ну а что значит «золотой век»? Из какого он золота? Это золото оклада, возле которого молятся, или золото тельца, вокруг которого пляшут? Не бывает в христианстве золотых и бронзовых веков, бывают разные стадии болезни. Что звучит уныло, но по сути оптимистично: болезнь признак живого организма, мертвые все здоровенькие, их не лечат. 
Другое дело, что эти стадии дают разные обострения и разные облегчения – как любая неизлечимая болезнь. Та стадия, которую мы застали в конце 1970-х и начале 1980-х, давала обманчивую надежду на полное исцеление, подпитывала эйфорию, мы такие крутые, нас избрали. Что очень приятно и очень опасно. Но она же давала нам битых советской властью священников, которые, как многие битые, жалели и щадили всех вокруг. Конечно, были саблезубые бабки, которые сдергивали сумки с прихожан и шипели на девушек в брюках. Но у большинства священников не было наглости, нахрапа, высокомерия партсекретарей, которые поставят на место кого угодно, и школьного учителя, и врача, и ученого, и инакомыслящего, потому что у нас истинное учение, которое всесильно, ибо оно верно. В отличие от дня сегодняшнего. Тем более было немыслимо представить, что церковные люди, особенно в сущем сане, станут поддерживать разного рода «двушечки» для своих оппонентов. 
Но тут нужно понимать, что количественно всего было меньше – и храмов, и священников, и прихожан. Сейчас любят сравнивать нынешнее образование с советской школой, мол, она учила лучше. Тоже вопрос, чему лучше, чему хуже, но дело даже не в этом, а в том, что больше половины школьников отсеивались на рубеже 8 и 9 классов, оставались в основном мотивированные на учебу. В гораздо большей степени это относится к церкви; те 30 000 приходов, которые были открыты за 90-е годы, даром не прошли, среда обитания изменилась, в церковь влились люди, ее до сих пор гнавшие или к ней равнодушные, а теперь решившие, что они всех научат, потому что власть позволила. Священников пришлось ставить без опыта, неготовых. Открылось столько монастырей, что некоторые превратились в религиозные женские и мужские общежития, где игумены и почему-то особенно часто игумении правят железной рукой, не щадя живота своего, а тем более чужого. И появилось то, что отвращает от Церкви все большее число мыслящих современников, закладывает мину замедленного (а может, уже и не такого замедленного) действия. Невежественное самодовольство и нахрап. Разговор с позиций социальной силы. Мы здесь власть. Сами с усами, сами все знаем, идите отсюда. 
Ну да, с усами. И даже подчас с бородой. Но от этого не легче.
И при этом никуда не делись приходы и монастыри, где все устроено иначе, по строгой и ответственной любви. Например, у отца Алексея Уминского в Троице в Хохлах, у отца Александра Степанова в Питере, да у многих, у сотен и тысяч, просто этого никто не видит. И те, кто попал в эти райские уголки, будут, конечно, вспоминать десятые годы 21 века как время церковного счастья. «Либерализм» тут ни при чем; во-первых, надо НЕ знать упомянутых священников, чтобы считать их либералами – они НАД этими водоразделами; во-вторых, то же самое в куда более консервативных приходах, у  того же о. Валентина Асмуса, у отца Николая Балашова в Брюсовом переулке… А владыка Роман и его присные в Якутии? И многие, многие другие, могу десятками называть имена.
Вот тут Тема Лебедев возмущенно спросил: а кому за последние годы церковь помогла? Артемий, приходите на благотворительные ярмарки и аукционы в той же Троице в Хохлах, где за день на операции больным собирают миллионы рублей, поучаствуйте. Все до копейки – нуждающимся. Или на детские литургии по субботам для детей из хосписов, посмотрите, сколько волонтеров привозят детей, увозят, помогают родителям. 

- Есть поговорка : «Если надо объяснять, то не надо объяснять», и на прямой вопрос о том, что, собственно,  хотел сказать автор, последний зачастую гордо  молчит. Однако рискну прикинуться наивным простецом и все же спросить: кто такой таинственный священник, который просит посылать ему письма на адрес некой «Соколовой М. С.»? Встречал в соцсетях мнения читателей: кто-то считает его собирательным образом «попов, у которых у всех погоны под рясой» и всей Церкви, которая есть опиум для народа, кто-то, наоборот, образом церковных революционеров,  кто-то – олицетворением одних только тоталитарных сект, деятельность которых в России позже расцветет в 90-е, кто-то – вообще фантомом, проекцией самого несчастного Алексея Ноговицына; мне этот персонаж косвенно напомнил Конхиса, героя знаменитого романа Джона Фаулза «Волхв», возомнившего себя демиургом и вершащего судьбы приблизившихся к нему людей… Итак, кто это? Есть у этого персонажа реальный прототип ?

- Ответить на вопрос трудно, не сдавая сюжет с потрохами. Тот таинственный заочный собеседник, с которым оказалась тесно переплетена жизнь героя, никак не связан с КГБ, даже в некотором смысле бросает ему вызов. Он, с одной стороны, не  олицетворяет для меня всю церковь с ее бедами и невзгодами. С другой, я не могу сказать, что церковь тут вообще ни при чем. Больше сказать, не сорвав последние покровы тайны, не могу. Поэтому в самом общем виде отвечу на вопрос, «что автор хотел сказать своим произведением». Среди прочего, автор хотел сказать, что ГБ последних лет советской власти слабело, дряхлело, заражалось бытом, связями. А на обочине этой эпохи начинала складываться молодая, энергичная, бесстрашная сила, связанная с верой. Не каноническая, но и не сектантская в чистом беспримесном виде. Она, эта сила, рано или поздно вернется, предъявит свои права на этот мир. Поэтому финал такой размытый; того, кто дергает за ниточки, мы не увидим. Это будет за пределами сюжета. Однако - будет. 
Но повторюсь: главное все-таки не проблемы и символы, а герои, образы, то, что с ними происходит, как они реагируют. Прямых прототипов почти нет; разве что в самых шаржированных персонажах, выполняющих роли героев-связок, можно узнать кое-кого из молодых неофашистов 80-х. Самозванных философов войны, немецкой мистики, агрессивного ислама. Но это второстепенно. Что же до «важного духовного лица», то я, конечно, слышал о загадочном отце Павле Троицком, который то ли был, то ли не был, то ли писал письма своим заочным чадам,  то ли не писал, то ли не он. Но детали пропустил, историю вокруг прихода о. Всеволода Шпиллера прочел, когда полромана уже было написано и основные сюжетные развязки придуманы. Я, разумеется, после этого внимательно прочел анонимную книгу «Отец Арсений», которую листал до этого и которая, по-моему, являет собою пример недопустимого православного лубка. Прочел – и в одном из писем «важного духовного лица» ее спародировал. Но думать, что в этом «лице» изображен Павел Троицкий или что разворот сюжета позаимствован из истории шпиллеровского прихода, неверно. Все было придумано до и помимо. Тем более, что у меня нет своего мнения насчет того, кто автор заочных посланий «Павла Троицкого», хороши они или плохи и что вообще все это значит. 

- Вот одна из сцен – главный герой попадает на допрос в КГБ, там его мурыжат, но, не предъявив обвинения, почему-то отпускают, и Алексей воспринимает это как очередную таинственную «проверку». Процитирую немного:« - А про это…- Подполковник толстым ногтем постучал по обложке молитвенника…- Про это очень сложный разговор. Отдельный. Но не сегодня. Может, смените гнев на милость, встретимся, чайку попьем, поговорим? Нет? Не хотите? А зря. Тут намечается важная тема. 
-Какая же тема?
- Такая. У нас коготки затупились. Мы их покажем, конечно – но напоследок. Нам срочно нужно что-то твердое, фундаментальное, обрести духовную опору… Знаете фразу – «идущий за мною сильнее меня»?»
Я вычитал здесь вот что:  умное ведомство чует, что все разваливается, что советской идеологии скоро конец, и, для укрепления государства, подыскивает идеологию , могущую быть взятой  на смену, видя таковую в идеологии православной. А для того, чтобы по-прежнему рулить в сменившейся ситуации,  всемогущему КГБ как раз и нужны верующие-инфантилы, наученные тому, что свобода – это прелесть и грех, которые приняли бы «предания старцев» и «указания сверху» как единственно возможную норму своей жизни в Церкви… Насколько вы согласны с таким взглядом ? 

- А не только инфантилы. Почему именно они? Харизматики чем в этом смысле хуже? Ну да, они не любят КГБ, пока идеологии расходятся. А когда сойдутся, в чем будет проблема? Ни в чем.  Им нужна безответственная вера. Та, которая не про Христа, любовь, жертву, гвоздь, копие, смерть и воскресение, а та, которая про власть и силу. Они нуждаются в ней. И они ее получат. Помните конец страшного балабановского «Груза 200», где бывший научный атеист приходит креститься, и реальная бабка грозно указывает ему место: «Там вон сядь, молись и жди»?  Тут у меня вполне осознанная перекличка.

- В чем вы видите отличие христианства от христианской идеологии? И насколько антагонистичны, по-вашему,  Царство Христово и царство кесаря? Если совершенно антагонистичны – как нам тогда быть с любимой нами культурой? А если  нет, то где между ними граница? Вопрос из области «како веруеши», но, тем не менее, мне он видится постоянно возникающим как важный  на страницах романа.

- С идеологией все просто, мне кажется. Богословие - надстройка над живым христианским чувством, а идеология – надстройка над богословием. Можно обойтись совсем без надстроек? Нет, увы. Мы обманем самих себя, если сделаем вид, будто вообще обходимся без идеологии. А с кесарем, Царством и культурой все сложно. И думаю, что противоречие неразрешимо. И знаете что? Когда все противоречия разрешатся, история окончится и нас призовут на суд. Я пока не готов, поэтому ценю их неразрешимость.

- Ваша правда,  я тоже пока не готов… Итак, земная наша жизнь продолжается. А будет ли некое продолжение романа «Бюро проверки»? И, если вы думали об этом, то какой вы видите дальнейшую жизнь его героя,  Алексея Ноговицына? 

- Я пока не знаю – когда Елена Львовна Майданович высказала предположение, что будет продолжение, я оторопел. Думаю. А про жизнь… ну ведь герой пишет свою философскую исповедь, как ему и обещал его учитель, отсюда – туда. То есть из наших дней. Значит, он выжил. Значит, он не стал философом. Значит, скорее всего, прошел через Афган, то есть шутка старца Игнатия («тебе нужен ташкентский климат») оказалась не только шуткой. А дальше он столкнулся, как все мы, с последствиями и развязками тех сюжетов, которые завязались в 1980 году. Политических, которые меня в данном случае интересуют меньше. И не только политических. Про то, что надо отдать кесарю кесарево мы все помним слишком хорошо. Но там ведь есть гораздо более важное продолжение – «Божие – Богу». С первой частью задачи мы справились весьма успешно. Хочется понять, а как насчет второй. 

(Впервые: интернет-издание«Православие и мир», 2018г.)





КЕТЧУП НА ЛАВРОВОМ ЛИСТЕ: 
пометки на полях к разговорам о «духовной поэзии»



Разговоры о том, что такое «духовная поэзия» и как определить ее признаки и границы, постоянно циркулируют в современном российском литературном пространстве , тема как бы рассматривается – и снова откладывается в сторону, как лавровый лист , найденный в тарелке: вроде бы он в супе обязательно нужен, но никто его не ест, потому, какого лавровый лист вкуса, толком никто и не знает…
В разговорах с поэтами (а таковые я веду, помимо прочего, в  ходе записи передачи «Поэзия. Движение слов», которая еженедельно выходит на радио «Культура» и на которую я в течение вот уже двух лет стараюсь приглашать поэтов самых разных, как авангардистов, так и традиционалистов, как начинающих, так и маститых) этот вопрос  я с некоторых пор задавать перестал, потому что отвечают все – правильно, умно, но в общем одинаково, так что слушателям, верно, прискучило слушать одно и то же  : что , коли речь не идет о в специфическом (устоявшемся в традиции)  смысле «духовной поэзии», то есть текстах Священного Писания и текстах богослужебных, тропарях-кондаках-акафистах, принятых к употреблению в православной церкви, то духовна – вообще  любая поэзия, гораздо важнее  – хорошая она при этом или плохая.
В свете  сказанного я хотел бы  поместить  здесь свои небольшие размышления, так сказать, поставить пометки на полях .
Пометка первая. Что касается качества поэзии (хорошие-плохие стихи, графоманские-настоящие, и пр.) - этой облой, огромной и озорной темы  я развивать  не стану, больно уж, как говорил – по иному поводу , просто движение мысли мне понравилось - Виктор  Кривулин, контекст велик (и, добавлю, расплывчат) . Припомню только замечательные слова Михаила Гаспарова (они опубликованы в «Записях и выписках», привожу по памяти): «Все стихи  делятся вообще на две части: на те, которые нравятся мне, и  те, которые нравятся кому-то еще»,  я всей душой  с таким взглядом солидарен, и более мне тут добавить нечего.
Пометка вторая. Духовна , совершенно верно, любая поэзия – но немаловажно, какой именно дух содержит в себе стихотворный текст. В этом смысле дар различения духов, иметь который апостол Павел рекомендовал христианам, необходим и всем, пишущим и читающим стихи.  Озвучу свое частное мнение:  язык поэзии – это первоязык, тот язык, на котором Адам разговаривал с Богом в саду Ган-Эден до грехопадения, язык, на котором до сих пор Бога славят ангелы и на котором плачет,  в жанре лирики,  о своем падении  спрятавшаяся от Бога в дебрях мира сего, всматривающаяся внутрь своей тьмы , душа, вагула-бландула.  И я приветствую тот дух, который будоражит и будит человека, который не только утешает душу и утирает ей слезы и сопли, но и способен встряхнуть ее, напомнить о человеческом царском достоинстве человека, о том, что человек несводим ни к плоти, ни к чувствам и страстям плоти, дать душе  увидеть и почувствовать  всамделишность,  серьезность земного бытия, почувствовать пламя ада, разженное нами и пылающее уже здесь, в земной повседневности, но и  за ним – свет рая, пробудить надежду , напомнить о нашей генетической связи с горним миром, побудить встать с колен и обратить взор ввысь, в Небо, а то и -  начать карабкаться на ступень лестницы, ведущей к потерянной родине. В этом смысле  стихи, которые порой маркируют как «духовные», но кои по сути  -  складные, идеологически выверенные, но безликие православные вирши-иллюстрации к учебнику «Закона Божьего» и  коими полны православные календари и хрестоматии для воскресных школ, способны своей паточностью и двумерностью  оттолкнуть читателя от  небесного вектора. А , скажем, бессмертная «Падаль» Бодлера или – перешагнем в наше время и в нашу ситуацию – изломанные богохульства анфан-террибля Виталия  Кальпиди,  глоссолалия Виктора Сосноры, больные и гениальные анатомические схождения во ад Линор Горалик, хасидский пьяный плач Вениамина Блаженного, тычущего в лицо Отцу как предъяву утопленного котенка, зековские наколки Евгения Карасёва, войны роботов и газетные вырезки Федора Сваровского , социальная простуженность и ободранность «шершавого языка плаката»   Андрея Родионова , ничем не прикрытое оцепенение перед движением колеса повседневности мальчика-со-скрипкой Станислава Львовского, любование сочленениями  обреченных смерти и достойных любви существ, рассматриваемых  под мелкоскопом врачом Андреем Сен-Сеньковым, хулиганский   драйв  Бориса Рыжего (ох!....стоп: составление перечней – неблагодарное дело; тут я остановлюсь, за невозможностью помянуть всех замечательных поэтов) – будят душу от ее материалистического смертного сна , заставляют жить, бодрствовать и  вспоминать , пусть с болью и тугой, подлинно  человеческое в человеке. Иными словами, дух стихотворения – и его духовность – определяет дух, которым жив и дышит сам автор, его неподдельное переживание онтологии ада - и чувствование Неба.
Пометка третья.  Есть ли в России ныне «православная поэзия» как отдельное явление (тут – отсылка к программной статье Ирины Роднянской «Новое свидетельство. Духовная поэзия. Россия. Конец XX — начало XXI века», которую можно прочесть в третьем номере «Нового мира» за 2011 год и на каковую статью не раз, я видел, ссылались как на авторитетный базовый источник  – скорее всего, мню, только потому, что, кроме Ирины Бенционовны, никто более пока и не предпринял столь же кропотливого труда рассмотреть вопрос – разные люди)? Казалось бы, как не быть, ведь за период, прошедший со дня тысячелетия крещения Руси, православная церковь в нашей стране не только вернулась в общественную жизнь, но и заняла в ней вполне определенную нишу, и многие пишущие люди ввели церковные реалии в свои сочинения .Однако я бы не решился выделить православную поэзию в отдельное явление: для меня  попросту  есть интересные мне поэты, лично исповедующие христианство , живущие им, потому не нарочито вставляющие в стихи церковные  реалии, а наполняющие их своим смыслом и своей кровью (творчество ряда из них как раз и рассматривается в помянутой статье Роднянской). Прочее же,  в изобилии предоставляемое православными книжными издательствами, относится, опять же, к категории «картинки к катехизису», о чем мы уже поминали.  Так что, на мой взгляд, в России таки да, есть прямо сейчас замечательная поэзия, способная возвести читателя на ступеньку, ведущую к Небу – а уж православная она или нет,  дело достаточно десятое (то, что статья Ирины Роднянской посвящена поэтам, в стихах которых мы видим именно православные реалии, говорит не о конфессиональной узости автора статьи, а только о том, что  сей автор, в подтверждение помянутой максимы Гаспарова, просто пишет о тех стихах, которые  лично ей  понравились). Единого же поля, объединяющего религиозных поэтов, нет ( попытки его выделить, аще таковые являются, достаточно искусственны) , и я не думаю, что то, что его нет - плохо. Об этом со здравым и трезвым оптимизмом  сказал в интернет-записи поэт, по вероисповедованию – протестант,  Михаил Калинин:   «Поколение, выросшее в постмодерне, постсекуляризме и прочих «постах», приходит к вере с тем багажом, что есть под рукой, отсюда – стиль «духовного необарокко» (статья Роднянской), нащупанный как отвечающий языку времени представителями самых разных слоев, и культурных, и духовных. Нет единого культурного поля, но есть островки духовной жизни, аккумулирующие вокруг себя творческие силы (как монастыри в средние века)». 
Пометка четвертая.   Понятно, что не всяк, якоже рече поговорка, находящийся в курятнике,  является курицей. Православный антураж  нынче ( батюшки, молитвы, иконы, колокола, купола и прочее ) активно использует как маркер в своем писательстве кто угодно; интересующихся темой могу отослать, например, к статье доктора культурологии Елены Волковой « Религия и магия искусства: от художественной агиографии — к протестной акции», опубликованной в пятом томе серии «Религия в Евразии», изданном в прошлом году Московским центром Карнеги – там как раз о том, как православные реалии используют современные  авторы трэш-боевиков  и мыльных  тв-сериалов. Елена Волкова пишет: «Изучение религиозного содержания современного массового искусства раскрывает подчиненную роль религии, которая не смогла стать самостоятельным источником смыслов, а играет преимущественно вторичную роль своего рода наполнителя готовых жанровых форм. Можно утверждать, что наряду с политическим конформизмом церковных организаций и религиозным конформизмом верующих людей в культуре активно развивается религиозно-художественный конформизм, который можно определить как адаптацию религиозных образов и тем к сложившимся  ценностным установкам и жанровым канонам. Для массового искусства характерно пассивное некритическое наполнение того или иного формата религиозным контентом, жанр или эстетическая установка оказываются доминирующим началом, а религия — подчиненным». А я, ежели проще,  скажу так: в традиции искусства, в частности, применительно к теме  – искусства изящной словесности, условно принято, что например красное – это кровь. Но всем нам  полезно иметь  добродетель рассуждения и,  завидев  красное, взять на себя труд приблизиться к нему , потрогать, понюхать и попробовать на вкус, чтобы  распознать, воистину  ли здесь  кровь или просто преднамеренно  или случайно пролитый кетчуп.

(впервые: в журнале «Арион», 2015 г.)





О ГРАЖДАНСТВЕННОСТИ В ПОЭЗИИ 




В Красноярске сейчас (ноябрь 2011 г. – о.С.К.)  происходит ежегодная книжная  ярмарка, содержащая обширную программу. Зван был туда и я, уж совсем было приготовился, но злая судьбина не дала поехать, а жаль… Среди прочего, там предполагается ряд поэтических вечеров (начинается уже сегодня), с выступлениями известных поэтов. Темы их – стихи о любви; стихи гражданские; стихи о поэзии; формат вечеров, как я понял – дискуссии, где авторы не просто читают стихи, но и озвучивают свое понимание заданной темы.

Перебирая подборку стихов, приготовленных для сих чтений (увы, увы!...),  пытаюсь сам для себя ответить на вопрос: что значит для меня, например,  «гражданственность» в моих  текстах?..  Понятие  «родина» для меня  неотменимо (интересно, бывает ли оно вообще отменимо в данном контексте?...). Что бы мы себе ни воображали, но слова апостола остаются актуальными в их простоте: не научишься любить ближнее,  домашнее  – не научишься любить и дальнее; отношение к России, к тому, «что творится, что творилось на твоей земле» - таки показатель. 

Итак – что о родине? Пару лет назад я бы не задумываясь  свел суть вопроса к знаменитой фразе Чаадаева о том, что высокая вещь – любовь к родине, но гораздо более высокая – любовь к истине. Однако сейчас я, не отвергая  сию замечательную фразу, не вывел бы ее эпиграфом к своим гражданским стихам…По-моему, в ней есть ущерб: родина и истина в ней  противопоставляются, а вещи это все-таки не рядоположные, и оттого фраза звучит эмоционально и увлекательно, но неточно, неряшливо.

Сейчас я бы уточнил: меня интересуют отношения между двумя родинами – земной и небесной. И самый центр боли, печали, радости, пафоса, если угодно, этой темы – там, где живет осознание: да, родины у человека ДВЕ – земная и небесная, но ведь это – ОДНА родина. Деление человека на душу-тело, до-смертие – по-смертие, земное-небесное – неестественно, это результат грехопадения, человек во всем его бытовании призван стать ЕДИНЫМ, это призвание дано Христом. Да, Царство Божие, наша вечная родина,  пришло извне – но указанием на наше сердце Христос дает понять, что, придя извне, оно одновременно и РАСТЕТ изнутри нас, изнутри нашей земной жизни во всей ее многосложности, изнутри родины временной. Продолжение деления родины надвое, на персть и скверну – и на «небо», всегда отдавало манихейством, объявляющим бесполезным и подвиг святых в сем мире, и обыкновенную будничную человеческую жизнь.

Собственно, хотя стихов на эту тему мной написано немало, все, что можно сказать о земной родине, о России, сводится к давнему простому стихотворению:

Не раскаянье – сплошь окаянство.
Но чего-то, упорствуя, ждет,
Беспробудным спасается пьянством
И терпением русский народ.

Чем спасти нам жестокую выю,
Подходящим к последней черте?
Детской верою: нас не чужие
Будут русских судить на Суде.






ПОЭТ В РОССИИ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПОЭТ

(Александр Зорин «Евхаристо». Книга стихов, М., 2013)




«Обещаю, что моя книжка выйдет в феврале….). Кто-то, прочитав это обещание на сайте, недоуменно пожмет плечами или  просто рассмеется: ну и что, очередной поэт обещает, что выйдет его очередная книжка!... Кому она нужна-то, эта книжка? Кто ее будет читать, кому будет жарко или холодно, коли поэт обещания не сдержит? И что такое стихи в нынешней сложной, напряженной, не располагающей к поэтическому настрою, жизни?..

Так , да не совсем.

Мы с вами живем в удивительной стране. Стране, несмотря на терзающие ее скорби, нестроения, проблемы, не потерявшей интереса и глубинного, коренного доверия – к слову. В том числе – к слову поэтическому.

Сто лет назад Томас Манн называл , по этой самой причине, русскую литературу - «святой». Не потому, чтоб она была особо добродетельна – мы до сих пор слабо различаем понятия «святость» и «праведность», это последнее есть некий общечеловеческий эквивалент житейской добропорядочности и нравственности, а такие вещи плохо приживаются в стране, могущей побеждать в войнах полмира, но не могущей подмести окурки у себя в подъезде  – но потому, что русская словесность, от Державина и Пушкина , через Достоевского, Лескова  и Толстого, до Шукшина и Солженицына, до Пелевина , Сорокина и Шишкина , всегда поднимала «проклятые вопросы», будоражила сознание обывателя проблемами: «Кто виноват и что делать?». Русский народ всегда доверял своей литературе как высшему мерилу правды. Нашу словесность, в отличие от европейской, никогда нельзя было назвать «изящной», украшающей быт подобно статуэтке севрского фарфора, к словесности у нас всегда предъявлялся счет,  не то что гамбургский – но смертный, последний.

То же, в стократной степени  – в поэзии.
Вы думаете, раз у нас общество потребления, и люди вроде бы меряют уровень жизни количеством приобретенных в кредит утюгов и телевизоров, то в российской жизни нет места поэзии? Вы ошибаетесь. Наша жизнь – вся именно поэзия. Она не учебник Дейла Карнеги – она томик Есенина, она сборник песен Высоцкого. Приобретя на кредит автомобиль и телевизор , русский человек вздохнет, сядет с женой и друзьями за стол, похвастается приобретением, а потом, выпив стопку, думаете, откроет инструкцию к телевизору? Как бы не так – он пустит слезу и запоет: «Не жалею, не зову, не плачу…», или: «Протопи ты мне баньку по-белому…».

И так было всегда.
Поэты Золотого и Серебряного века, хрущевской «оттепели» и советского андерграунда, Пушкин и Лермонтов, Надсон и Бальмонт, Блок и Есенин, Ахматова и Цветаева, Багрицкий и Асадов, Вознесенский и Рождественский, Высоцкий и «митьки», Галич и Бродский  – это не просто имена. Это иконы стиля, личности, с которых делали жизнь, сравнимые по популярности с нынешними  звездами эстрады, кино , спорта, политики. 
И они эту жизнь часто спасали. Помните воспоминания гулаговского зэка, которого в тюрьме спасли от деградации повторяемые им строки Мандельштама? Помните блокадный Ленинград, в котором одни , сойдя с ума от нечеловеческих испытаний, ели собственных детей, а другие- сохранили в себе человека и выжили, потому что слышали по радио голос Ольги Берггольц?..

Не хлебом единым жив человек. Вот это мы в России знаем точно, испытали  на собственной шкуре.

И всякое правдивое и точное поэтическое слово – до сих пор ценится  у нас. Несмотря на смену эпох и поколений, несмотря на смену технологий, при которой многие плачутся, что дескать народ стал меньше читать, а больше «втыкать в монитор», что на смену бумажной книге пришла электронная читалка, а сеть публичных библиотек вытесняет сеть интернета….

Поэт в России до сих пор - больше, чем поэт. 
Раз тебе от Бога дан дар говорить стихами- то и используй этот дар на благо ближним….

Вот это служение всегда и отличало поэтический дар Александра Зорина.
Александр Зорин, член Союза писателей России, автор поэтических сборников «Яблоневый день», «Каменный листопад», «Дорога ночью», «Комета над Косьмой и Дамианом» и многих других,  убежденный христианин, автор книги воспоминаний об о.Александре Мене «Ангел-чернорабочий», великолепный – помимо прочего - публицист, выпускает книжку своих стихов под названием «Эвхаристо».
Так называется главное таинство Церкви Христовой – Евхаристия.
Так звучит по-гречески простое слово – «спасибо»….
И новая книга стихов Зорина кому-то из нас напомнит: сказать друг другу доброе слово, сказать «спасибо» за сам факт пребывания в мире сем, который мы так привыкли хулить, на который  привыкли роптать – не послужит ли это простое движение сердца  залогом благих перемен всей нашей сумасшедшей, суетной, прекрасной жизни.





О КНИГЕ КУРТА ФЛАША «ПОЧЕМУ Я НЕ ХРИСТИАНИН» (М., изд. Ивана Лимбаха. 2016)




Свои лекции Курт Флаш выпустил в виде книги, когда ему было 83 года;  взгляды на жизнь, изложенные в таком возрасте, да еще человеком остроумным и хорошо знающим европейскую историю и философию, интересны в любом случае. 
Отличительной особенностью  книги, если учесть ее европейское происхождение,   можно было бы  назвать ненавязывание автором своих взглядов ( в духе политкорректного смайла  «вполне допускаю, что я неправ!»), но, к счастью, этой особенности в книге нет, несмотря на вроде бы декларируемую (и  осознанно   исповедуемую автором) толерантность.  Флаш пишет довольно  горячо, тема разоблачения церковного учения – тема не только его ума, но и сердца, сердца человека, выросшего  в неформально верующей католической среде  в некомфортное для этой среды время (дядя Флаша – один из прославленных Римом мучеников ХХ века). Развенчивая  те или иные постулаты христианства, автор в чем-то развенчивает, переосмысливает, укладывает внутри себя заново собственные детство и юность, а это всегда болезненно, и всякий совершающий это  достоин априори если не сочувствия, то уважительного внимания к высказываемому им.  Вместе с тем, Флашу хватает  мудрости не переходить границ и не срываться в создание карикатур   на Церковь в целом или на отдельных ее представителей (его острое чувство юмора  мне увиделось похожим  на бультерьера, но в наморднике и хорошо воспитанного хорошим хозяином). Примечательно, на мой взгляд, и то, что Флаш последовательно верен сказанному им: «Моя позиция последовательно агностическая, а не атеистическая. Потому что атеист смеет утверждать, что у него есть доказательства в пользу того, что Бога нет. Я такой уверенностью не обладаю» ( это следование автором своей позиции может, кстати, создать проблему в восприятии его стиля теми, кто уже сейчас в соцсетях  Рунета с восторгом возвещает о появлении книжки, которая наконец-то «попам покажет»: увы, наш массовый читатель больше привык к агиткам…) . Флаш – ученый , и его книга посвящена конкретному рассмотрению конкретных моментов церковной экзегетики и догматики , до каких смог дотянуться , скажем, щуп историко-критического метода . На вопрос Пилата: «Что есть истина?» Христос молчал и, как мы знаем, молчал не зря; далек от намерения насадить среди читателей   verum ultimum  и Карл Флаш (вместо нее он предлагает искренность, интеллектуальную  честность и методологическую 
последовательность). 

Писания, разоблачающие «мракобесие попов», в России достаточно хорошо известны, от советского Губельмана-Ярославского и брошюр общества «Знание» до модного ныне Докинза, основные дискурсы (скажем,социальный  анти-и проклерикальный, пря эволюционистов с креационистами, и тому подобное) худо или бедно усвоены массами;  чем же книга «Почему я не христианин» может быть полезна сегодня в России, и в первую очередь - российским христианам?  Во-первых, тем, что помянутые любители агиток скорее всего прочитают из нее едва ли четверть и отложат, и книга достанется читателю думающему. Во-вторых, этому думающему читателю она напомнит о таких  вещах, как  дисциплина и  последовательность мышления, важность  аргументации  в полемике, умение  слушать оппонента. В-третьих, у  христиан эта книга освежит заповеданную апостолом необходимость «дать отчет в своем уповании», разобраться в собственной вере и жизни Церкви не только в духе «голосуй сердцем», но и с применением разума, который есть немаловажный компонент образа Божия в человеке (и пусть читателя верующего не смущает, что сам Флаш относится к разуму  так, что его можно заподозрить в обожествлении оного: сие есть, конечно, нарушение Божьей заповеди о некумиротворении, но, в конце концов, «в этом мире, кишащем богами» разум – не худший среди прочих, и от того служения  уму и логике,  которое предлагает Флаш, путь ко Христу может быть прямее, чем из кумирен поклоняющихся деньгам, ксенофобии, партийности или последней модели айфона). В книге Флаш упоминает позицию крепкой и спокойной  веры, которая не нуждается в споре и не смущается доводами агностиков, и относится к этой позиции уважительно; его книга – для других верующих, тех, кто хотел бы вступить в спор, для потенциальных апологетов и миссионеров. Она может помочь читателю    осознать всю непростоту христианства, принадлежность к которому бывает так легко декларировать, но так непросто сохранить  без выстраданности, в  том числе интеллектуальной.

В-четвертых,  хотя книга написана автором на католическом и протестантском материале современной Европы, то, что происходит с Церковью там, в той или иной мере актуально и в России. Флаш пишет: «Церкви еще существуют, в качестве крупных работодателей они занимают влиятельные посты в системе социального обеспечения, на радио и телевидении, но их поучение в повседневной жизни не пользуется спросом: лишь традиционные праздники да туристическая индустрия создают христианской вере грандиозный оптический эффект присутствия».  Есть над чем задуматься православному российскому читателю…  Нынешняя прочность утвержденности места РПЦ в российском обществе, пресловутая ее близость к властным структурам, все более крепнущие «духовные скрепы » и т.д. – все это почитают вроде бы  очевидным, но все это может оказаться не более чем кажимостью, а  насущные вопросы останутся для христианина насущными: что такое вообще есть Церковь? Как сегодня выглядят врата ада, которые, по слову Христову, не одолеют ее? Чем Царство Христово кардинально разнится от царства кесаря, почему они никогда не станут едины, и почему христианин, зовущий полицейского  покарать атеиста, тем самым служит именно силам царства кесаря? Язык проповеди Церкви: насколько воспринимаемы современным человеком отработанные веками гомилетические формулы, как переосмыслить и обновить цели, методы и оценить результаты церковной миссии и апологетики в сложнейшей современной ситуации? Не тем ли сокрушительнее в России станет падение внимания к слову Церкви,  если главным  содержанием проповеди перестанет быть  благовестие Евангелия, если это благовестие  вытеснят вопросы церковной идеологии, если церковные витии будут продолжать наставительно говорить о патриотизме, рождаемости, политике, психологии, светском образовании, о какой угодно злобе дня сего и мира сего, только не о «едином на потребу» - о Христе? На эти и многие другие вопросы прочтение книги Флаша может не дать прямого ответа, ведь на многие важнейшие вопросы простого ответа нет вообще, - но если оно вызовет к жизни и поможет верующему читателю эти вопросы для себя сформулировать, то  польза от книги будет несомненной.

И последнее: так и вижу книгу «Почему я не христианин»   изданной в некоей серии , с условным названием: «Исповедь ума» . Изданной, к примеру, вместе  с  книгой священника Сергия Желудкова  «Почему и я христианин», со знаменитой книгой Бертрана Рассела (от которой отталкивались и о.Сергий, и Курт Флаш), с «Исповедью» блаженного Августина, с избранными писаниями о.Георгия Чистякова и  митрополита Антония Сурожского, рассказывающими о их пути к вере и участии разума в этом пути, с  писаниями известных отступников 50-х годов   Дулумана, Осипова и Далманского, рассказывающими об их уходе из Церкви, и так далее (список  читатель может продолжить сам).

(впервые опубликовано: «Гефтер», 2016 г.)


Предисловие к книжке про Рождество Христово  (М., Никея, 2015)



Наша планета Земля движется не только в физическом пространстве, но и в духовном, не только в  небесах, обусловленных законами механики, но и -  в Небесах вечноживых. Представим себе, что, двигаясь в духовном пространстве, наша планета – плотский дом, в котором мы живем – раз в год наиболее близко приближается к тому или иному участку вечных  Небес.  Вот восток зарозовел, потом – заалел, вот – яркое живоносное светило встало над нами, и мы ожили, расцвели, и какой-то период живем в лучах этого светила, радуемся ему, вплоть до заката… Мы прощаемся с уходящим за горизонт солнцем – и печалимся, но одновременно и полны надежды и радости:  мы знаем, что это не солнце погасло – это мы в своем движении снова отдаляемся от него. Отдаляемся – но в свой срок встретимся снова. А когда-нибудь все, наконец, изменится –  и светило, Солнце Правды, не уйдет за горизонт,  останется с нами навсегда.

Вот так всходят над нами, ежегодно, в свой срок, христианские праздники. Они  – не просто даты в календаре,  определенные типиконом и  отмеченные красным, не просто повод для благочестивых воспоминаний об основах нашего вероучения.  Это события, которые произошли однажды -  и теперь живут  в живых Небесах, у Бога. Не они раз за разом ежегодно приходят к нам – мы попадаем в них раз за разом, тленные – в нетление, временные – в вечность Христову.

Праздники Церкви  – это разрывы в тучах, сквозь который нам подаются свет и воздух, спасение от греха, мир, любовь, смысл, - все то, что мы вкладываем  в выражение «благодать Божия».  С капитанского мостика космического корабля по имени «Земля» доносится сообщение: «Внимание! Наш корабль вступает в сферу жизни вечной – всем приготовиться!»  И команда начинает готовиться . Одна из частей такой подготовки – пост, которым мы встречаем зимние дни Богоявления.

«Богоявление» - так в первые века в Церкви  называли все праздники  явления Бога в мир: Рождество Христово, Сретение, Крещение. Лишь позднее они разделились, получили в церковном календаре каждый свою дату, у каждого появились свои богослужебные особенности, свои особые молитвословия и песнопения – тропари, кондаки, стихиры. Предварять их стал сорокадневный Рождественский пост, прочно вошедший в быт православных христиан. Смысл этого поста – прост и радостен: точно так же, как мы наводим чистоту в доме, готовим подарки, намечаем меню праздничного стола и список гостей, предвкушая наступление заветного праздника, мы готовим себя посильным постом к великому событию – пришествию в мир Бога, который , любя нас, не может оставить нас в одиночестве, среди страданий, греха, будней земной жизни, но Сам становится человеком, чтобы вместе с нами пройти наш многотрудный путь. 
В ХХ веке в течение долгих десятилетий насаждаемого атеизма, когда православная вера считалась чем-то предосудительным,  Рождество Христово в нашей стране считалось вне закона, из праздников зимы у нас был только Новый год. Мало кто помнил, что нарядная ёлка пришла к нам из рождественской традиции, что когда-то ее венчала не пятиконечная советская звезда, а звезда Вифлеемская… Сегодня Рождество Христово снова вернулось к нам. Синяя звездная зимняя ночь, полная  ожидания  чуда, запах хвои и мандаринов, подарки под елью и праздничная радость – всё это, знакомое нам с детства, осталось с нами, но венчает все это теперь – главное: весть о рождении в мир Сына Божия, и многие дома, дворики храмов, площади городов  в эти дни украшены рождественскими вертепами: Младенец Христос в яслях, над ним склонились Пресвятая Дева Мария и старец Иосиф, рядом – волхвы с дарами и пастухи, их окружают и согревают своим дыханием добрые животные – ослик и вол… Вернувшись в наши календари, Рождество вовсе не отменило  празднования  Нового года – просто Дед Мороз вновь стал тем, кем он всегда и был: добрым рождественским ангелом, приносящим в честь праздника детям подарки (ведь и само имя «Санта Клаус» означает «святой Николай», это святитель Николай Чудотворец, когда-то тайком подаривший бедным людям три мешочка с золотом…).


Пусть книга, которую вы сейчас держите в руках, станет вашим добрым   спутником на пути, день за днем, к великому и радостному событию Богоявления. Каждый шаг на  этом  пути неповторим – потому вы найдете на страницах книги молитвы на каждый день  , посвященные отмечаемому в этот день событию или памяти того или иного святого, а вместе с ними – добрые  и поучительные рассказы , взятые из сокровищницы русской словесности.
В добрый путь, дорогие друзья!





Рецензия: альманах «Христианос», № ХХ, 2011 г.


Кто-то из христиан сказал: раскол не менее, а то и более, опасен, чем ересь. Догматические заблуждения  могут быть выяснены и исправлены при наличии любви и взаимопонимания, но раскол – грех против самой любви, заповеданной нам Господом… 

Важнейшей  теме – теме единства – посвящен выходящий в свет ХХ номер альманаха «Хрiстiанос».  Слова подвижников  духа, свидетельства церковнослужителей , изыскания исследователей истории Церкви – материалы номера задают направление мысли читателя  в сторону  как единства поместных Христовых Церквей, так и единства евреев и христиан (слова папы Иоанна Павла II : “ Каждый, кто встречается с Иисусом Христом, встречается с иудаизмом. […] Еврейская религия не является для нас “внеш¬ней”; некоторым образом она “внутренняя” для нашей религии» цитируются составителями альманаха в  обращении к читателю), и  единства разрозненного, разбитого грехом человека –внутри-себя, достигаемого в процессе личного Богообщения,  ведущего к  чаянию  единства всех людей как детей Божьих.

Высокая  планка в деле восстановления этого всестороннего единства задана первым разделом – «Хвалите Господа, все народы», в котором приведены высказывания о молитве и Богопознании христианских, мусульманских, иудейских, буддистских подвижников.  « Мы ни в коем случае не проповедуем идею, что все религии мира одинаковы и нет между ними никакой разницы. Мы просто приглашаем вслушаться в глубину надежд и устремлений, вопло¬щенных в слова этих молитв», -  отмечают составители. 

 О разных способах  достижения этого чаемого единства в Церкви Христовой, о том, какие опасности подстерегают на путях увлечения ложными методами объединения , говорит в продолжение темы  священник Коптской Православной Церкви Матта-эль-Мескин (1919-2006) в статье «Христианское единство»: «Не допусти, о Господь, чтобы […]единства искали через разницу во взглядах, братолюбие смешивали с политикой, а расово-национальные группировки счи¬тали бы духовной силой».  Не столько в действиях официальных церковных структур, подчас  движимых политическими и иными отмирными  соображениями, лежит основа единства христиан, сколько  в самой Богоданной природе Церкви как Тела Христова.  Этот аспект – природа церковной соборности – в историко-лингвистическом экскурсе освещает священник Антоний Лакирев («О Церкви, единстве и смысле слов далекого прошлого»), о  почитании на Востоке и Западе святых неразделенной Церкви пишет служитель МП РПЦ протоиерей  Олег Батов («Вражда будет побеждена»), взгляд на присутствие восточного Православия на Западе приведен в публикуемом  докладе блаженной памяти о.Георгия Чистякова «Место для встречи» ( по материалам конференции «Православие и Европа», Мюнстер, 27-31 октября 1999г.).

Живое сердце человеческое,  внутрь которого, по слову Христа,  есть Царство Божие и которое исихасты называют мистическим центром человека, есть основное место  поиска единства человека с Богом и верующих  между собою .   Раздел «Монашеское призвание – служение единству» открывается  свидетельством  «Об истоках одного монашеского и экуменического призвания» архимандрита Эммануила Ланна (1923-2010), активного участника экуменического диалога, и продолжается статьей «Монашеская жизнь и экуменический диалог»  Энцо Бьянки, настоятеля  Свято-Преображенского монастыря в Бозе (Италия):  «Присутствуя во всех великих религиях, даже в тех, что, подобно исламу, пытались ее искоренить, монашеская жизнь пи-таема своей собственной антропологией: целомудрие, общинная жизнь или уединение, искание абсолюта и аскетика в разных ее формах, – все это составляющие монашеской жизни, запечатлева¬ющиеся на плоти, на теле, на всей целокупной личности до такой степени, что мы отмечаем сходство, «монотропию» (единонаправ¬ленность устремления) среди тех, в чьих жизнях присутствуют эти элементы, даже если религиозная среда, в которой они живут, различна…». Именно антропологическая основа монашества, вектор направленности сердца монаха к Горнему, по мнению автора, а также и то, что монашеское делание есть  «эпиклеза, постоянное призывание Духа, внутри Церквей», способствует  подлинному церковному единству  (хотя, как отмечено в статье, за века истории само монашество и немало погрешило против этого единства).  Яркой иллюстрацией темы служит обзор писем и дневниковых записей св. Терезы Калькуттской «Нести свет тем, кто во мраке…», сделанный литературоведом Светланой Панич (полностью  записи св.Терезы опубликованы в книге «Будь моим светом» , вышедшей в переводе С.Панич на русский  в  2010 г. в Москве).

Раскол между евреями и христианами из «языков» – трагедия, положившая начало общецерковному расколу. Каким образом  почитатели Бога Единого стали врагами, до каких пор еврей для  христианина – и наоборот - будет «евер» - чужак «с того берега» , когда наконец от осторожного  рассматривания религиозных традиций друг друга евреи и христиане перейдут к живому  единению в Боге? Раздел «Иудеи, христиане, мусульмане – пути к диалогу»  открывает беседа блаженной памяти о.Александра Меня «Иудейство, иудаизм, христианство»,  вышедшая еще в 1973 году, но основной посыл которой : «Иудейская религия задумана – я употребляю этот термин специально – Богом как мировая религия. Это явствует из всей Би¬блии. Эта религия не может оставаться в рамках Израиля. То, что было сложено в рамках нашего народа, должно быть и было вы¬несено для всего мира» - сегодня, перед  лицом вызовов  все более обезбоживающегося мира, актуален как никогда: как иудеи должны увидеть в Иешуа  восполнение Завета и исполнение мессианских обетований Израилю, так и христиане –  увидеть в иудаизме не косную систему обрядоверия, но живые, кровные  отношения с Богом Единым. Эту же тему раскрывают статья  библеиста, вице-президента  Общества иудео-христианской дружбы Сандрин Канери (Франция)  «Евангелие, Ветхий Завет и устное предание», вдохновенное эссе православного христианина  Александра Кантора (Израиль)  «Радуйся, Сионе, мать Церквей!», посвященный острой боли арабо-израильского конфликта отрывок из книги малой сестры Анни Иисуса «Испытание любви», выступление  раввина Давида Розена «Диалог Церкви с ее старшими братьями», сделанного  им на Синоде Католической Церкви в Риме в октябре 2010 года. Записи бесед Натальи Большаковой со служителями Церкви Христовой, живущими в Израиле  –  свидетельство того, какую подпитку горению духа   дает христианину  прикосновение к  Земле Ветхого Завета.

Ряд   тем, обозначенный альманахом – лишь камень, брошенный в стоячую воду, а круги по воде –   возможность для  читателей-верующих разных конфессий и традиций осмыслить и начать свой путь к единству в Боге и преодолению раскола – греха, ответ за который в той или иной степени предстоит держать каждому из нас.




К ВЫХОДУ В РОССИИ КНИГИ  ПРОТ. АЛЕКСАНДРА ШМЕМАНА «ЛИТУРГИЯ СМЕРТИ И СОВРЕМЕННАЯ КУЛЬТУРА» (М., Гранат, 2013)



Наш, во всех отношениях мульти – и поли –,  мир полон систем ценностей. У каждого государства, этноса, у каждого поколения, у каждой религии, партии, общины, у каждого человека система ценностей - своя. Их, повторяю, много, они торчат и возвышаются, они образуют огромные колонии сталагмитов, ряды и цепи, частоколы и стены . Да, по слову святого, эти перегородки до неба не доходят – но в нашем земном существованьи разделяют нас почти наглухо. Однако  есть камень, который лежит в основании всякого вавилонского столпа, отношение к нему в той или иной системе ценностей определяет всю систему, камень, который пытается сдвинуть с места всякий человек, рожденный в мир – и не получается ни у кого: смерть.
Отношение к смерти определяет отношение к жизни . Стили жизни людей, один из которых полагает смерть неизбежным концом всего и мечтает только на возможно долгий срок оттянуть этот конец с помощью медицинских технологий, а другой – лишь переходом в жизнь вечную, различны, как стили бега спринтера и марафонца.  Стиль жизни общества спринтеров, условно именуемого  «обществом потребления» - стиль и сегодняшней России: смерть , в самых разных ее видах, от смакования терактов и катастроф до репортажей из жизни хосписов, стала разве что медиаповодом для обсуждений в фейсбуке, смерть в виде расчлененки на телеэкране требует не сопереживания, но всего лишь стакана с попкорном, смертью вроде бы никого не удивишь – но вместе с тем современный россиянин предпочитает не задаваться важнейшим вопросом «како мне помирать будет» и смерть своих близких отодвигает, прячет от себя, отдает ее на откуп похоронной индустрии ( частью которой нередко становится в наши дни, увы,  и православная церковно-приходская практика поминовения усопших…). С оскудением глубины отношения человека к смерти скудеет и его жизнь.
В этом контексте совершенно своевременным, или, как говорят христиане, промыслительным, мне видится событие, происшедшее в октябре этого года – выход в свет в московском издательстве «Гранат» книги «Литургия смерти и современная культура». Со дня кончины ее автора, видного пастыря русского зарубежья  , апологета, богослова православной Церкви протопресвитера Александра Шмемана (1921-1983), прошло тридцать лет, но его книги продолжают быть востребованы в России читателем не только церковным, но и светским – «Исторический путь Православия», «Евхаристия. Таинство Царства», «Святая святым», «Водою и духом», изданные посмертно «Дневники»  и другие работы о.Александра пронизаны тем особым духом трагического, но радостного христианства, которое строится вокруг великого события воскресения Христа, Его победы над адом и смертью. Богословская мысль Шмемана привлекает предельной   честностью, отсутствием конфессиональной косности   и высоким пророческим градусом, а его язык, язык Шмелева, Зайцева, Бунина – образец прекрасной русской словесности, которую сам Шмеман хорошо знал и любил. 
«Литургия смерти» - книжка небольшая по объему, но чрезвычайно емкая по содержанию. Она  родилась из цикла лекций, прочитанных о.Александром Шмеманом в 1979 году в Свято-Владимирской семинарии в США, прочитанных по-английски ,записанных на магнитофон одним из студентов и  впоследствии расшифрованных. Тема этих лекций была важным предметом раздумий самого о.Александра – как отмечает переводчица  Елена Дорман, он  собирался написать книгу о христианском отношении к смерти , его отражении (и искажении) в богослужебной практике Церкви и взгляду на смерть секулярного общества, но не успел. И тем более замечателен нынешний выход перевода этих сохранившихся лекций, что в нем бережно сохранен живой голос пастыря, его образная, часто страстная речь, основной – пасхальный - посыл всей его литургической мысли.
В четырех главах – четырех  лекциях : «Развитие христианских погребальных обрядов», «Похороны: обряды и обычаи», «Молитвы за усопших», «Литургия смерти и современная культура» Шмеман  показывает, как с течением веков из церковного сознания  постепенно уходил дух парусии, как языческий страх перед смертью и тоскливая зацикленность на «загробном» ,проникающие в литургическую практику поминовения усопших, вытесняли основную суть Благой Вести – радость о воскресшем Христе и уверенность христиан, следующих за Воскресшим,  в воскресении собственном. Вытесняли – но не могли вытеснить окончательно, пасхальный смысл жив в Церкви, хотя и затемнен искажениями (автор методично разбирает на конкретных примерах православных заупокойных служб и молитвословий, как и почему это происходило), и перед христианами стоит творческая задача устранения этих темнот. Однако – и  здесь речь автора становится сопоставимой с речью израильских пророков и великих русских сатириков Х!Х века – эти темноты послужили причиной измельчания отношения к смерти и вне церковной ограды . Как отмечает в предисловии к книге Сергей Чапнин, «говоря о секуляристском обществе,  отец Александр определяет его через отношение к смерти – это в первую очередь «мировоззрение, жизненный опыт, способ видеть и, главное, проживать жизнь так, как будто она не имеет никакого отношения к смерти». Утрата вертикали бытия, девальвация смысла жизни, расчеловечивание человека, обезбожившего Божественное - Шмеман приводит в своих лекциях примеры из американской действительности 70-х годов ХХ века, но актуальны они и для нас, россиян века ХХ!-го. Горькие слова о.Александра : «Когда вы пойдете к исповеди, попытайтесь, начиная прямо сейчас, тратить меньше времени на свои «нечистые мысли» - они просто затопили исповедь! – и исповедоваться так: «Исповедуюсь Тебе, Господь мой и Бог мой, в том, что и я способствовал тому, что этот мир превратился в ад потребительства и богоотступничества» как нельзя более применимы к тем, кто сегодня в России именуют себя «верующими»…
Слухом, как известно, земля полнится,  книгу «Литургия смерти и современная культура» с нетерпением ждали задолго до ее выхода в свет, и изрядная часть тиража сразу же разошлась по рукам. На мой взгляд, это хороший знак – как бы себя конфессионально ни позиционировали думающие и неравнодушные люди в России, с какой бы критикой ни подходили к церковным реалиям и событиям , но к слову православной Церкви они  прислушиваются внимательно.  И слово о.Александра Шмемана – как раз и есть такое слово, которого ждут от Церкви. Слово о борьбе и победе   – но не над ближними своими, как зачастую декларируется с тех или иных трибун и амвонов  , а о победе над главным врагом человечества – смертью, победе Христовой, разделить которую призваны и мы с вами.



ВСТРЕЧАЯ НЕБО НА ЗЕМЛЕ
(о книге «Христов братец», составитель Лариса Фарберова, М., изд. ПРОБЕЛ, 2019)



Эта книга – собрание  русских песен, стихов, сказок, легенд.
Каких?
Духовных. Народных.
Примерно так мы навыкли определять этот жанр, эту область  русской литературы.
Понятия «духовный», «народный» -   как часто для «массового читателя» не более чем маркер, цветная закладка в книге, вклеенная в толщу страниц  ради удобства поиска. Однако  и с тем, и с другим определением не все так просто.
«Народный»: кто автор? Строго говоря, произведения Пушкина и Толстого, Булгакова  и Высоцкого  мы тоже можем назвать «народными»:  разве их авторы – не часть народа, не «народ»? Вполне себе народ, и их произведения также «пошли» и «вошли  в народ», знаемы и любимы, поются и пересказываются изустно, разобраны на цитаты. 
Вопрос авторства – вопрос не праздный. Мы живем в эпоху, когда, казалось бы , написано всё, невозможно изобрести новый стиль в литературе, новый язык, найти новую тему, когда  автору предлагают слезть с освященного веками постамента, и даже сама идея «смерти автора», с подачи Ролана Барта, стала давно не новостью. Сокровищница мировой, и в том числе русской, словесности видится сегодня переполненной как никогда; зачем придумывать что-то – черпай из уже имеющегося, компилируй как хочешь; мы вроде бы недавно похоронили и пресловутый постмодернизм – но надгробные речи, произносимые по нему, звучат как пророчества: писатель Пелевин в романе-антиутопии  «S.N.A.F.F.» выводит профессию «сомелье» - в описываемом им обществе будущего они заменили писателей-поэтов-художников-композиторов-философов , составляя произведение из готовых блоков, тыкая пальцем в меню по заказу клиента,  композитор  Владимир Мартынов в интервью говорит о том, что видит  композитора завтрашнего дня просто «диджеем с чемоданом пластинок», поэт и художник Олег Пащенко считает авторство  ненужным, называя того, кто сегодня пишет книгу, рисует картину маслом или компьютерную заставку, проектирует  храм или  небоскреб, «серфером на всемирной волне идей, существующих независимо от человека»…
Между тем понятие анонимности в творчестве – не новость. Эпохой анонимов была эпоха средневековья: главным содержанием жизни, мысли, чувствования, мерилом общественного и бытового уклада  средневекового русского человека была вера,  Церковь и то, что открыто в Церкви через Священное Писание и Священное Предание. В те времена писатель передавал читателям основы православной  веры и не имел нужды в воображении, так как передавал чистую правду,  не имел и нужды рефлексировать на тему своего авторства  и заявлять его: кто таков человек, ведь истинный Автор – Сам Бог. Потому-то и появилась у иконописцев традиция  не подписывать своих икон, потому-то так трудно исследователям установить, кто именно написал «Повесть о погибели русской земли» или «Слово о полку Игореве»… Эта эпоха имеет свои исторические границы;  интересующиеся вопросом могут прочесть , скажем, замечательную книгу доктора филологических наук, профессора Александра Ужанкова «Стадиальное развитие русской литературы 11 – первой трети 18 века. Теория литературных формаций», в которой увлекательно рассказывается, как и под влиянием чего эти формации сложились на Руси и чем характерна каждая из них, как и когда русская литература перестала  быть чисто церковной, и в ней появились рефлексия, психологизм, непростота отношений к Богу, миру внешнему и миру души, появилось место для воображения, стало всё громче заявлять о себе то, что мы называем «авторской индивидуальностью».
В книге «Христов братец» мы видим как раз переходный момент: средневековая анонимность создателей «Голубиной книги» и «Повести о Бове», сказок и  песен еще сохраняется, вера Христова , Церковь  и ее традиции остаются  каноническим  мерилом жизни  – но авторское, человеческое, психологическое  начало уже вошло в ткань повествования. У читателя возникает вопрос: как же читать эти произведения?

 На одной из лекций в Сретенской духовной семинарии помянутый мною Александр Николаевич Ужанков озвучил принцип: то, что написано по благодати, по благодати может быть и прочитано. Да, но это – книги Библии, деяния Вселенских соборов, труды отцов Церкви;  а данное  «собранье пестрых глав» - как именно? Вроде везде в них про Бога, про веру, про церковное…Читать ли всё это как вероучительные православные тексты? Нет, конечно. Многого из того, что происходит здесь с Христом, апостолами, ангелами и святыми, мы не найдем в библейской истории и сборниках житий, найдем , напротив, создания и события вовсе сказочные, а воззрения на смерть и послесмертие, суд Божий и церковные реалии, на  устроение мира   тут порой таковы, что придирчивые  церковные критики могут ,чего доброго, произнести и слово «ересь». Что же тогда, читать всё это как сказку, выдуманную ради развлечения? Тем более нет. В этих песнях и сказаниях , щедро сдобренных фантазией – кроется правда, отражен опыт жизни души русского человека, опыт его человеческих срывов – и восстаний чудом и помощью Божьей, опыт его сложной, кровавой подчас, но благодатной истории,  его человеческой немощи и любви, его веры. Веры вовсе не такой простой, как иногда считают те, кто красит Русь и ее народ в однозначно гламурные цвета и воздыхает об идиллической «Святой Руси» и «народе-богоносце». Как верно написал другой автор, профессор-культуролог и христианин Михаил Эпштейн в своей книге «Религия после атеизма. Новые возможности теологии», «Россия пытается – и никак не может найти разрешения нескольким своим основным религиозным составляющим – язычеству, христианству, конфуцианскому культу государства и буддийскому созерцательному негативизму».  Смирение пред Богом – и детский бунт против Отца, сладостная тяга ко греху – и глубина покаяния, почитание церковной обрядовости – и апофатическая «голимость» русских юродивых и странников, языческий страх перед смертью и загробными муками  - и крестная любовь ко Христу и пасхальная радость, всё спаяно воедино в русском сердце. 
Как документ души, как срез русского сердца и следует, думается, читать книгу «Христов братец». 
Книгу, которая еще раз подтверждает вот какую вещь : таков уж русский человек, что есть у него полюса, крайности Божьего -  и богоборческого, полюса порой взаимопереплетающиеся (недаром Достоевский говорил об «идеале Содома» и «идеале Мадонны» и о том, каким трагическим и  невероятным образом могут они уживаться в одном и том же сердце…), полюса, никогда не могущие обойтись друг без друга – но нет светской «середины», нейтральной полосы между границами . Мы, современные христиане, пришедшие в Церковь после знаменательного 1988 года, убедились в этом на своей шкуре:  не имея под ногами «человеческой» ступеньки, многие из нас попытались прыгнуть сразу на ступеньку «христианскую»,  не имея еще развитого «душевного» - стяжать «духовное», не научившись быть просто порядочными людьми, сразу стать святыми – и сколько трагедий произошло по этой причине, и в жизни отдельных людей, и в современной жизни Русской Православной Церкви…  Но ведь – и сколько обретений, недоведомых чудес и открытий, потому что Господь рядом, потому что всякого падающего Господь подхватит на лету – не подхватит только того, кто вообще никуда не идет, поможет всякому – кроме того, кто сам не пытается делать хоть что-то.
Словом, перед нами подлинная  русская литература – и не светская, и не церковная, но вобравшая в себя самое коренное, потрясающее, кровное, важное из потенций той и другой.
И еще: всем, открывающим эту книгу, я бы посоветовал читать ее вслух, даже если читаете в уединении, без слушателей. Помимо всего прочего, это очень вкусная литература. Ее обязательно надо пробовать на вкус, на голос, на дыхание, хотя бы для того, чтобы восстановить во многом утраченное сегодня  нами  переживание  великолепной русской речи как важной части самих себя.
Открывая «Христова братца», прошу вас, если вы не против, молитвенно помянуть тех, кто эту книгу замыслил, составил и издал, я же, пользуясь  правом священнослужителя, призываю на издателей и читателей ее -  благословение Божие.




ВЛАДИМИР НАБОКОВ 
(для журнала «ФОМА»)



***

Говорить о Набокове с друзьями мне всегда было нелегко.
Одни из них, суперправославные ревнители, ужасались:
-Батюшка, как вы можете! Набоков - это же бесовщина и извращение,  это «Лолита»!..
Другие, рафинированные ценители изящной словесности, снисходительно кривили губы:
-Стихи Набокова?... Ну, это  нонсенс, какой это же поэт!.. Проза – да. А в стихах его – всего лишь отходы производства…
Поэтому о Набокове я чаще всего молчал.
Перекатывал его словесность во рту, как душистую земляничину, молча про себя оплакивал ушедшее детство – ту пору, когда жизнь еще не притупила вкусовые, обонятельные, тактильные свойства свежего  человека, когда он стоит,  со своим сачком, перед невероятным миром как перед волшебной, огромной, влажно переливающейся всеми оттенками рая, таинственной бабочкой.
Когда стареющий человек пытается воспроизвести внутри себя эту бабочку детства в ее былой победительной полноте, воссоздать мелодию и прохладу ее полета, он не может сложить всё воедино: крылья, сяжки, кружение пыльцы, механический танец Мнемозины… Speak, Memory!  Память вроде и говорит, но язык ее старческ, косен, деменция поразила рассказчицу-шахерезаду, вдохновенно врёт, да недорого возьмет… Эдем детства давно утерян, завет нарушен, опоясания греха сшиты и уже изношены, необходимый и скорбный путь утрат, зависимостей, разочарований,  десяти побед и тысячи поражений,  пройден более чем наполовину, и поднятая на нем пыль заслонила всё то, чем когда-то была жива душа ребенка.
Набоков изо всех сил, на максимальном напряжении своего существа, старается – зафиксировать в языке, воплотить уходящее в небытие детство; Набоков – из тех, кто (желая или не желая, часто – декларативно и высокомерно отрицая, но всё же)  напоминает нам: богоданное слово – одно из средств воскресения. Ничто из пораженного грехом в жизнь вечную не войдет – но войдет то, что кроплено, овеяно, исполнено любовью, той любовью, которая для нас грешных, пока еще не познавших смерти в чаянии жизни , для нас, которые пока еще – в пустыне,  горька, как воды Мерры, падша, больна, запретна,   наказуема, как поиск несчастным Гумбертом  своей заветной  мечты.

* * *
Набоков – несомненно, ребенок, причем подросток, недоюноша даже.
Угловатый, высокомерный, выспренний, привередливый, бескоже впечатлительный,  ранимый; в моем детстве моя бабушка, крестьянка с Урала, таких моих сверстников опознавала на раз и называла: «У-у, коза валдайская!...», давая понять внуку: сложный человек, не водись с ним, сам козленочком станешь.
Вспомните себя: никогда трагическая ностальгия по детству не бывала так отчаянна, как в подростковом возрасте . Современник Набокова Мандельштам написал свое знаменитое: «Только детские книги читать, только детские думы лелеять…» в возрасте шестнадцати лет. 
Зинаида Шаховская, русская писательница княжеского рода и мемуаристка, которая многие годы в эмиграции  была дружна с Набоковым, писала о нем в своей книге «В поисках Набокова»: «Набоковская Россия – очень закрытый мир, с тремя персонажами – отец, мать и сын Владимир». 
Самые трогательные и беззащитные его персонажи – Лужин, Цинциннат, застрявший в своем «незакрытом гештальте» Гумберт Гумберт  – рвут, что называются, сердце. Они – дети, они погибают первыми от руки одномерного, самодовольного, жестокого и безбожного мира сего, от неумолимой логики его законов, построенных на довлении похоти плоти, похоти  очей и гордости житейской, от рук того, что именуется в сем мире «взрослостью».
Есть, правда, еще Годунов-Чердынцев. Для меня «Дар» - самая отрадная набоковская книга, здесь его детство сохранено в наиболее полной неприкосновенности своего чудесного сияния, и у этого детства есть еще надежда, перспектива пути, уходящего вдаль, еще не омрачена для его героя свинцовым разочарованием и тошным детерминизмом житейского опыта. 

     Мяч закатился мой под нянин
     комод, и на полу свеча
     тень за концы берет и тянет
     туда, сюда - но нет мяча.
     Потом там кочерга кривая
     гуляет и грохочет зря,
     и пуговицу выбивает,
     а погодя - полсухаря.
     Но вот выскакивает сам он
     в трепещущую темноту,
     через всю комнату, и прямо
     под неприступную тахту.

Стихи из романа «Дар»  – одни из лучших в русской поэзии; этот мяч, как само детство,  катится и катится , ныряя, исчезая, звонко подпрыгивая и  являясь вновь, из одного набоковского произведения в другое.

***
В 1917 году семья  известного русского юриста и лидера Конституционно-демократической партии Владимира Набокова-старшего, спасаясь от революции,  перебралась в Крым и – «далее везде». Россия закрылась для Набокова-младшего, навсегда став его мифом, его мечтой, его исповедуемой религией. Молодой Сирин и пожилой  язвительный профессор-американец – все они каждую ночь возвращаются в Россию, но только во сне, только «как соболь пробегает через пень»:

Ночь дана, чтоб думать и курить
и сквозь дым с тобою говорить.

Хорошо... Пошуркивает мышь,
много звезд в окне и много крыш.

Кость в груди нащупываю я:
родина, вот эта кость - твоя.

Воздух твой, вошедший в грудь мою,
я тебе стихами отдаю.

Синей ночью рдяная ладонь
охраняла вербный твой огонь.

И тоскуют впадины ступней
по земле пронзительной твоей…

Многие упрекали господина Nabokoff  за то, что России-то он и не знает,  не знает ни ее трудового рабочего народа и крестьянства,  разве что гувернанток да слуг, что вся его Россия – это Петербург детства, Оредежь, Батово да Рождествено, что он не почвенник России, а дачник, что он не в силах осознать и принять тех  исторических процессов и перемен, которые в ХХ веке происходят с Россией… Но его ответ неизменен:
Каким бы полотном батальным ни являлась
советская сусальнейшая Русь,
какой бы жалостью душа ни наполнялась,
не поклонюсь, не примирюсь

со всею мерзостью, жестокостью и скукой
немого рабства - нет, о, нет,
еще я духом жив, еще не сыт разлукой,
увольте, я еще поэт.

Зинаида Шаховская пишет в своей книге: «Она была в его памяти странным смешением райской радости, неизбывного страха, горечи  потерь. Россия настойчиво и цепко пробивается в стихах, рассказах, романах Набокова. Сперва как что-то предельно живое, затем отмирающее – как эхо давно прозвучавшего голоса и, наконец, входит в открытую и тайную мифологию, Градом Китежем, Атлантидой, потерянным Эдемом. Она населяется тенями, которые только память и может оживить. Она Зоорландия и Зембля. Как бы ни настаивал Набоков за последние двадцать лет жизни, что он не русский, а американский писатель – это еще одна из набоковских масок…».

Про маски – это понятно и знакомо нам всем. Коренная, глубинная травма человека, когда-то отошедшего от Бога – это травма любви. Каждое поколение людей, грядущее в мир и «ложесна разверзаяй», сталкивается с одной и той же бедой: ни меня не любят, ни я не умею любить. А любовь есть главное в жизни… Что же делать? БЫТЬ таким, чтоб меня любили, я не могу, так буду стараться хотя бы ВЫГЛЯДЕТЬ, то есть найду подходящую маску…
Маскарад из века в век - кружится и кружится. И из века в век не оставляет нам ничего, кроме похмелья, растоптанного конфетти, обломков иллюзий.
Но высокомерный аристократ, принц несуществующего королевства Набоков, высокомерен и упорен, он «упёртый», как говорят про напыжившихся, сжимающих зубы, глотающих слёзы и сопли  подростков. Он говорит себе: «Люби Бога и делай что хочешь». Может быть, говорит не именно этими словами – но полагает себе непреложным не бояться, не терять лица, стоять на своем.

И по отношению к родине – повторяет заветное:

Не предаюсь пустому гневу,
не проклинаю, не молю;
как изменившую мне деву,
отчизну прежнюю люблю.

Но как я одинок, Россия!
Как далеко ты отошла!
А были дни ведь и другие:
ты сострадательной была.

Какою нежностью щемящей,
какою страстью молодой
звенел в светло-зеленой чаще
смех приближающийся твой!

Я целовал фиалки мая, -
глаза невинные твои, -
и лепестки, все понимая,
чуть искрились росой любви..

И потому, моя Россия,
не смею гневаться, грустить...
Я говорю: глаза такие
у грешницы не могут быть!
---------------------------------------------------------
***
Набоков – не поэт?
Помилуйте.
Перелистайте томик его стихов… Это – «отходы» его прозаической слововязи?! 
Дай Бог каждому пишущему в рифму на русском языке произвести такие «отходы»…
Его четырехтомный перевод на английский  «Евгения Онегина» с подробнейшими комментариями   (вне зависимости от того, насколько этот перевод «хорош» или «слаб», о чем немало спорят литературоведы) видится мне – смиренным приношением Пушкину.
Можете себе представить СМИРЕННОГО  Набокова, этого, который язвительно в пух и прах разносил как классических, так и современных русских писателей?
А я – могу.


****
Мало того – он правдив, как поэт.
Поэту, как ветхозаветному пророку, правда Божья сообщается даже и тогда, когда он не готов слушать, когда он вроде бы и не религиозен, когда он и сам не очень понимает, чего говорит – но не говорить, тем не менее,  не может. Немощный сосуд из потрескавшейся глины, в  который – не мерою - льется вино Духа…
Не знаю, читал ли Набоков когда-нибудь писания аввы Дорофея или Иоанна Лествичника  (вероятно, и вовсе не читал). Но пророческая поэтическая благодать, подаваемая от Бога, беспощадно правдиво и точно понудила его описать то, о чем говорили  святые отцы-аскеты: как страсть зарождается в человеке, развивается, и как, в минуту казалось бы ее апофеоза, разверзается в бездну ада. И как поедаемый этим адом человек – не столько преступник, сколько жертва.
Описать точно и беспощадно.
Это я предлагаю перечитать ту же «Лолиту», как Гумберт Гумберт скользил в воронку, погибая от онтологического бессилия задолго до смерти, или созвучное роману стихотворение «Лилит»:

…"Впусти",- и козлоногий, рыжий
     народ все множился. "Впусти же,
     иначе я с ума сойду!"
     Молчала дверь. И перед всеми
     мучительно я пролил семя
     и понял вдруг, что я в аду.

***
Один православный старец сказал: «Бог – на стороне всех унижаемых, обидимых, убиваемых. Он однажды взошел ради них на крест и продолжает это делать ежедневно, чтобы отереть им всякую слезу…»

Помните, как заканчивается «Приглашение на казнь»?

«Мало  что  оставалось от  площади.  Помост давно  рухнул в
облаке  красноватой пыли.  Последней промчалась в  черной  шали
женщина,   неся  на  руках  маленького  палача,   как  личинку.
Свалившиеся деревья лежали плашмя,  без всякого рельефа,  а еще
оставшиеся стоять,  тоже плоские, с боковой тенью по стволу для
иллюзии  круглоты,  едва  держались ветвями  за  рвущиеся сетки
неба.  Все расползалось.  Все падало.  Винтовой вихрь забирал и
крутил   пыль,   тряпки,   крашенные  щепки,   мелкие   обломки
позлащенного гипса,  картонные  кирпичи,  афиши;  летела  сухая
мгла;   и  Цинциннат  пошел  среди  пыли  и  падших  вещей,   и
трепетавших полотен,  направляясь в  ту сторону,  где,  судя по
голосам, стояли существа, подобные ему».

Кто из нас, говоря по совести, не мечтал о том же? Мы наконец поняты и приняты. Правда наконец явила себя. И все наши враги, издеватели, мучители обратились в то, чем мы их (по-детски, размазывая горькие слезы, не правда ли?) и считали: они обратились в пыль, в ничто, они исчезли.
Не они сами, конечно, они ведь попросту такие же люди, как мы, но – то зло, которым они были обмануты и изнасилованы.
Правда поэта Набокова понудила его описать эту гибель врагов именно так, как это чается и в Откровении Церкви: зло уничтожено самой сутью мироздания, самой сутью явления любви и правды Пришедшего Во Славе.
Цинциннат не творит личного суда, личной расправы – он ждет суда Божьего.
В отличие от тех современников Набокова, которые жили  в ту эпоху по эту сторону железного занавеса. Да, чего греха таить, живут и теперь – упоение самосуда, увы, для многих и многих моих современников до сих пор остается высшей правдой…
Я верю и надеюсь, что Набоков встретил таки  существ, подобных ему.
И что его частный суд, суд, на котором Судия, Он же – Жертва за всех страдающих, всё ему объяснил, уже состоялся.




АЛЕКСАНДР ДЮМА

(для журнала «ФОМА»)



Читать я научился рано, в четыре года. Читал жадно, бессистемно, всё, что мог найти: это было в те времена, когда в Советском Союзе в ходу было слово «дефицит», и книги занимали в рейтингах дефицита одно из первых мест… Да-да, те самые бумажные книги, которые сегодня изгнаны на одну из последних ступеней в иерархии ценностей новых поколений, книги, которые стали занимать слишком большой объем в мире компактных гаджетов, книги, которые мы часто видим отдаваемыми даром в библиотеках, стопочками выложенными  в подъездах, а то и просто грудой лежащими на свалках.
«Три мушкетера» (позже и в меньшей  степени – и    другие романы Дюма-отца, но «Три мушкетера» стоят безусловным  особняком) стали для меня не просто книгой: они стали частью того, что мы называем туманным словом «личность», кирпичом в сложноустроенном здании, состоящем из плоти и крови, души и сердца, веры и сомнений, предпочтений и отторжений, чувств и мировоззрения, явного сознательного и тайного подсознательного, общее имя чему – «человек».
В восьмом классе на уроке литературы нам дали задание – красиво оформить рабочие тетради, вклеив на титульный лист портрет любимого писателя. Напоминаю, время было советское, в школе правила идеология, а литература была одним из тех предметов, которые в первую очередь были призваны  формировать образ «человека новой формации», насельника «светлого будущего». В этом «прекрасном далёко», внушалось нам с партийных трибун, страниц газет и учителями в классе,  построен коммунистический рай на земле, в нём человек покорил вселенную с помощью науки, в нем  обходятся без Бога, а слово «душа», наконец-то, стало окончательным архаизмом. Потому ученики послушно вклеили портреты тех советских писателей, представителей соцреализма, любить которых было идеологически правильно: Фадеева, Горького, Шолохова, Маяковского… Я же ,ничтоже сумняшеся, вырезал из «Детской энциклопедии»  и вклеил портрет любимого мною Дюма. За что и получил по полной, выслушав от учителя упреки и в комсомольской несознательности, и в ребячестве, и в тому подобных вещах…
Под портретами полагалось написать цитату из произведений любимого писателя. Под портретом веселого, полнощекого и пышновласого француза  я красным фломастером вывел: «Один за всех, и все за одного!»



Александр Дюма родился в 1802 году в семье генерала и дочери хозяина гостиницы, его бабушка по отцовской линии была чернокожей рабыней с Гаити. Он прожил 68 лет. За это время он написал множество романов, новелл, пьес, статей, путевых очерков, объемом в 100 000 страниц. Всё это переведено более чем на сто языков. 
К его фамилии часто добавляют приставку «отец», чтоб не путать с Дюма-сыном, который тоже был известным писателем. Известным – но Дюма-отец и его творчество стали чем-то бОльшим: это  имя – один из символов Франции в глазах  мира, мало того – один из ключиков к тому, что можно назвать «особенность французского духа». Духа, явившего самые доблестные из христианских рыцарских добродетелей во времена средневековой  «милой Франции», добродетелей веры, вежества, верности, мужества – но и, во времена революций,  самые низменные стороны секуляризма и богоборчества, упоения кровавым бунтом против тех основ, на которых устроена христианская цивилизация и христианская система нравственных ценностей, что дало когда-то Ватикану повод тяжело вздохнуть: «О несчастная Франция, блудная дочь!..»
Жизнь самого Дюма - вполне бурный  сюжет. Чего в ней только не было: увлечение театром и борьба с классицизмом под знаменем романтизма,  участие в Июльской революции 1830 года и штурме дворца Тюильри, бегство то в Швейцарию от роялистов, то в Бельгию от кредиторов, романы с блистательными женщинами, нужда и возведение собственного замка, путешествия в Россию и на Кавказ, участие в борьбе за объединение Италии, которую вёл  Гарибальди… Но главное – его историко-авантюрные романы. Дюма высыпал их на читателя как из рога изобилия, и читатель отвечал ему не менее пылкой любовью, с нетерпением ожидая очередного номера французских газет с очередной главой – примерно так сегодня фанаты популярных сериалов ждут выхода новой серии нового сезона.
На Дюма сыпалось немало упреков, и нередко обоснованных, что он легковесен, что его знание истории (а он делал темой своих романов почти все периоды истории Франции)   весьма поверхностно, что он выбирает из исторических хроник  яркие случаи да анекдоты, делая ту или иную эпоху  только фоном  для приключений своих  персонажей. Конечно, всерьез изучать историю Франции по его книгам вряд ли  стоит.  Тем не менее, эти романы до сих пор любят читатели разных стран . И дело, думаю, не только в увлекательных сюжетах, закручивать которые Дюма был мастер. Дюма уловил важное: история – не некий безликий «процесс», текущий сам по себе по неким отвлеченным законам. История – это жизни людей, вне зависимости от того, знатны они или безродны, стоят во главе армий, сидят на тронах , разбойничают на дорогах, строят любовные интриги, молятся в монастыре  или возделывают виноградник. Живые люди, с их страстями и добродетелями, их любовью и  ненавистью, люди, способные ошибаться,  терять и обретать веру, быть трусливыми и мужественными, жить надеждой и  жертвовать собой, и делают эту историю. Мы с вами знаем: именно в эту историю, в этот кипящий человеческий котел, и пришел Сын Божий, чтобы Самому стать человеком, чтобы придать этой человеческой истории – новый смысл.


Летом 1858 года Дюма предпринял путешествие в Россию. Приехав как частное лицо, с молодой графской четой Кушелевых-Безбородко,  он высадился  в Кронштадте, оттуда поехал в  Санкт-Петербург, далее - на Ладогу и Валаам. По железной дороге между двумя столицами достиг Москвы, повернул на Троице-Сергиеву Лавру, как гость камергера Дмитрия Нарышкина  неделю прожил в его имении Елпатьево, между Переславлем-Залесским и Калязином. Далее -  Астрахань, знаменитая  Нижегородская  ярмарка, и Кавказ, где в горах  как раз русская армия воевала с  Шамилем... Об этой поездке Дюма написал две книги  очерков  (именно от критиков этих очерков, не замедливших выявить в них  неточности и огрехи,  и пошло знаменитое выражение «развесистая клюква»). Эти книги, «Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию» и «Кавказ», в России постигла непростая судьба: русский перевод «Кавказа» увидел свет в Тифлисе в 1861-м году,   переиздан же в Тбилиси только в 1988-м. А  очерки «Санкт-Петербург», «Ладога», «Москва», «Волга» и «Степи», изданные в книжном варианте при жизни писателя в Брюсселе  и Париже , появились на русском языке только  в 90-е годы прошлого века.
Официальный Петербург немного опасался визита знаменитого француза, известного, помимо приключенческих романов и исторических пьес,  своим вольнодумством, антимонархическими и революционными взглядами. А ну как напишет про Россию гадости, выставит в смешном свете, ославит на всю Европу?! Однако  читатели книги увидели, что  Дюма отнесся к российской истории и современности не как к экзотике, не просто с любопытством, но с искренним интересом, пытаясь понять, чем же живет Россия. Переводчик путевых заметок Дюма, наш современник Владимир Ишечкин, отмечал : «Писатель с симпатией и глубоким участием отнесся к многоликому населению державы под двуглавым орлом. Однако тех, кто хотел бы канонизировать доброе старое царское время, ждет разочарование. Дюма заметил, что народу недостает братства и привычки к свободе, разглядел все формы деспотизма, коррупции и рабства. Конструктивно отнесся к вопросу собственности и другим проблемам, которые силой инерции достигли наших дней. Заметил, что России понадобится не одна революция, чтобы сравняться с Западом. За неблаговидные поступки и поведение получило от него на орехи и духовенство. Но в то же время сделан исторически важный вывод: «Клир ― единственный класс государства, который своей сплоченностью противостоит всякого рода развалу, что столько тираний кряду обрушили  на Россию; клир не только остается на ногах и сильным, но еще и национальным; среди всеохватной коррупции религиозный дух есть особая атмосфера, которая окружает его и которой он жив, следуя долгу и храня свою веру; лишь он сопротивляется домашнему предательству, иностранному нашествию, лишь он ― его герои и мученики ― утверждает великую социальную правду, тогда как партийность и сословность никогда не способны отказаться от сектантства».
Согласитесь, от современных любителей покритиковать православную Церковь трудно ожидать такого же честного и объективного слова о ней.


И снова -  «Три мушкетера»…
Да, в детстве этот роман  – я уже упоминал об этом – стал частью меня, как и многих мальчишек по всему белому свету, любящих приключения. Но, став взрослым, я задумался и о другом…
Православный философ и публицист Татьяна Горичева в одной из своих книг как-то высказала мысль: в христианском обществе, утратившем свой христианский дух, забывают о христианских добродетелях и вышеестественными начинают считать уже  добродетели языческие, говоря иным языком, «естественночеловеческие».
Какова система ценностей , которой  Дюма снабдил трех мушкетеров и их друга д*Артаньяна? Мужество в бою и на дуэли, галантность по отношению к поверженному врагу, но и умение этому же врагу изощренно отомстить, верность по отношению к возлюбленной, к другу, к тому, кого признал своим господином, верность данному слову и умение отвечать за слово (оттуда, помните: «Простите, но это не моя тайна!») , умение «подать себя» и «сохранить лицо» …Одним словом, то, что называется «честь». 
Эта «культура чести» нам знакома, от «чести мундира» до «чести воровской»… Наш советский мушкетер, Владимир Высоцкий, пел об этом:
«Я не люблю, коль слово «честь» забыто,
И коль в чести наветы за глаза…»
А дальше в этой же песне  Высоцкий пел:
«Я не люблю насилья и бессилья,
Вот только жаль распятого Христа».
Правда,  так этот вариант песни , говорят очевидцы, звучал на одних концертах . А на других он пел  : «И мне не жаль распятого Христа»…

Как же это – и честь, и в то же время не люблю бессилья, не жаль распятого, сознательно пошедшего на позорную смерть?! В том-то и дело, что – на «позорную». Честь растет из гордости, для чести гордость – неотменимая добродетель. Для христианского спасительного кенозиса, для смирения  гордость, самость  – препятствие, основной враг. Если бы Христос исходил из понятий чести, старался бы «сохранить лицо» перед учениками и перед народом, что было бы? Это не домысел, ибо, что было бы, мы знаем из Евангелия: и царем Его сделать хотели, и мечтали видеть во главе войска,  изгоняющим римлян и силой утверждающего власть Бога на земле, и никак не могли понять, какая же логика ведет его на Голгофу, на вольную смерть… Если бы Христос был настоящим мушкетером, как у Дюма  –  не было бы никакой  Голгофы, но не было бы и Воскресения. 
И всё-таки, всё-таки… 
При всем при том, вспомним, что слово «честь» входит как корень не только в слово «честолюбие», но и в слово «честность».
«Честь» ведь означает еще и анти-подлость. В этом смысле без чести и благородства  человеку невозможно остаться человеком. А не будучи человеком, как он сможет стать христианином? Не освоив ступени человеческого, как сможет шагнуть на высшую ступень, ступень – небесного? 
Где найти ответы на эти вопросы? Романы Дюма этих ответов не дадут, тут нужны совсем другие книги, другая Книга. Книга, которая поставит перед читателем еще больше вопросов, но и – что еще более важно – поможет ему измениться. Из ребенка – стать взрослым.
Однако, и став взрослыми, мы благодарны за свое детство. 
А потому – «Один за всех, все за одного!»




ИНТЕРВЬЮ ДЛЯ ЖУРНАЛА ТАШКЕНТСКОЙ ЕПАРХИИ «СВЕТ С ВОСТОКА» , 2016 г.




 - Вопрос биографический: когда у Вас стали появляться первые стихи на христианские темы? Что это были за стихи? Считаете ли Вы кого-то своими учителями в этом? Ориентировались ли Вы на какие-то предшествующие образцы в русской лирике (например, в переложении псалмов)?

Крещение я принял в возрасте 30 лет, в Спасском соборе города Минусинска, что в Красноярском крае. Это было в 1996 году… К тому времени я уже какое-то время подвизался на поэтической ниве, бывал в Москве, в частности,  на всероссийском фестивале поэзии, устроенном товариществом молодых литераторов «Вавилон», мои стихи где-то печатались и были известны. А в 1996 году они перестали писаться. Каких-то усилий я к этому не прилагал – всё произошло само, точнее, по таинственному участию Божию в моей жизни… Я ощущал это как девальвацию смысла жизни, ранее выражавшегося в том, чтобы «быть поэтом». С пришествием в Церковь Христову мне открылся новый смысл, которым я живу и по сию пору. Вспоминаю те годы: активное воцерковление, новая церковная  реальность, участие в таинствах, открытие для себя богатства православной культуры, в том числе – литературы, рукоположение в священный сан в 1998 году… Для стихов места не было, от своих прежних текстов я даже, в каком-то смысле, покаянно отрекся. И я не переживал об этом, просто принимая всё как есть.  

  А через восемь лет, ровно в 2004 году, стихи вернулись, и тоже – по промыслу Божию. Вернулись, но уже полные христианского смысла, которым я жил, который меня заботил и волновал, который просто не мог не находить себе воплощения в стихах, при том, что я, разумеется,  никогда не рассматривал стихи как катехизис. И я не делю их, к примеру,  на специально «христианские», в коих у меня были бы какие-то  особые учителя, и на все остальные – они едины, как должен быть един и человек, ведь для того, чтобы восстановить, ис-целить, сделать цельным разбитого на части грехом человека, и пришел Сын Божий в нашу жизнь…Такой я воспринимаю и поэзию вообще – не делю ее на «духовную» и еще какую-то, просто люблю все те стихи и тех поэтов, которых люблю.

Вот одно из самых первых стихотворений, написанных мною после восьмилетнего перерыва:

ЗЕРКАЛЬЦЕ


Я – Твой образ, Господи, я –
Твое зеркальце.
Посмотрись в меня:
Эти тени под глазами,
Эти морщины,
Эта горечь, эта надежда.


Поднеси меня к губам, Господи,
Дохни на меня:
Пусть они убедятся, что Ты жив.



Что касается, кстати, поэтического переложения псалмов, я вполне приветствую это как эксперимент, в этом жанре мы знаем  работы (упоминаю близких нам по времени авторов) Сергея Аверинцева, Арье Ротмана, Бориса Херсонского,  иных поэтов, но сам предпочитаю все-таки для прочтения псалмов раскрыть Библию.

- Как возник Вашем цикл стихов об отце Натане* (кстати, почему Натан, а не Нафан?). 

Отец Натан – персонаж, возникший совершенно по вдохновению («Натан» - такая форма имени попросту была у меня на слуху). То есть у меня не было специальной миссионерской или какой там еще задачи: вот де, создам такого-то персонажа, через это стану проповедовать то-то…ни в коей мере. Это было время, когда меня особенно волновали вопросы отношений Ветхого и Нового Заветов, богоизбранности и судеб Израиля, отношения иудеев ко Христу,  удручали настроения  антисемитизма среди людей, именующих себя православными, всякие «кровавые наветы» и «жидомасонские заговоры», время, когда я открыл для себя творчество Мартина Бубера и хасидских учителей,  читал книги по иудаике… Вопрос непростой, он выходит за рамки нашей беседы. Замечу только, что , кроме цикла про Натана, у меня немало стихов на эту тему, я собрал их в книжку под названием «Царица Суббота», и сейчас идет процесс подготовки к выходу ее в свет в одном из московских издательств.

- В одном интервью Вы сказали: «Поэзия – божественного происхождения». Обо всей ли поэзии можно так сказать? Напомню слова Цветаевой: «В лучшем случае наш христианский Бог входит в сонм его (поэта – Е.А.) богов. Никогда не атеист, всегда многобожец, с той только разницей, что высшие знают старшего (чтó было и  язычников). Большинство же и этого не знают и слепо чередуют Христа с Дионисом».

Поэзия, способность человека писать стихи  – да, божественного происхождения. А вот сами стихи, то есть результат творчества – уже происхождения человеческого, точнее, плод совместного творчества человека и Духа (или духа, одного или многих духов, о которых говорит Цветаева). Весь вопрос в том, насколько сохранил в стихе человек-поэт голос Бога Единого… 

Если творчество человека в чистом виде пронизано Духом Святым – то это евангельские притчи, строки псалмов, творения святых. Это понятно. Но мы ведем речь о так называемой «светской» поэзии, произведениях человека, в сердце которого есть и благодать, и страсти, и для меня важен вопрос: насколько она может быть Христовой? Полностью ли поэт подчинился многообразным духам, «богам», Дионису, Венере, Аресу и иже с ними, то есть страстям земным, совершенно ли забыл о Христе, о небе, о жизни вечной, заключив себя и свое творчество только в клетку мира временного, тленного, ограниченного смертью? Или все-таки борется с ними и прорывается ко Христу? В цикле сказок Льюиса «Хроники Нарнии», в повести «Серебряное кресло», есть персонаж – принц, которого похитила злая колдунья, утащила в подземелье, и наводит на него морок, побуждая забыть и о своем царственном происхождении, и вообще о том, что есть на свете небо, солнце, жизнь… Принц борется с ней и в конце концов побеждает.  Вот честное изображение этой борьбы в стихах может  дать  очень много  важного читателю, такому же, как поэт, грешному и смертному человеку. Покаяние, сострадание, горький осадок  от разгула страстей, вопль о помощи, жалоба, печаль от того, что мир тленен и скоротечен, раздумье на пороге гибели – этим ценны для меня строки поэтов, казалось бы, нехристианских, от Заболоцкого и Есенина до Дениса Новикова и Виталия Кальпиди. Благословение жизни, произносимое  перед лицом неминуемого, казалось бы, распада, как в знаменитой «Падали» Бодлера или во многих стихах той же Цветаевой –  читателю это может дать, как я это называю, пробуждающий душу «благой пинок», и с большей силой, чем благочестивая и составленная по всем правилам гомилетики, но «теплохладная»   проповедь иного священника.

В приведенных вами словах Марины Цветаевой мне видится неверие в благодать, в то, что длинный путь падений может все-таки когда-то увенчаться победой: мол, раз, кроме Христа, в сердце поэта может проникнуть и Дионис, то всё, пиши пропало, Христос бессилен… Основанный на гордости максимализм, граничащий с отчаянием – страшная вещь. Об этом – слова преподобного Нила Синайского, которые я когда-то прочел в «Добротолюбии»: «Оттого и падали падавшие, что не уразумевали, как в одном сердце могут пребывать и дым, и благодать».

- Старец Нектарий Оптинский (бывший, замечу, человеком, начитанный в светской литературе и ценивший ее) говорил: «Все стихи в мире не стоят одной строчки Священного писания». У Вас не возникало ощущения, что стихи уже не нужны, излишни – что все уже есть, все сказано в Священном писании?

Споры об этом не новы, я их называю спорами из области: «Что лучше, яичница или велосипед?». Или вопросом о том, что важнее в человеке: рука, глаз или печень (на этот вопрос замечательно, как мы знаем, ответил апостол Павел, когда говорил о Церкви как о Теле Христовом). И Священное Писание нужно, и стихи нужны, при этом они, разумеется, не заменяют друг друга. Кому-то именно поэтические строки помогают ощутить человеческое в себе, пробудить спящую душу, сделать первый шаг к Небу, первый шаг к Евангелию. Сама жизнь это подтверждает: каждый новый человек, приходящий в мир, открывает для себя мир заново – и снова и снова  открывает для себя в этом мире всё те же старые стихи, находит в них ответ на какие-то важные движения своего  сердца,   мало того, еще и пишет новые. И это и прекрасно, и правильно.

Здесь хорошо бы уточнить, в каком именно контексте и кому именно говорил вышеприведенные слова преподобный Нектарий. Ведь люди-то разные, и каждому из них по временам нужно напоминать какие-то важные и – обращаю внимание – конкретные, именно к этому человеку и к этому его состоянию относящиеся, вещи. Иными словами, иногда надо человека побаловать сладким фруктом, иногда – лечить горьким лекарством, а иногда – прописать ему сугубый пост, это зависит от многих нюансов.

- Из дневника протоиерея Александра Шмемана: «Богословы связали свою судьбу – изнутри – с «ученостью». А им гораздо более по пути с поэтами, с искусством…». Согласны ли Вы с этим? В одном Вашем стихотворении есть строки: «Священник считает себя вправе смотреть на поэта / Свысока и с укором…» 

Эти мои строки, помнится, были написаны в период – недолгий – когда я как-то переживал внутри себя отношения «священника о.Сергия» с «поэтом Кругловым»… Пока не понял, повторюсь, что человек, личность его – едина, при самых разных его человеческих ипостасях. И это единство обретается , опять же, не иначе как во Христе и Христом.

* * *


Мчится лавой и рубится  конница,
Кричит потревоженное вороньё, -
Это поэт со священником борется,
И поле битвы – сердце  моё.


А Ты, Господи, поодаль, в одиночестве,
И нет улыбки, не мягок взгляд:
Какая ирония, когда, по пророчеству,
Восстал войной на брата брат!


Не будешь Ты ломать, обличая, трости,
Не будешь льна пылающего угашать,
Но Ты выжидаешь, когда просвет откроется –
Броситься между и лезвия удержать.

Что же касается конфликта богословия и поэзии – на самом деле никакого конфликта я тут не вижу. Что такое строки Библии? Богословие, способ приблизиться к Богу через Его Откровение. Но поэзия ли это? Да, поэзия. И высокой пробы. Вся Библия, не только Песнь Песней и Псалтырь… Что такое стихотворения святителя Григория Богослова , «Темная ночь» св. Иоанна Креста, «Божественные гимны» преподобного Симеона Нового Богослова, песнопения Романа Сладкопевца ? И богословие, и поэзия. Сам Творец не раз в богослужебных текстах именуется Искусохудожником, в самом поэтическом смысле. 

И интеллект, и творческое воображение, интуиция – вложены в человека Богом как способности, они нужны и в богословии, и в поэзии. Вспомним главную заповедь: возлюби Бога – но чем? Чем-то одним? Ни в коем случае: «всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим» (это у Матфея, у Марка еще добавлено: «и всей крепостию твоею», то есть телесным составом). Всем собою, всеми человеческими способами. 

Думается, о.Александр Шмеман  в приведенной вами цитате говорит о схоластической учености, о школярстве,  о системе «академического богословия», оторванной от живого мистического опыта Церкви, которая способна выхолостить живое вдохновение, а то и поколебать веру, вспомним печально знаменитые «Очерки бурсы» Помяловского… Но это возможно, кстати, и в отношении поэзии. Например, если насильно заставлять ученика средней школы зубрить стихи, чему мы тьму примеров и видим, и слышим…Хорошо, что я сам в детстве много читал бессистемно и вне школьной программы, и школе не особо удалось отбить у меня вкус к русской классической литературе, хотя, например, «Евгения Онегина» я впервые открыл для себя лет в двадцать, когда выветрился школярский привкус вызубренного, с целью «сдавать», злосчастного «дяди» с его «честными правилами». 

 Как-то в фейсбуке я встретил фразу: «В школе детей заставляют читать и понимать стихи взрослых алкоголиков, покончивших жизнь самоубийством». Шутка шуткой – но ведь , в самом деле, до понимания поэзии надо дорасти, и интеллектом, и сердцем, и духом. Как и до богословия.

– С начала 90-х в русской поэзии происходит своеобразный всплеск духовной лирики: христианские мотивы, образы, темы появляются у очень разных поэтов. Можете ли Вы назвать какие-то имена или стихи, Вам наиболее близкие? 

Да, с некоторыми авторами-христианами я познакомился уже в 90-е – о.Константин Кравцов, Наталья Черных, Борис Херсонский, Дмитрий Строцев, Александр Закуренко… Но, в то же время, христианские темы и образы присущи вообще всей русской поэзии, вне зависимости от эпохи, и я был рад в те же 90-е годы обратить внимание на христианские мотивы в стихах, к примеру,  Виктора Кривулина, Иосифа Бродского, Елены Шварц, Сергея Стратановского, Олега Охапкина, Вениамина Блаженного,  написанных в 60-е, 70-е, 80-е годы.

- В Вашей недавней статье в журнале «Арион»** Вы пишете о фактической неопределимости понятия «духовная поэзия». Так стоит вообще тогда говорить о духовной поэзии, духовной лирике применительно к современной поэзии? 

Основные положения моего отношения, помянутого вами, к этому вопросу неизменны. Пользуясь случаем, вслед за вами  отошлю интересующихся к небольшой моей заметке в «Арионе» (спасибо редактору журнала Владимиру Алёхину, который активно побудил меня высказаться на эту тему; там же, кстати, есть и ссылка на небезынтересный обзор критика Ирины Роднянской о  христианской поэзии конца 90-х – начала 2000-х, ее статья может пригодиться  хотя бы для того, чтобы познакомиться с современными русскими поэтами, считающими себя православными). Тем не менее, говорить о «духовной» поэзии, думаю,  все-таки стоит, например, в тех случаях, когда требуется понять, насколько близко духу Евангелия, насколько напоминает о Небе (и какими средствами) творчество того или иного поэта, маркированное (им самим или критиками) как «христианское».

- А есть ли сегодня место для поэтического творчества внутри церковной традиции, церковной гимнографии? Ведь то, что мы сегодня воспринимаем как нечто «от века данное» - скажем, каноны – тоже кем-то сочинялось, писалось…  

Это как  в иконописи: кто-то трепетно взирает на прославленные образы, боясь и помыслить «несмиренно» привнести в иконографию нечто несхожее с ними , а кто-то , движимый Духом, дерзает таки, и благодаря этому мы знаем творчество, скажем, сестры Иоанны Рейтлингер, о.Зинона Теодора, других современных иконописцев… Думаю, подобному есть место и в гимнографии. Просто нужен человек, которому это станет по-настоящему интересно, кто за это возьмется. Пока же, как пел Высоцкий, «настоящих буйных мало, вот и нету вожаков!..». Надеюсь, что мы еще увидим некие плоды в этой области. Примечу только: разговор о подобном гимнографическом творчестве, скорее всего, следует вести внутри иного, большого контекста, внутри разговора о взгляде на богослужение и современную жизнь Церкви вообще. Разговор этот, сами понимаете, непрост и выходит за рамки узко поэтической темы.

- Не могли бы Вы кратко рассказать о Вашей передаче «Поэзия. Движение слов», которая еженедельно выходит на радио «Культура»?

Эта передача возникла в начале 2013 года и существует до сих пор, что радует: несмотря на все кризисы и потрясения, людям нужна поэзия. Назначение  передачи -  в хорошем смысле  популярное (или, если хотите, просветительское): знакомить с современными русскими поэтами и их творчеством тех, кто любит русскую поэзию, но не очень хорошо представляет, кто в ней вообще есть после, скажем условно, Бродского. В нашу студию за эти годы были приглашены поэты принципиально самые разные : Ольга Седакова , Наталья Горбаневская, Герман Лукомников, Кирилл Ковальджи, Михаил Айзенберг, Юрий Кублановский,  Олеся Николаева, Лариса Миллер, Дмитрий Воденников, Федор Сваровский, Линор Горалик , Геннадий Каневский, поэты поющие – Андрей Анпилов, Вероника Долина, Псой Короленко,  – чтобы просто перечислить имена всех, в интервью не хватит места. Были специальные выпуски памяти поэтов, уже ушедших от нас – Вениамина Блаженного, Дениса Новикова, Виктора Кривулина, Елены Шварц, Бориса Рыжего  и других, в этих передачах участвовали близко знавшие их люди. Был ряд передач специально с переводчиками поэзии, с издателями и ведущими поэтических рубрик в известных «бумажных» и интернет-изданиях, выпусков тематических – например, о темах Рождества, войны, смерти, Москвы, Библии, детей, пейзажа, домашних животных в современной русской поэзии… Хотя время передачи в эфире невелико, 23 минуты, но его хватает на наш разговор с гостем  и на чтение им своих стихов. Передача выходит по четвергам (в последний год, правда, не еженедельно, а раз в две недели), а затем появляется в записи на сайте радио «Культура», там эти передачи можно найти и послушать.

 
blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah