RSS / ВСЕ

|  Новый автор - Елизавета Малышева
|  Новый автор - Селина Тайсенгирова
|  Новый автор - Рома Горбунов
|  Новый автор - Алексей Куницын
|  Новый автор - Кристина Пешева
|  Новый автор - Евгения Юдина
|  Новый автор - Екатерина Хиновкер
|  Новый автор - Алексей Баклан
|  Новый автор - Ксения Егольникова
|  Новая книга - Бельский Станислав. Музей имён.
СООБЩЕСТВО ПОЛУТОНА
СПИСОК АВТОРОВ

Сергей Круглов

ЛАЗАРЕВА ВЕСНА

15-03-2019







1



ПРИНОШЕНИЕ


Так свищет март! Усердствует весна,
Чтобы в кадиле угли не угасли,
А в самом центре ветра – тишина,
Сочится свет на маленькие ясли.

Собор – как шлюз, отверстый в высоте.
«Покрый, владыко!» - дьякон возглашает,
И тишину Твою, Царю Христе,
Латунная звездица накрывает.

И глас, часы читающий, дрожит,
И хоры ангелов немеют в удивленьи,
А у амвона – Церковь предстоит,
Участвуя в Христовом приношеньи.

Цари и воины, оратаи, купцы,
Молитвенники, книжники, юроды,
Молчальники, певцы и простецы –
Все чают этой смерти и свободы.

Вино и миро, ладан и елей,
И плоти вкус, и цвет души нестыдный,
И хлеб с волчцом израненных полей,
И яспис принесли кристалловидный.

И девы пеннобедрые свою
Печаль приносят, ставят на амвоне,
И погребальную и брачную струю
Их горла точат в тонкие ладони.

В рубашках стираных, неловки и чисты,
Стоят нахлебники – общинные сироты,
Пришли по праву, руки не пусты:
В ладонях ковшиком – вода из водомета.

А вот поэт – сторонен, дик, как встарь.
Он знает, что минуло время теней,
Но две эклоги, оду и тропарь
Неловко он пристроил на ступени.

И вот – «Свершилось!» - рвется тишина,
И ветер злой не сдерживает свиста,
И без Тебя любовь не солона,
И ни одна свирель не голосиста!

Вступая в круг огня неторопливо,
Крещением креститься, чашу пить
Идет приход, чтобы с Тобою быть,
И закалается, чтоб мир благословить
Неосвященный, косный и блядивый.
                              
          


* *  *
1

      Я – Церковь, я –
      Наживка Твоя.


Я – ловец человека,
Я – жертва ловца.

Я – Церковь, я
На Твоих раменах овца.

2
Я – Церковь, я
Невеста Твоя.

Я – Церковь, я
Золотая любовь Твоя.

Кто – рыдая, смеясь? –
Выплеснул золото в грязь?

О помози!
Золота не видно в грязи.

Но, едва-едва,
Золотом грязь жива.

И Ты, Женише! -
В грязи, ниц,
Казнимый за моих убийц!

Я – Церковь, я
Первая боль Твоя.

3
Я – Церковь, я
Юность Твоя.

Я – Церковь, я
Песня Твоя.

В небе – Твоя
Иерархия,

В хоре – Твоя 
Мелодия,

В поэзии – Твоя
Строфа,

Я – сквозь века:
Маранафа!

ОТЧЕ НИКОЛАЕ


Говорят, что на небе все молоды,
Что в раю нету счета годам.
Отчего же ты, отче Николе,
Старым дедушкой видишься  нам?

Легкий кашель, морщины, залысины,
Жест святителя, свет, чистота, -
Да, и старость прославлена в Истине,
Как и детство, легка и проста.

Мир без тени, лазурный и розовый,
Белобровый внимательный взор,
Белый саккос, льняной и березовый,
Мирликийский  златой омофор, -

Образ вешний твой, церковка тесная, -
Сколько пролито слез и соплей!..
Деды внуков лелеют и пестуют,
Как не пестует мать сыновей.

В нас уже не отыщешь смирения,
В нас уже не осталось любви.
Покалеченные поколения,
Дети блудные, внуки – твои.

Ты  над нами, страстями болезными,
Держишь меч защищающий  свой
Не за крыж, как палач, а за лезвие
Узловатой, сухою рукой.

Человекам дорога накатана:
Предстоит всем умрети – и суд.
И чему ты, душа, нас сосватала?
Где найдем мы последний приют

Что присудится – то не изменится.
Но ты нас не забудешь и там, 
И дарить будешь золото девицам,
И являться в пути морякам.



КРЕСТНЫЙ ХОД   НА ИЛЬЮ ПРОРОКА

Кто способен молиться ногами,      
В крестный ход с нами вышел в поля.
Режет небо молитва над нами
И клубится сухая земля.

О презрение чистого духа,
О брезгливость, в надменьи таком,
К глине, ейже не сделаться пухом,
Унавоженной щедро грехом!

Погоди! Вот у края дороги
Остановимся, - хрип, пузыри,
Шила в спинах, истертые ноги, -
Вот попробуй тогда говори!

Станут в круг, задыхаясь, старухи,
Серый батюшка возглас подаст, -
Что ж замолкнул ты, дух тугоухий,
Ум без мозга, мерцанье без глаз?

Что, пытаешься? Рылом не вышел.
Только тот с этой речью знаком,
Кто запевы акафиста движет
Пересохшим, как жизнь, языком,

Не о высшей зовет благодати –
Все о жажде зовет, о еде,
Все о трате, тщете, об утрате,
О себе, о суде.  О дожде.

КУПАНИЕ В КРЕЩЕНСКУЮ НОЧЬ

День календарный  Страшного Суда
Начался в полночь. Тяжкая вода
Забилась в иордани, - так грудную,
Разваленную накрест лезвеём,
Заполнит клетку сердце. И живьём
Крест входит в воду, словно в плоть живую. 

Дыхание Судьи: мороз и пар.
Сто сорок тысяч праведников в дар
Свои судимости несут в ковшах ладоней.
Чуть медлят, в ток клокочущий ступив,
В алмазный свод согласно устремив,
Кротчайшие из всех, глаза дюгоней.


К 90-ЛЕТИЮ УБИЕНИЯ
ГРИГОРИЯ РАСПУТИНА
1
Раденье крови, правды кровоток,
Дух-голубица, мать-сыра калека,-
Пророк в России больше чем пророк,
Но уязвимее и смертней человека.

На персях крест, в устах смертельный мед:
Русь кончена, прикончена, пропнута,
Огромной шубой втянута под лед
И никогда не выплывет оттуда.

Как маятник, небес качнулся груз,
Над полыньей комета повисает,
И черных льдин неправильный прикус
От плоти душу отстригает.


2
Так Церковь Божию отстригли от земли.
И се, сиротствует, плывет в межзвездном дыме
И плачет о России, о вдали
Покинутом, как труп, Ерусалиме,

А Церковь изрыгнувшая земля
Недвижна, непроходна и безводна,
Самой себе равна, с собой несходна,
Господня вся, и исполнение ея.

И Кто родил тебя, и Кто оплакал – Тот
Суставы рвет твои, хребта ломает звенья,
И, в смертный шар тебя катая, мнет,
И месит глину нового творенья.


В РОЖДЕСТВО БОГОРОДИЦЫ

                     Mein Land, nicht von lichten.
                                               Rilke
Уж в полях картошка собрана,
Даль промокшая  темна.
Мы сидим с тобою, деточка,
У осеннего окна.

-Лужи черные, бездонные,
Слякоть-плакоть, скоро снег…
-То, что в этих лужах черное –
В небе светлое, как смех.

-В лужах – листиков насеяно,
Грузовик плывет по ним…
Неужели листья мертвые
Светят золотом таким?

-Разве, детка, это листики?
Блик да блик, горят во мгле:
Это свечки храмов Китежа
Отражаются в земле.

-Что так густо дождик сеется,
Тихо-тихо, льет да льет?
-Это – слезы Богородицы,
День рожденья у нее.

-Кто же плачет в день рождения?
Там ведь гости за столом,
Там и смех, и поздравления,
И подарков полон дом!

-Что же, плачут и от радости.
Век – слезам, потехе – час…
Это плачет Матерь Божия
Оттого, что видит нас.

Как с тобой сидим мы в сумерках,
А окно – синей, темней…
-Но ведь мы же – там, на празднике?                                  
-Да, мы там. Мы тоже с Ней.

ИКОНА БОЖИЕЙ МАТЕРИ «ТРОЕРУЧИЦА»

-Молитвы мои пред иконой Твоей,
Как облака, легки…
И только одно непонятно мне: 
Зачем Тебе три руки?

-Бегуч Мой Сынок – не хватает рук
С такими, как Он, детьми!..
Того и гляди, забежит на крест –
Попробуй потом сними.

ЛАЗАРЕВА ВЕСНА 

Ни солнца, ни дождя, ни птиц, ни листьев -  словно
Вся кончилась земля, и в персть вернулась персть.
Конец весне земной! Пора весне духовной
Обещанное слово произнесть.

Но нечем мне сказать: четверодневен смрадом,
Мой голос сгнил во тьме, и полон рот червей.
О мать сыра земля! Не ты мне стала адом:
Я для тебя тиран, я для тебя злодей!

Креста не избежать, меча не убояться  -
Мной был погублен мир, и будет мной спасён,
Но чтобы  мне  вослед любви Твоей распяться,
Ты должен дать мне жить, из смерти выгнав вон.

                                  









2

* * *


Мчится лавой и рубится  конница,
Кричит потревоженное вороньё, -
Это поэт со священником борется,
И поле битвы – сердце  моё.


А Ты, Господи, поодаль, в одиночестве,
И нет улыбки, не мягок взгляд:
Какая ирония, когда, по пророчеству,
Восстал войной на брата брат!


Не будешь Ты ломать, обличая, трости,
Не будешь льна пылающего угашать,
Но Ты выжидаешь, когда просвет откроется –
Броситься между и лезвия удержать.


В БИБЛИОТЕКЕ


Все – книги судеб (краденые, мнится).
Мою – не стоит и перелистать:
На первой и семнадцатой странице
Горит стыда лиловая печать.


И что ж Ты вычитал, когда не в тексте дело,
Зачем вспугнул междустраничный прах,
Подчищенные бритвой неумело
Скабрезные рисунки на полях,


И, в белой лампе света не убавив
И штрих-корректора флакончик не открыв,
О чем задумался, в ничто глаза уставив,
На оглавленьи палец утвердив?



КЛАВИШИ


И Гершвин опускает в летний зной,
И в ток ледяный Вагнер подымает.
Жизнь кончилась, но я еще живой.
Нет, не зову я музыку Тобой –
Тебя, Тебя из звука вызываю.

Свободу, улетающую в смех,
Вернут любовь и жалость на попятный,
И здесь – неслышимый, записанный поверх,
Твой тихий голос, чаемый, невнятный.


НЕВОЗМОЖНОСТЬ МЕТАНОЙИ


Над иллюзорными  мирами
Взойдет синюшная луна -
И между полыми умами
Как раз поместится она.


Она ничто не отразила –
Ничто нельзя растождествить,
И то, что голо и постыло,
Мне не на что переменить.

ДРУГОЙ, НЕ ТАКОЙ, КАК Я

Абсолют Твоей свободы –
Эти чёрные пустоты
Там, где нет Тебя.

Но под жестью небосвода
Есть и у меня свобода:
Ждать и ждать, скорбя.

НОЧНОЕ

Ни в силе, ни в брёвнах, ни в правде, ни в рёбрах –
Нигде я тебя не нашёл.
Ты спрятался? – что же, насмешливый Боже!
Обиделся я и ушёл.

За город, под гору, -  в полночную пору
Сквозь ад я бреду без огня,
Но знаю: за мною спешишь стороною –
Просить о прощеньи меня.



* * *

Ты этой ночью претворил в святыню
Всё бессловесное, всё косное доныне:
Простую воду, хлеб, вино.
Монах-молитвенник, поёт огонь в камине,
Как очи мученика, в ночь глядит окно,
И скатерть-исповедница легла
На грудь дубового апостола-стола.


О вещный мир, творение святое!
О дом, сияющий Божественным покоем!
Единство кладки и стропил,
Земною плотностью венчая неземное,
Для сына блудного в ночи Ты возводил.
С конька петух вдогонку пропоёт –
И сердце беглое навскидку полоснёт.


Рыдающей, завшивевшею мразью
Вернусь в ночи, найду тебя, со страстью
Отринутый когда-то кров.
Как смею наследить житейской грязью
На девственной тиши половиков?
Но где я был, не  спросят у меня,
Лишь передвинут кресло у огня.


* * *


Прости, что сердце не хранил я целым,
Что всё проспал, что жизнь считал я сном,
Прости добро, которого не сделал,
Прости мне грех, который мнил добром,

Прости, что не Тебе я в жизни верил,
Но той мечте, какой на свете нет,
Прости, что я в молитве  лицемерил
И за Тебя додумывал ответ,

А не простишь – приму и смерть в огне я,
Но только вот сейчас не уходи!..
Дитя торгуется, и в пол глядит, не смея
Глаза поднять на Свет, что впереди.


ПОСТНОЕ  (БОРЯСЬ С ПОМЫСЛАМИ)

я вчера
не пришел в себя

где же ты, сволочь! пошел искать

и что вы думаете? поймал
себя на мысли

мысль-то ладно: завизжала
прикрылась убежала

а с собой-то  что делать

так и стоим сжав кулаки
вне себя


* * *

Мочи её плетью, секи дождем –
Осень  суха.
Зерно протлевает землю тесным путём
Греха.


Птицам не привитать, плодам не зреть,  не прикроет срам
Жухлое златое трепло,
Разве что,  ствол в печи,  в корчах  отдам
Одолженное  тепло.

Это я, Господи, это я,
Это моё родство,
Но  зерно в земле тлеет, и земля
Не объяла его.


* * *

 «Нужно беречь ощущение тайны по отношению к
Богу. Я доволен, когда я не знаю.»
                   (Архим. Сергий Шевич)


Как одышлив сегодня ноябрь, непролазен  и густ!
Снега нет две недели,и глиной глухой переложены дни.
Видишь, желтым огнем не сгорая горит  облепиховый куст? -
Здесь ты ноги иззуй, и помедли, и лучше назад поверни.


Силясь неба коснуться, лишь глины коснешься рукой.
Верность, нелюбопытство святое, далекий Эдем!
Не смотри в эту высь, примирись со своей слепотой:
То, что слишком прозрачно, не существует совсем.


Не дерзай, не упорствуй, не трожь, услужи,одолжи,
Претерпи, не вопи, отступи в  одинокую тьму,
Словно пластырь на раны Его ты смиренье свое положи,
Дай Ему в этой осени тоже побыть одному,


И молитву, как щупальца, не напрягай, опусти,
Овладеть не пытайся, покайся в любви как во зле:
В жадном сердце твоем Ему места Себе не найти,
Как медведю – берлоги в бесснежном таком ноябре.



Пусть дистанция веры твоей, как отверстая рана, горит,
Пусть началом премудрости, словно цикутой,  упьется душа,
Пусть во тьме золотой славословит  и плачет Товит,
Рыбью желчь к бесполезным глазам подносить не спеша.


*******

Сначала нас сведут  на страшный суд
Потом нас выгонят из рая
Потом нас как хоругви понесут
Победу православья прославляя


Неделя за неделей и весна
Пройдет стремглав но как же вечна
Но как бездонна как длинна
Но как неуловимо  скоротечна


НАЧАЛО ЗИМЫ

Смерть кончилась, а жизнь не началась.
Зима условно-белым развилась,
Углы подобрала и  землю застелила.
 Напяль на окоем подсевший  глаз,
Хозяйственным  намылив  мылом.

Нечеловечески застиранная новь.
Твой голос смолк, на белом – нет следов.
От этой белизны полуслепая,
Ворона  цепенеет – так  Иов
Глядит, не глядя, в лица пришлецов,
Перелицованных детей не узнавая.



* * *


Не смог вытерпеть – умер. И ты
Обиделась на меня за это.
Родная, прости меня! Больше, обещаю,
Это не повторится.

                          


* * *

                         Детям: Полине, особенно же
                                                 – Андрею и Савве

Уже на нас, отцах, природа отдохнула.
Я – среди ветра серого – один.
Как скоро в утро ваше ночь моя минула!
 («Один» - «седин»: я ль рифмы господин!..)

Меня слабей, болезненней, чудесней,-
И как воздушны ваши плоть и стать! -
Стремительней! Как в книге – Песнь Песней:
Листаешь  и не можешь отыскать;

Стремительней,- как исчезает слово,
Мое немотство стреловидно прободав,
Как этот май к Восьмому дню Христову
Летит стремглав, меня не подождав.

                                           
    

К ПОЛИНЕ


Быть может, странствуя в сферах,
Я найду, что рай есть маленькая спальня,
Белая и голубая,
Подвешена на шелковых цепях,
Где спят в кроватках ангелы, как дети.
Им снятся золотые сны о земле,
Стеклянные кошмары негустые,
Молочные и алые виденья о нашем мире –
Юдоли Мая и Приключенья.
Свет горний ночника; локоны струисты,
Губы волглы,
Нежна свирель в веснушчатой ноздре.
Им снятся подвиги: над изумрудным морем
Вздымает ветер стяги облаков,
Мнет пряный вереск,
Рвет плащ пурпурный с худеньких плечей;
На бой! Из мглы встает опасность
Над Королевством Солнечного Сна!
И белый конь копытом роет берег,
Победно воет рог, алмазный меч
Сияет ярче дня!
О милое дитя! Ты – храбрый воин,
За свет и зелень мира
Ты рвешься поразить дракона,
И счастье мечут серые глаза!
Но тщетно ищешь: в этом мире
Есть многое, вот только нет драконов.
Есть враг – но он иной,
Без чешуи, без гордости клыков
И стати крыл кровавых,
Так кошмарно-ясных
Воображенью ангела!.. когда,
От поисков дракона утомившись,
Размаянно ты ляжешь на траве,
Средь васильков и кашки, в звоне полдня,-
Он явится. Щитов он не бодает жалом,
Хотя он и пчела: он собирает мед
От века на земных лугах.
И этот мед, дитя, он поднесет
Тебе – густой и сладкий, и насквозь лиловый,
К губам твоим, в фиале костяном,
О, улыбаясь, только улыбаясь!
И прянет вон, растает без следа
В кипящем полдне.
О сладкоежка! Где ж твоё оружье,
Где равнодушье ангельское, где
Рассеянность, святое невниманье
К оттенкам запаха! И что теперь твой меч!..
Игрушка.
После ты проснёшься. А он – он будет ждать,
Как ты, в своём раю, среди друзей,
С глазами, полными печали липкой
По сну ушедшему, с немой и сладкой тайной,
Застывшей слизью в уголках глазниц,
Со смертоносным медом на губах,-
Восстанешь  и откинешь одеяло.


                            
* * *
                                        Савве

Откроем книжку в сотый раз с тобой,
И ты, картавя, утверждаешь снова:
Я – доктор Айболит, и я больной,
 И Бармалей, пытающий больного!..


Да, сыночка. Кораблик – человек,
И пассажиров много по каютам,
Но лишь один из них сойдет на брег
Лимонной Африки, маршрут не перепутав.

                                    

* * *
                                                                  Савве

Сосуд скудельный, слепленный вслепую!
Когда тебя ведут насильно спать –
Твой гнев, твои
Картавые, святые богохульства,
И серый жемчуг ангелов – в глазах!

Тебя рисующим мы видим:
Летают скрюченные пальцы левой
Над контурными картами страны,
Пока невидимой; а ямочка – на правой
Щеке.
И мысль – во всём: в диагонали тощих плеч,
В затылке напряжённом,
А уши охраняют тишину.

Когда б ты знал, Кто твой второй Отец!

Всё – впереди. Пока же длится детство,
Как флаг, победно ты поднял  рисунок, -
«Глядите, что!» -
И с гордостью, в которой нет гордыни,
Нам предъявляешь: в два карандаша,
Неверными, но крепкими штрихами, -
Вот небо, пальмы, негры, вот пираты,
Вот крестный ход зверей, - веселый праздник
Бананового Спаса в Уругвае.


* * *

                                                 Гале

Наш брачный пир оплачен без обмана –
Рачительная смерть счета вела.
Откроются врата небесной Каны,
Мы снова сядем во главе стола.



Поднимет искристые чаши каждый гость,
Поздравят дети нас, молодоженов,
И, как тогда – ты помнишь? – мы смущенно
Замешкаемся отвечать на тост.


И будут облака как дверь литая
В опочивальню, и в пространстве голубом,
Собою небеса переполняя,
Взойдет Господня Слава золотая
И милосердие, как кровь на золотом.

                                

ВЕНЧАНИЕ


Латунные венцы с подкладкой бархатной,
Потёртые, - три круга пронести;
Вино в корце, в окне, в февраль распахнутом,
И в водоносах каменных шести.

И серафимы пламенные выросли,
И гулко на сердце, и руки не разъять,
А трио в унисон на левом клиросе
Исайю призывает ликовать.

От каменей честных – святой, летающий
Под куполом невидимый огонь,
Тепло свечей, двух равномерно тающих,
Священника сутулая фелонь.

Качнулся храм, и день сместился, скошенный –
Против теченья двинулся, плывёт
Льняной рушник, двоим под ноги брошенный,
Как ледокол, проламывая лёд.

Зиме конец! И, странствуя меж льдинами,
Пристанем к берегу, потонем ли в ночи,
Но, плоть одна, с тобою триедины мы,
Как отроки в пылающей печи.

                                  

С ТОБОЮ ЧИСТИМ ГРИБЫ


Нет, не в плероме, не на облаках –
В тебе изображается Христос:
Терпенье неизбывное в руках,
И внешнее плетение волос,

И голос, и морщины каждой ход,
И детскость, близорука, как со сна, -
Мы старились с тобой, за годом год.
Свидетель я, как ты сотворена.

На этой кухне, в этот поздний час,
Самих себя мы сеем в темноту.
Господь сказал, что Царство – внутрь нас.
Внутри тебя. Я там его найду.

                                   
ПЕРЕД ОСЕНЬЮ


Скоро лист полетит.
Скоро и мы полетим.
Стартовать именно с этой земли - как подарок:
  Как еще выразить мне
"До встречи!" вместе со слезным раскаяньем
В собственном черном грехе пред тобою,
Как не русским "прощай"?

Ближе, чем прочие, к небу находится русская  речь.
Ближе к небу - не значит,
Что быстрее туда долетим,
Ближе к небу - дар догадаться
Здесь попрощаться, пока еще вместе,
Но до того, как будем вместе мы там.


                       

ВЕСНА


«Кто отвалит мне камень от гроба?»- воскликнула  горестно ты,
И, хрустя, остеклила хрусталик слезою зима,
Но понтифик-ниссан надо льдами содвинул мосты,
Смерть ребенка баюкала, пока не уснула сама.


Ты потрогай меня: мы на санках, в луче, на лету,
Я и дети; и смерть – не кончина, а только  причина; гурьбой;
Под сугробом – багульник и примула, посмотри –  наши дети в цвету!
И я буду стремительно двигаться, чтобы остаться  с тобой.

КОВЧЕГ


Бескрайний океан прощения обид
(«Прости меня! ты слышишь?» - «Бог простит» -
«Да Он простит, я знаю, - ты простишь?»), -
О птица-вестник! ты назад летишь:
Ад перестал, и сверзлась хлябь небес,
Но суши нет еще, и некуда присесть,
И против солнца, через даль волны,
Из-под ладони мы смотреть обречены:
Вот возвращается на палубу, но кто –
Иль голубь «не за что», иль ворон «ни за что».


                                                   * * *
            Памяти о.Александра Меня
 
Что в сентябре – астры да сухоцвет.
Сирени, воздуха, соловья!
Скоро в лодку – не в свет одет, 
Не так уклюже – но взойду и я.

Батюшка, благослови, прости
За жестокую выю, за слухи, полные льсти,
Благослови, батюшка, простить
Опомнившихся в начале пути;

Батюшка! Из этой полузимы
Поплывем  - небо внизу, весна впереди,
Поплывем в сосновой лодочке мы, -
Бок о бок, руки крестом на груди.

Лодочка без мотора! Волной завьет,
И пусть осень в свои силки
Уловит лишь вылетевших воробьев –
Глупые земные обиняки.

Суетна погребальная кутерьма
(лодочка  причаливает к косе) -
В новой деревне, на склоне холма,
Все равно деревенские встретятся все.


Новое утро, новое пиво, новый из-за
Престола свет, из нового света фелонь,
Брада твоя Аароня, оленьи глаза –
Благослови новый храм и входящих в онь!

И тогда-то, в восьмой невечерний день,
Уже не упущу немногого своего:
Всего, что хотел свершить, да было лень,
Всего, что хотел спросить, да не было у кого.


                    

ПЕРВЫЕ МЕНЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, 2006 Г.


Конечно! Теперь им с тобой легко:
Ты стал темой докладов.

Впрочем, я, неуч,
Слушал вполуха, перелистывал
Детектив в мягких обложках:
Вечный палп фикшн!
И у той, и у другой родни твоей, отче,
Хватало мотивов для убийства;
И развязка разгадана уже на третьей странице.

Вижу тебя: у врат
Нового Иерусалима, сияющего, как яспис,
Стоишь, в ладонях держишь
Белый камень. На нем – надпись:
Твое новое имя.
Назовешь ли нам его, заново знакомясь?

* * *


Тридцать восемь лет расслабленный,
Жизни клейкая вода,
Суета людей и ангелов
У купальни Вифезда.


Это золото терпения
Сильным вам не оценить,
Хлеб святого невезения
Вам зубастым не вкусить.


Затолкали, не заметили –
Что ж, дорогу молодым !..
Неудачники, свидетели
О Христе пред веком сим.


* * * * *

                       Памяти  всех ушедших.

Мы из земли сотворены,
И в нас живет земля.
В нас есть стояние стены
И гибкость ковыля,

Многозаботливый живет
В нас ход кротовьих нор,
И гулкий ток подземных вод,
И камень в дырах пор,

И  тонкий жирный перегной,
Беременный теплом,
И колется культурный слой
Стеклянным толокном, -

Земли сопревшее быльё
Ты захвати в горсти,
Когда отыдеши в нее,
Зане земля еси.

Как выкуп брось ее, как медь,
Придя к причалу, ты, -
И будет плыть она и петь
Над бездной черноты,

Когда на узенькой скамье
Устроишься, дружок,
На запад – памятью своей,
Глазами – на восток,

Когда, в фелоньку облачен,
Дав возглас тенорком,
Взмахнет молоденький Харон
Кадилом как веслом.

* * * * *

О.Олегу Тихомирову – батюшке, живущему с своею матушкою  в затворе в казачьем селе  Краснотуранске, на берегу Красноярского пустынного моря, служащему подвижнически в маленьком храме, в который ходит полтора человека.



Кладбище над морем на горе...
Неприютен май, как в ноябре.
Красный обезглавленный Туран,
Сукровица рыжая из ран.
Радоница - Господи, прости! -
А не спеть, и не произнести:
"Во блаженном успении
Вечный покой..." -
Через море не достать рукой...
Безприходный я священник, сирота!..

...только ветер - тень казачьего креста.

АНТИПАСХА

                Федору Васильеву и Облакову_Штанаху


Не всяк невидящий - блажен.
Не всякий жаждущий – напьется,
Когда тысячелетний плен,
Чтобы закончиться, начнется.


Но ты – узнаешь ли Меня
В соитии вина и хлеба,
В смиреньи смерти и огня,
Фома, попавший пальцем в Небо?




* * * * *

Как сладко это  «Ты» - в мольбе, в обиде,
В нетерпеливом : «Знаешь, без Тебя…»
Блаженны, кто любил Тебя, не видя,
И прокляты, кто видел, не любя.


ЖУК

Ползет навозник кучею кротовой,
Без сердца, но с молитвою златой,
А на спине – лиловый  дом пудовый,
Хитин слоистый, панцирь нажитой.


Соломина – Сил Боже, буди с нами! - 
Вздымается !  Падения не ждешь,
Перевернуло – и  сучишь ногами,
И мнится, будто  по небу идешь.

***

Дождь коленчато восходит,
как молебный водосвят,
люди к Небу хороводят
и, поя Его, поют:

"Вот мы, вот мы, влажный атом,
человечие зверьё,
не достоинство - куда там! -
достояние Твое".

*****

Льдинкой хрустит, март пророчествует
Сиреневая звезда.
Маленький город сонно ворочается
За пазухой у Христа.

Спи, ещё рано, спи, Мой выстраданный,
Суетный Мой!
Скоро будильник взорвётся, выстрелит
Новой весной.

Небо, как хлеб, разломим надвое, -
Синь, высота!
Радостно с серых крыш закапают
Кровь и вода.

СТРАСТЕЙ ОТВЕРЖЕНИЕ

лтп весны распахнуто
хмель земли сугробов яд
тополя в позицьях ромберга
виноватые стоят

ждем грачей! а небо-небушко
улыбается как дрожь
но постится не постится ли -
его вечно не поймешь

                                             

ЛИТИЯ

День испаряется в кадиле
Латунного литого полдня,
В белесоватом горнем мыле
Орарь как дьякон коршун поднял.

Гонима пляжным зноем зыбким,
Жизнь изошла бензинным чадом,
Тупою бухая музыкой,
Из города по автострадам.

И город, трупом утомленным,
Лежит, в поту лучей купаясь,
Величественно, просветленно
К суду и свету приближаясь.

На глас шестый воспой скорее,
Сопроводи благословеньем
В начале  новой мениппеи
Всю эту память, это тленье, -

Жесть гаражей, от солнца пегих,
Бычки недосмолённой веры,
И сланец, сплющенный в побеге
До сорок третьего размера.


ФОТОГРАФИЯ  ПЕРВОГО ЗИМНЕГО ДНЯ В МИНУСИНСКЕ

Голубоглазой, алой, стылой,
О минусинская зима,
Ты электронкой легкокрылой
Ко мне в Москву принесена.

Гляжу в экран – за рамки фото
Ползёт сребро твоих кружев,
И сосен ржа и позолота,
И смерти радостной припев:

«Расставим жизни и любови
Мы на заснеженном столе,
Мы ток разжжём унылой крови - 
Неси рябины, Сомелье!

Всех  лазарей, нагих и нищих,
Мы воскресим в пирах своих,
Вкусив  зимы, перебродившей
В давильнях бодрственных Твоих».

ЗИМОЙ В МИНУСИНСКЕ


Вернись в страну снегов сиреневых,
В пространства, мреющие сонно,
Недоброй памяти Сперанского
И деревянных лож масонских.

Вернись по черным рекам, венами,
Чтоб водкою и уговорами
Растить имперское надмение,
Кыргыз  крещать немирных орды.

Прикрой глухие звезды ставнями,
Черемух лед цеди обильно,
Чеши пером, как смоквы с репия
В садах, повысаженных ссыльными.

Ложноклассическое розовое,
С седым, как иней, с желтой вохрой,
Замерзшее, эвакуированное –
Всоси, присвой, согрей под вздохом.

Как  бодуном – гордыню пьяную,
Спаси дохой бродягу в полночь,
Романский  стиль сугробов зассанных,
В смоле и в  соли, всклень запомни!

Ведь на окраинах, где сосны
Приникли к ветру с той усладой,
С какою старовер-подросток –
К коротковолновому радио,

Там, на краях, - метель сворачивает
Замусоренный, темный город,
Сминает карту войн проигранных
В январский ком, в начало года.

Льды в крестный ход пойдут, и льдинами
Хоругви  март повышьет споро,
И между Пасхой и Сибирью –
Ни третьей силы, ни зазора.



 
blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah