RSS / ВСЕ

|  Новый автор - Кира Пешкова
|  Новый автор - Егор Давыдов
|  Новый автор - Саша Круглов
|  Новый автор - Сергей Мельников
|  Новый автор - Лотта Заславская
|  Новый автор - Марьям Зиаи
|  Новый автор - Виктория Мамонова
|  Новый автор - Дария Кошка
|  Новый автор - Михаил Парамонов
|  Новый автор - Виктория Русакова
СООБЩЕСТВО ПОЛУТОНА
СПИСОК АВТОРОВ

Сергей Круглов

ЦАРИЦА СУББОТА

16-03-2019





БЕГСТВО В ЕГИПЕТ
     
                   Борису Херсонскому

Ночь не спит: Ирод
Прожигает воспаленным взглядом
Вифлеем, точку на карте.
Просыпайся и ты! Пора в Египет.

Ты думал, Египет – пустыня? (Гаснет
Милая, лубочная картинка: синее небо
Без полутонов, фольговый месяц,
Лимонными барханами бредёт ослик,
На ослике – миниатюрные трое:
Белоснежный старец,
Нежнопалевая с вишневым – Мать, очи долу,
Розовый Младенец с нимбом, вдали пальма).
Да, Египет – пустыня. И  народу в ней паче песчинок,
Городов – паче барханов.
Именно здесь, в Александрии,
Тебе предстоит затеряться.

Александрия, выкормыш Птолемеев!
Котёл народов!
Вы, греки, потомки милетцев,
Быками своих аристократов топтавших,
А после аристократами на гумне сожженных,
Родоначальник погромов
Охлос, о котором плакал Полибий!
Вы, египтяне, чьих матерей и теток
Гиксосы  на фаллах распинали,
Дети камыша и кровавого камня,
Головою бараньего Хнума
Храм Единого прободавшие на Элефантине,
Смуглые реки, низвергающиеся в бездну!
И вы, плоть от плоти
Моего народа, -
Ведь еврей не личность, он только
Часть своей крови. Чтобы
Стать личностью, ему надо
Оторваться от шатров Сима
И эмигрировать в Египет, -
Вы, всяк сам по себе  ныне
Блудные дети Единого, гордые эфебы, граждане мира,
Получившие мусикийское воспитанье,
Сытые красным этим, красным,
Держащие в цепких пальцах
Все деньги Александрии,
Вы, ухлосей Исраэль,  успокоившиеся, будто
Забыли пересчет жертвенных  агнцев,
Грех Агриппы, пасху раздавленных, - о,  отныне
Чужбина – страна моих братьев!
Никто никому не знаем.
Никто никому не нужен.
Здесь, в сонмах одиночеств, затеряйся,
Иосиф. Придёт время –
Отсюда  Бог воззовёт  Своего Сына.

«Нет, не для евреев нет на земле места –
Для Тебя, Единый, и этого Дитяти! – горячо шепчет
Сам с собою   Иосиф. – Там, где Тебя нет – изгнанье.
Когда евреями станут
Твои ученики, мой Мальчик,
Евреями всех народов мира – в мире
Им тоже не найдётся места. Им тоже
Придется уйти в толпу, как в пустыню».

Рынок шумит многоголосо.
Протискиваясь, Иосиф
Коленом осла толкает,
Придерживает одной рукой  Марию, 
Другой – корзину. «Ничего, милый,
Потерпи!» - склоняется,  трясет бородою,
Агукает, цокает 
Пересохшим языком. Но Младенец
Не улыбается. 

(Младенцы
Не умеют улыбаться вообще. Об этом
Рассказал мне далёкий товарищ, грустный раблезианец,
Опытный врач – уж знает, что говорит! – проглядевший
Черные, как море терпенья,
Скорбные и молодые, как века, еврейские очи
С одесской набережной вдаль,
В кровоточащую родину,
Седой поэт, не перестающий 
Чаять смерти   ищущих  душу Отрочате).

16 – 17.01.2008.



ДРЕЙДЛ

Господь наш Иисус Христос
Собрал нас  вместе,
Дождался, пока усядутся и перестанут  шипеть и толкаться
Последние из вошедших,
Вздохнул и  произнес негромко:
«Ведь Я говорил вам: будьте как дети.
Дети, играющие
Например, в волчки.
А вы чем занимаетесь?»

В установившейся тишине муха
Прогромыхала, как гром небесный.
Кто смотрел в пол, кто – изучал ногти,
Кто открыл было рот, чтобы что-то
Запальчиво возразить, но раздумал.

И в самом деле – что тут скажешь.

Чтоб заставить  играть нас в волчки, непременно надо
Прислать роту оккупантов,
Ражих, белесоглазых , неумолимых,
Ударами прикладов разносящих в щепы двери,
Перебивающих прячущимся   позвоночники, дробящих  затылочные кости,
Мечущих в огонь свитки, затаптывающих свечи,
Громко, страшно и непонятно
Лающим языком отдающих приказы.

Чтобы вечная весна
Не останавливалась, вращалась
На своем острие.

2.02.2009.

LEG. X. F.

Старый солдат, я исполнил жизнь честно,
Мои оливы  возделают мои внуки,
Долбленая ладья мне по росту,
В туман- трещатые ступни, ладони вдоль бедер,
Глаза отдыхают, накрыты медью,
На груди – глиняный медальон: галера,
Кабан. Десятый легион Фретензис.

К вам, парни,
Краса Сицилийского пролива,
Чьи буцины сотрясали  север от Солента до Экса,
Мерно плясавшие , в прахе по щиколотку,
Громовую либитину
На иудейских кровлях, кровью
Исправно отработавшие свое содержанье,
Меднофаллые, гроза рабынь, пожиратели пыли! –
Тени ныне,
Тень к тени, тенью с вами в ряд стану, -
И ты, сын сборщика налогов,
Наш триумфатор, трех императоров сокрушивший,-
Жалкая тень , и ты с нами! Ветер
Аида запоет неслышимую, невыносимую песню, застонет
В этих  тростниках, клонящихся долу.


Вдали – берег, полоса пара.
Через плечо перевозчик глянул.
«Уникальное предложенье, эй, смертный!
Могу за мзду небольшую
В очередь на суд тебя пристроить.
Ты ведь был там, в Ершалаиме?
Ты ведь  участвовал, верно я понял?
Тебе повезло – знаешь, если
Там, на суде, ты Ему расскажешь,
Как велик и красив был Его город,
Сколько веры и мужества явили
Защитники, Его блудные дети,
Как они брали огонь голыми руками,
Как матери детей на смерть благословляли,
Как седобрадые иереи
Грудью защищали Ковчег Завета
(Потом расскажу, что это такое –
Тебе пустой звук, а Ему, знаешь!..),
Как сильные поддерживали слабых,
Как полегли, но не отступили,
Главное – как каялись перед смертью,
Как прощенья у своего Бога просили
(Знаю, знаю, что не просили ,
Но скажи непременно – шанс уникальный!),
И  говори искренно,  с  простотою,
Со скупой сдерживаемой слезою, 
С безыскусным пафосом, слышишь? –
И Он, вполне возможно,
Тебя помилует. Хороший шанс, точно, -
Он на этот счет просто ненормальный.
Совсем недорого! Думай, пока не приплыли».


Мерная, свинцовая вода смерти.
Помилует, - какая глупость.
Здесь, в тени – только тени,
И я – одна из теней. И мои парни.
Тенью, но с ними.
Суд? Тень солдата
Прощать не за что.


Помню, помню я это проклятое место,
Засохшую гнойную коросту
На заднице великого Рима.
Камни и пылающее солнце.
И эти безумцы,
Которых люди презирают, боги страшатся.
Там мы торчали полгода
(По пятьсот дезертиров в день вздергивая
На кресты, вспарывая
Беженцам пуза -  кто-то пустил слух,
Что они жрут свое золото, - байки, конечно,
Золото несъедобно, в пустыне на него не купишь
Ни зерна, ни воды, ни жизни,
А вот детей своих они жрали, сидя в осаде,
Не понимали ни одного человеческого слова,
А ведь ты, Тит, плакал, - плакал!-
Умолял их как отец ! свиньи,
Хуже диких свиней!..) – полгода
И шестьдесят лет после, охраняли руины.
Полегли, но не отступили? Вера,
Мужество? Чушь все это.
Война есть война, таким вещам на войне не место.
Война – грязь, кровь и работа,
За которую платят. Я отработал честно.
А эти…
Они начали первыми, перебили
Гарнизон, потом  на улицах стали резать  своих же.
Мы пришли навести порядок, всего лишь.
Замок Антония мы взяли в июле.
Храм сожгли, полгорода были наши.
В августе тараны докончили дело.
Кто бы поверил – когда мы с парнями
Врывались в дома в поисках законной добычи,
Там было полно трупов,
Полны гниющей мертвечиной подвалы, -
Они сдохли, пожирая друг друга.
Какое там покаяние! Более упертого народа
Не было от начала мира и не будет.


Это и многое другое
Сказал бы я, да что толку: рот зашит крепко.
Правь, лодочник, брось хитрые бредни!
Тень от теней ныне, мертв, нет мертвее,
Я – старый солдат, десятый
Легион Фретензис. Галера,
Кабан.


13.03.2008

* * * *

«Иерусалиме! словно кокошь,
Я хотел собрать тебя
под крыла Свои!»

Цыпленок не захотел,
вылупился  сам.

Вон он какой – совсем большой вырос.
 
Стоит, не шелохнется,
зачарованно смотрит
на  меловую черту.

14.05.2010

     .  .  .  .  .

Девятое  ава.   Орлы  слетелись.
Ночью  из  осаждённого  города  вон  выбираясь,
Под  стенами  встретил  я  Тебя,   Христе  Спасе.
«Господи,  Ты  куда?»   -   спросил я.
Задыхаясь,  на  согбенном  загорбке  бревно  передвинув,
Облизав  губы,   Ты  ответил:
«Надежда  грешников  люта.  Но  Моя  –  лютее.
Хозяин,  как  тать,  с  полдороги
Возвращается  в  брошенный,  проклятый  им дом,  чтобы
Умереть  со  своей кровью.
Вот  и  Я   возвращаюсь».
«Тогда  и  я  вернусь  тоже», - 
И,  не  замеченная  мною,
Выступила  из  тьмы  Женщина  в  чёрном,
Скорбном.
Плащ  плотней  запахнула,
Чтобы  сиянием  славы  своей  не  выдать
Себя  дозору,  -  и оба
Двинулись.  Моё  сердце
Закричало  и  вырвалось  из  груди,  и  побежало
Вслед  за  ними,  -  назад,
Домой.


4. 05. 2007г.,   в день,   когда Минусинск с трех сторон
окружили лесные пожары и горожане прибывали в панике.


КАДДИШ ЯТОМ


Вот нас почти что десять
И мы стоим
Лицом к умозрительному 
Уходящему вглубь
Йерушалайму
Благословен Господь, Бог отец наших
Абрахама Ицхака Яакова
Сколько раз Он заключал с нами 
Завет на крови
Сколько раз мы
Этот завет нарушали
Мы стоим у края этого рва на коленях
Ров выкопали мы сами
Нам дали на это всего четыре минуты но мы старались
Ветер
Дует нам в затылок
В десятое число месяца тевет
Ангелы которые не испытали плена
И потому плохо разумеют по-арамейски
Курят в сторонке
Оправляют белые грубоприлепленные манишки
Судачат рядят как лучше
Нести : крепки ли декоративные ручки
У повапленных гробов
27.12.2015



* * *
По двое вышли под осень, не взяли в запас
Ни сумы, ни хлеба.
Мне — с Тобой выпало; ночь; высокое — с нас —
Сибирское небо.

И на тягуне, у заправки, где стреноженные лесовозы
Пасёт переезжая шоферня,
Ты замер, вслушался — очи как звёзды —
И остановил меня.

Отблески фар да огни папирос, а дальше — глаз выколи,
И там, во тьме,
Маленький еврей хасидскую песню пиликал,
Пристроившись на бревне.

Пел, в российских тучах благословляя
Невидимую луну,
Пел без слов, Рахиль-родину поминая,
Только её одну,

О том, как в алфавит заигрались ешиботники,
Как хищно сгустился вечер
И как, в неповинной крови шипя, субботние
Погасли свечи,

Как мать местечковая хоронит сына
При том же вечном пути,
Как ноги в кровь истёрла Шхина
И плачет: «Прости!»

Если не Ты, Христе, то кто же
Услышит в ночи его?
Если Ты хочешь, чтоб он пребыл, — что же
Мне до того?

И слушали мужики-шофера, и лица
Порастали быльём,
Новый Израиль, внуки Исава, любители чечевицы,
Думая о своём.

Мы двинулись дальше обочиной трассы, и зыбко
Таяла — так легко —
В ночи маленькая еврейская скрипка;
И до утра далеко.

2006

Памяти Андрея Ющинского

Похороны, скверноухание смерти.
Невинная кровь впиталась в серую глину.
(Как они обознались, прокуроры, адвокаты,
Ораторы надмогильных трибун! Если бы
Кровь содержала душу — разве
Кануть она могла бы в эту порчу?)

Андрюша, в деле Бейлиса
Ты — единственный подсудимый:
Ты за всех всегда во всём виноват.

(Протоколы — гробы красноречий.
Тоскливое раздумье,
Забота, гнёт,
Серой глиной в кромешной тьме — достоевский лоб,
Розанов, Даль.
Клавикорды тягучи; элегия; сырь; тоска.)

Сколько клыков во всех ртах!
Сколько правды со всех сторон!
А ты был с антисемитами как еврей,
С ревнителями Талмуда ты был как акум,
Ты был за всех против всех,
В этом мире был ты ничтожен и силою нищ.
Обескровленного, в эту землю положили тебя.
И вот — все сроки пришли взорваться земле:
Агнец замедленного действия.

Заткнись, унылая элегия похорон!
Имеющий уши слышать,
Переверни винил:
15На той стороне кладбища
Победный записан марш!
На том берегу могил
Обескровленные встают,
И ветер света рвёт венчики с розовых лбов!
Никаких клавикордов — хор!

Как, партайгеноссе, жрец борьбы,
Праведник сатаны,
Был бы ты прав, если бы смерть была
Всесильна! В том-то и дело: если бы
Смерть — была.

2006

МОШЕ-ПОРТНОЙ

* * * *

Моше-портной! сшей
бесшумный семишовный мрак сей
тфилин филина накинь
на оставленность, эту
оставленность

молись наклонясь
молитву ниц свесь
громче, словесно ----

Моше!!выше но -
глуше…

--- коренннная расшатаннннная
медленннно вытащенннная
из луннннки своей луна костяная
мерцает мертво ---

---- это гог и магог
в кости твои заиграли жолтые
мечут о тебе и детях твоих

четыре-четыре
шесть-пусто
вот-вот выиграют ---

скорее! отчайся, наш Моше
фиолетовый наш!  круши
стены темницы


* * * *
Спрашивали у портного Моше:
«Ты, верно, цадик? скажи же!»
«-Шиш», - усмехался Моше,
чиркал спичкой о шерсть 
и закуривал аккурат 
посреди третьей
Субботней трапезы.

Казалось, все 
всё понимали
(казалось, да не оказалось),
расходились в молчании.




* * * *

Спросили мы у Моше-портного:
«Почему, как думаешь,
изгнание  из земли нашей
было прежде греха?»

Моше послюнил кончик нитки,
довёл его до необходимой тонины
расщепами коричневых покуренных своих зубов
и, прежде чем просунуть кончик в ушко иглы,
поглядет через ушко
на (предполагаем мы) Бога:
«Неужто неясно! потому,
что Он так любит нас, что не хотел,
чтобы мы  чувствовали себя виноватыми».

(Один из нас после спёр
иглу
у подслеповатого Моше, но кто бы 
и сколь бы долго и пристально
ни глядел в ушко – Бога
так и не увидал).


** * *
Доведя до ума удачный заказ,
старый Моше всегда выходил из калитки
и прямо  посреди улочки -  грязь не грязь, снег не снег -
отплясывал, подобный
замшевой черепахе, поднимающейся на длинноногое крыло,
дребезжащий верхний брейк, впрочем,
не пренебрегая и нижним – Моше справедливо полагал,
что ежели  что внизу, то и вверху.

Потом он обязательно шел в православный храм
и ставил там свечку. И местечковый поп,
раз за разом, весело гудел: «Э, Моше!
Да ты, вижу, христианин?»

Моше же всякий раз
виновато  улыбался
и не менее весело отвечал,
глядя в золотую тьму перед собой катарактами морщинистых очей,
одно и то же всегда:
«Как же мне не почитать Йешу! как не любить Йешу!
Я шью – а Он распарывает,
молниевидным  Своим лезвием крест-накрест порет!
Я шью - а Он порет, я шью – а Он порет, и так
Мы с Ним 
 никогда не останемся без работы. !»    

                                                   29.12.2009г

 

НИГУН НАДЕЖДЫ

Морщинистый меноры   свет
И кадыкастых пальцев вины 
О даль и ширь о шибболет
Великоросския  раввины

 Бездонны  тени в полстены
Раскачиванье задыханье
И в  буквы кровию полны
Червленых тонких игл вонзанье:

Осиновый имперский тав
Что без гвоздя во шип сколочен
Фарранским желтым камнем став
Приотворится скособочен

В глубокоголубой     шаббат
В покое лев  ягненок в славе
И Богоносец-сводный брат
Сняв ношу бережно поставит

Он ни вносил ни выносил
Ему    предел земного  ада
Границей кармелита был
С Камчатки до Калининграда

10.05.2012


РОДИНА

В пустыне над Мертвым морем,
На камень коленями, лицом в закатное солнце
Поставила меня – и расстреляла, «эш!» скомандовала
Березовая ностальгия.

(христианская аллюзия: как и знаменитый райский сарай в «Последней битве» Льюиса, человеческая память  изнутри  больше, чем снаружи: сзади на затылке  – крошечное входное отверстие, спереди на выходе  – развороченный красноватобелесый мир)

Не плачь надо мной, детка! Иди туда,  к этим людям.
Прижми на память к груди покрепче
Нашу  мягкую плюшевую Россию
Китайского кустарного производства:
Лилового зайца, оранжевого крокодила.

4.10. 2011




* * * *

Старый дивится рав: что  за оказия этой зимой!
Снегу в гетто выпало столько,
Что Майзелову синагогу укутало с головой.

Не иначе как фараон,
Догоняя народ мой огнем -  мёрзлой с неба водою  догнал
В  самом  конце времен.

А это просто Голем: под Рождество по ночам
Улочками бродя Градчан,
Марженку встретил ,  раззявил – проглотить -  глиняную пасть ,
А девочка, счастливо смеясь,
Положила в широкий зев сложенный вчетверо  лист -
Список желаний для Деда Мороза. Чист,
Бел, нов, миссию выполнив, рассыпался Голем в серебряный прах,
В густую морозную сыпь – ах!..


Жди теперь тридцать три года,  рав,
Возвращенья слуги,
В низкое небо резное , медное профиль грачий задрав.



декабрь 2011 – январь 2012

На вернисаже в еврейском
культурном центре

Седьмой слева холст как седьмой огонёк в меноре.
Пейзаж выстрижен ножницами и наклеен:
Перелётным птицам
Некуда деться из этой низкой выси — небо в квадрате.
Лимонных и багровых на сером,
Сюда нанесла осень летучих
Еврейских песен народов мира.

А внизу — коричневоглухие крыши в огнях рябины,
Но и крыши, и уличную
Местечковую грязь
Вот, глядите, снег покрывает игольчатыми письменами!
Ортодоксальный, древний,
Снег просвещает глиннобурую осень,
Как Виленский гаон — мглу простонародного магизма.

И мы, и мы, сделавшие духовность своей профессией,
Молчим, кутаемся зябко и одиноко
И наполняем вывернутые ветром чаши
Своих зонтов
Драгоценнейшей из разновидностей серебра.

2006

ЭТЮД С ВИДОМ ЦФАТА

                           Художникам Святой Земли

На улочках города, написанных в основном
«Каменнозолотой  медовой» так, что
Дома выглядят вырезанными из полутвердого сыра
Священными буквами алефбета, согласными
С этим небом, прописанным глубокосиним,
На высоте девятисот жизней над уровнем моря,
Вежливо и напряженно беседуют
Заезжий турист, православный священник, и хасид из местных.
Батюшка написан двумя ударами кисти,
Снежно-бел, держится скромно и уверенно,
Как утвердительный знак. Хасид – глубокочерен,
Вековечно углублен, изогнут,
Как мудрая запятая виноградной бархатной сажи.

Эти двое 
Изображены друг от друга на  почтительном расстояньи,
Благо места им  хватает. Художник, помедлив,
Рисует между ними невидимой краской
Третьего. Его нельзя видеть,
Но можно понять, что Он здесь –
Так звенит : «Цимцум!»
 Серебряный треугольничек (двое,
Прислушиваясь, на минуту смолкли,
Оглянулись, поискали глазами источник звука,
Увидели: это просто
Три клезмера, навеселе в этакую-то жару,
Колесят по улочке вниз, наяривают «Мехутоним-танц»,
Вниз, в глубокое место, к могиле
Йонатана бен Узиэля, искать  невесту:
«Эй, вот Я иду! Где ты,
Возлюбленная моя!»).

19.11.2009


СУДНЫЙ ДЕНЬ
1
Фаранская долина! Ныне,
Когда текут сшедшие с места на камне самое камни
И иранские ядерные павлины
Расцветили  небо распустившимся анилином, ты –
Поток человеческий. Обезумевшие   толпы
Валят наугад, к лавре Харитона,
Прочь от города.

Не бойся, мой мальчик, - выгребем
К берегу:   вон он, видишь, на склоне
Твой старый друг, медовый на медовом ослик, 
На котором ты, помнишь, катался -
Пойдем погладим!  Ослик
Терпеливо дремлет, пережидает – он верит,
Что пастух вернется, не может не вернуться,
И соберет рассыпавшееся стадо (на этот случай
Давай-ка для пастуха положим вот здесь, на камне,
Десять шекелей, маленькую монетку,
Нашу с тобой маленькую благодарность).

2
Солнце от дыма слепнет.
Ветер рвет, не может поднять в небо
Пласты  хоругвей.
Блестящее рыбьим чешуйчатым златом,
Шествие крестного хода
Под водительством митрополита Сдомского и Гоморрского
В сослужении архиепископа Гадаринского и Гергесинского
Остановилось у выломанного проема
Золотых ворот, нестройно гудит осанну.
Властелин мира сего,  новый  хозяин,
По мусульманским надгробиям  вступает
 В изнасилованный город.

Два пожилых друга,
Хасид  и разгромленного монастыря инок,
Остановились в лесочке на окраине Гило, сели
Под сосной, передохнуть от бегства,
Вытрясти камешки из сандалий.
«Ну что, ребе? Вы  э т о г о  ждали?» -  переведя дыханье,
Инок поглядывает на друга, весело и лукаво
Глаза прищурив.
«Да ну тебя!... - Хасид толкает
Друга в плечо узловатым,
Сухим кулачком .-  Как будто не знаешь:
Когда придет настоящий Мошиах, 
Его приход будет виден всем, от востока до запада, во всё небо».
«Знаю, - вздыхает инок. – Тем более, вы же
Так и не успели отстроить храма…»
«Почему не успели? Храм наш  давно построен! Вот он» -
И хасид приложил руку к узкой,
Килеватой груди.  Они помолчали,
Встали, покряхтывая, распрямили спины
И стали соображать, какими путями
Пробираться дальше, в долину Мегиддо,
В место объявленного заблаговременно 
Общего сбора верных.

23.05.2011


ХАГ ПЕСАХ САМЕАХ

 
1

Фараонова конница, морские коньки,
Тычется, вьётся, клюёт у аквалангиста крошки с руки.


Прискакали со всех  концов  моря, обстали  человека   стада,
Присосками-глазками плачут: когда, когда?!!

 
Смущенно фоторужьем чешет в затылке  аквалангист:
«Я, ребята, не в курсе, я просто  турист.

 

Я редко бываю в церкви, бог у меня в душе…»
Коньки-всадники видят и сами: этот – нет, не Моше.


Обречённо  вздыхают, разворачиваются , плывут  назад,
В печальный  свой дом, в глубину, в   безвидный безмолвный ад.

 

А что же Моше? А куда он делся – сидит, где и всегда:
У кромки прибоя, где песку отдаётся, да всё не отдастся  вода.


Исполнен терпенья, бросает блинчики, щурится в солнечный свет   -
Ждёт, когда истечет последняя тысяча лет,
 

И небо совьется как свиток, и светила уйдут на покой,
И  воды морские  раздвинет он снова узловатой худой рукой,
 

И скажет он строго, в усы улыбаясь, понурым  каурым  конькам:
«Ну что, накупались, хулиганьё?!   То-то! Брысь по домам!»

 

2

О блистательная,
Сочащаяся молоком,   медом и кровью,
Иудейско-христианская конференция!
О поиски исторического Йешуа!
О пря о законе и благодати!
О, бедные, милые, громогласные, драчливые  Мои детки,
Потные, бессонные  глазёнки  горят, с головой ушедшие
В поиски афикомана, - перевернули  вверх дном дом Мой!
Играйте,  родные, так и быть,  ищите,
Да поторапливайтесь – утро вот-вот уж,
Да имейте в виду: порядок в доме
Будете наводить сами.


3

 
-Папа, чем эта ночь
Отличается от всех остальных ночей?


-Чем… да ты, сынок, знаешь.
Когда мы ушли, один – спрятался и остался.

Остался ,как  гнойное чмо, жрать из котлов объедки.
Ты же помнишь,  как это в армии  было  -

Кто не был тот будет, кто был  не забудет,
Крест или хлеб, тяготы и лишенья воинской службы, честь и присяга,
Нехватка долбит, и всё такое...
В другую такую же ночь, в саду, пылающем факелами,
Он появился снова,  он уже приборзел, приподнялся,
Почувствовал поддержку (хотя как был ссыкло, так и остался),
Не прятался, полез целоваться…
Пожалели тогда, поленились, вершили исход и не до того было,
Не вернулись, не придушили как крысу –
И вот что получилось!..
 Ладно.
Налей, сынок,
Наши сто грамм фронтовые,
По какой там уже? – по четвертой? - налей по четвертой.   
Даст Бог –
Не последней.

 

21.04.2011



  ЦАРИЦА СУББОТА

1

Йерушалайм   вырезанный из солнечного масла
Барух Ата  Адонай
Элогейну
Спущенный с неба
Сходящий на браду  браду Аароню
Твердо стекающий
Мелех га-олам
Выпрямляющий мягко!  ты – камень
И на кого ты упадешь  того раздавишь
А кто на тебя упадет
Ше-га-коль нигья
Би-дваро!
Тот расколет многоумную глупую
Гулкой гудящую суетой голову
На две половинки полупрозрачной
Субботней тишины.



Вот и ты пришла,
В ряду всех суббот, глухим    осенним своим чередом,
Одинокая Суббота.
Женщина зажигает одну свечу.
Женщина закрывает лицо ладонями, чтобы не видеть света,
И говорит браху  (иврит – 
Этот Твой язык, поток камней, плывущих в кипящем масле –
Так единоутробен  рыданью).
В подсвечнике, предназначенном на две, свече
Слишком просторно. Она
Плохо крепится , падает на стол.
Женщина не отнимает рук от лица. Свеча, упав,
Не гаснет, продолжает гореть.

3


Поссориться в субботу – всё равно что
Убить непреднамеренно, в  справедливом  гневе  наотмашь,
Невидимого незаконнорожденного сорокового ребенка.

Хала засохла, вино , остыв, помутнело и даже на вид прогоркло,
И свечи чадят, смердя, как подожженные перья ангела смерти, 
Когда мы, сжавшиеся в змеевидные железные спирали всяк своей правды,
Разворачиваемся , каждый от своего слепого окна, , чтобы
 Нанести друг другу 
 Последний  торжествующий  завершающий  удар  , - 
Но  молчим. 
Мы, тем не менее, вот видишь,  медлим.  И мы молчим.
Мы вынуждены  прикусить языки
И не говорить ни слова:
Это ты, ты  нам рты заткнула,
О повелительная Царица Суббота, 
Найдя таки  управу на нас, одну из тридцати девяти, 
« Маке бэ-патиш!»  - наклонясь с трона, воскликнула  нам грозно, 
«Маке бэ-патиш!»


4


Мир ловил меня-ловил, да не поймал,
Потому что от него  я никуда не убегал:
Это я, наоборот, его поймал,
Взял на ручки, крепко, ласково   прижал.

Мир в руках моих брыкался,
Злобно  урасил,   кусался,
На пиджак мне обоссался
(Между прочим, Отче, Твое дитятко!)

Вэй, ты мелкий, некрасивый,
Глупый, лысый и сопливый,
Ты  беспомощный, капризный, прожорливый, -
Наконец-то ты притих, мой фейгеле,
Наконец-то успокоился, ингеле,
Наконец-то мы с тобой посубботствуем!

Не построим, не разрушим,
Не зажжем и не потушим!

Вот он хлеб, а вот вино,
Вот звезда, а вот окно,
Вот река в окно видна,
Над рекою всю субботу  – тишина,
Тишина слышна до дна –
Мы с малюткой миром  в этом мире просто странники.


9. 11. 2013



ИСХОД

Сергею Стратановскому

Что попрекаешь , гугнивый,
Мясом Египта.
Не чревоугодники мы.
Получше вас знаем
Песок пустыни на вкус.
А вот то, что уже сорок лет
Долг не могу гражданский исполнить, -
Чем оправдаешь?!!
Кто мне ответит?
Ты, 
Или ты, так называемый
Первосвященник, или
Ты, лихой команданте Навин?!!
Да, отпилил я ночью кусок
От Ковчега Завета.
Нет, осквернять не хотел -
Урну хотел изготовить, провесть
Свободные выборы.
Мир чтобы был на земле, в человецех
Гражданское чтоб
Благоволение было.
Да что вам теперь 
Объяснять, мракобесам.
Делай, что делаешь.
Слышу я : клацнул затвор.
Глаза завязали зачем-то -
Что я, кроме песка,
Увидеть пред смертью могу: пустыня -
Пустыня и есть.

18.03.2018


ЯАКОВ БЕН ДОНАТА ГОВОРИТ

Яаков бен Доната, в  немже нет льсти -  стар, брадат,  толст и практически  слеп.
Он …как что? – как настоящий хлеб:

Помните, был раньше такой,  не белый, а немного серый,
Пахучий, ноздреватый, плотный, но в меру,

И пышный – если сжать, он распрямится вмиг, он вместителен, как материнское лоно, -
Такой наши мамки и пекли вручную во время оно.

(Когда Яаков к нам приезжает в гости, дети так и поступают:
Визжат от радости, виснут на нем и руками жмают,

А он лучится, мечет их в потолок и гудит: «Опца-дрица-ца-ца!»
Яаков бен Доната – наш человек, квасной, не какая-нибудь там маца).

После третьей, за встречу, стопки (а мы: «Дети! Идите уже к себе, хватит лазить под                                                                                                столом!»), 
Меленько зажевав луковым пером, 

Яаков бен Доната говорит, объясняя увиденное незрячими очами, 
По клеенке, в окрошечной лужице, чертя для наглядности указательными перстами:

«Она очень проста,  геометрия спасения –
Угол  падения равен углу Воскресения.

Угол грехопадения – например, твоего,
Угол падения на Дороге Скорби - Его.

Чтобы это измерить, вышагать эти линии, адовы эти круги,
Нужен циркуль: вверху - брус креста, под ним – две дрожащих ноги.

Четырнадцать точек кровавых, в которые вонзается циркуля остриё,
И целая жизнь километров, и вся вечность её.

Так что всё просто, ой вэй, - ну,  благослови Господь! –
Выпьем за вас, загнанные в угол, уголовнички мои, родная плоть».

(Яаков бен Доната знает, о чем говорит: прежде чем он увидел, Христе, очи Твои,
Ты  видел его в остром углу, под смоковницей,
в адской ночи,
где мучается человек пыткой Божьей любви).

22.06.2010

      ПЕРЕПИСЧИК

До  войны  как  ещё  до  войны
(Какой?  не  задают:
Одна  во  всех  лицах).
Эта  страна.
Валовой  национальный  продукт.
Каменная  проповедь  церквей.
Фанатичный  домашний  уют.
Тяжёлый  аромат  лип.
Медленная  атака.
Мачеха  сколько  веков.
Пойдём  в  кино  на  Мурнау.
Из  нации  выпита  кровь
В  третьеразрядной  пивной  на углу
(Как  смеют  пускать  всех):  беглый,
Затравленный  взгляд.
Переписчик  уже  немолод.
Пора  исполнять  долг.
Ногти,  чеснок.

Переписать набело,   заново этот мир,
Небо  и  землю,  но
Не  сметь  изменить  оригинал! –
Труд обречённых.


Ритуал  подготовки  совершён
(Буква  за  буквой:  изменив
Направление  почерка,  вавилоняне
В  сторону  смерти  повернули  бессмертный  бет,
Открыли  квадратные  воротца  в  ад,
Выпустили  демонов  под  и  над  и  до!) –
Софер  готов,
Мокрый,  чист,
С  головы  до  пят  омыт
Мочой  внучат  Рема.
Одет  в  жёлтое  национальное  пятно.
Когтями  в  кровь  разлинован  лист.
Между  выбитыми  зубами букв
Интервал  шириной  в  волос.
Тридцать  знаков  в  строке.
С  мясом  вывернута  из  плеча
Костяная   указка-рука.
Однако,  выписывая Имя,

Не устоял,
Дважды  обмакнул  перо  в  кровь  –   и вот
Должен  быть  сожжён
Или  закопан  в  землю,
Предан  земле,  ветру,
Дыму
(Дымный  значок  кверье),
Выпасть в осадок вулканического стекла,
Разорвать  легкие  сороковых,
Геница  тесна:  оригинал сжечь
(Дальше -  по  тексту
Рейхсуложений  тридцатых  ещё,
Мягких эмиграционных препон
И  резиновых  торговых  ков,
Карта  упорядочиваемого  мозга:  паззл,
Из  сорока  двух  гау  один  –  сложи
Триптих, печь!)  –  успел
Выставить  точки,  крючки,
Черточки  лет,
Тайнопись  невыпаренных  слёз,
Знак  препинания,  касания,  вздох,
Пар  (дым?).  Его  уже
Нет.  Но,  таким  образом,  оказалась  жива
Тивериадская  система  огласовки.

Плавающая  буква:  Софер
Вписал  в  текст  общеупотребительное  слово  «смерть»,
Читающееся  как  «надежда».
Благословлю,  проклиная!  чтобы  жил,
Не  был  через  мою  боль  умерщвлён
Этот  мир  (а ведь на волоске завис!..)  –  только бы
Остался  кто-то,  умеющий  читать.

Евер  башню  в  Вавилоне не  строил,  единственный  из  всех.
Золотое  семя  Адамовой  речи  он сохранил.
Эта живая  речь
На  пепелище  победной  весной  взошла:  новое
Древо  познания  добра  и  зла.
И  уже  Ты,  Господи,  давно  отменил  запрет,
И  в  пепел  повержен  змей,
Да  вот беда   –   что-то  нет  никого
(«Ривка,  сердце  моё!  закрой 
Глаза детям! пусть 
Не глядят!») -   никого,
Дерзающего  подойти,  сорвать  плод.

25. 05. 2007г. 

ПЕПЕЛ

-Я не видел твоего Христа!

-А я видел моего Христа.
Он недалеко ушёл,
Он трудится, как и все мы,
На конвейере смерти.
Он был просто рабочий.
Он среди нас.
Только Он умудряется
На этом конвейере
Совершить диверсию:
В каждый пистолет заложить осечку,
В каждую бомбу вложить возможность невзрыванья,
В каждую камеру (помнишь
23 год, стоматолога Тёрнера?
Его мучения в плане
Чистоты стиля? – помнишь:
«Акция Тиргартенштрассе 4» ?) – вмонтировать дверцу,
Маленькую, скрипучую, ведущую
В небо.

Вот потому Ханна Шванке,
Член айнзатцкоманды,
Свидетельствовала пред всем Нюрнбергом:
«Я пришла , только забрезжило утро,
Принести туда миро. Но врата печи
Были открыты. Не нашлось даже пепла. Кто-то
Откатил камень,
И останков пятисот пятидесяти пяти приговоренных
Найдено не было».

28.08.2015

                    

СОСТАВ   РАССТРЕЛЯЛИ ПОД  БЕЛГОРОДОМ

Сухие истёртые  пальцы, ящик с куклами под откосом, старик-кукловод
Дочечку собою баюкает, перекрывая вой самолетов, поет:

«Спи, моя ингеле! это уже  Песах, и ах -
Посмотри! Никакой ваги нет в небесах ,

И посреди длинной нашей дороги
Никто нас не держит нитями за сердце, за руки и ноги,

Мы не петрушки, мы не марионетки, мой свет,
Мы не арбалески, не ростовые, и в горлышке пищика нет, -

Видишь, ширмочка бархатная, ситцевая какая,
Необъятная, складчатая, бездонная, черная, голубая-златая, -

Мир велик, фейгеле, а мы с тобой так малы,
Так ничтожны посреди этой мглы ,

Мы, которым  престолы и силы последнее представленье сейчас дают,
Накрывают субботний стол, и  ангелы бреющим воем под занавес фрейлехс  поют, - 

Но это не вага над нами, о нет,  это сияющий в небе крест,
Крест-накрест разрез,

И небеса по разрезу расползаются в стороны, и открывают нам свет,
И это дорога свободы, нас отпустил Мицраим, и смерти нет!» -

Так он поет, и с вышины, исполненной темноты,
Ниспосылают  свою благодать мессершмитов кресты,
Рваным  целуют свинцом,  в  букеты сбирают  алые  восходящие  из плоти цветы.

24.01.2011



20 октября 1943 года:
закрытие последнего сезона
еврейского театра в вильнюсском гетто


когда подымается ветер
мы видим
волю листвы бессловесной
(волящие к воле — улетели в волю
заблаговременно
вычти их из мира:
мир – воля = представление)
вот что остаётся: представление
средневерхнечеловеческий
театр
грим глицерин заученный текст но
крашеный картон вполне отворяет вены
и о двунитку кулисы
голову размозжить как о стену гетто
(перебери гербарий
в фойе фото: травести трагик благородный
отец
шести миллионов детей)
багровым клёном мохиндовидом
опадать падать
на пандус
46(руки за голову выходи
на поклон
рукоплещут зрители в чёрном)
— это мы волящие к Богу
спиной к ветру —
листья
летящие жгучим осенним дымом
(дворник метёт)
(жизнь! что жизнь: это бутафорское злато
брали мы взаймы у испуганных египетских женщин
мы возвращаем реквизит
больше не нужно
спектакль «Шмот» сыгран и снят с репертуара
режиссёр доволен)
никого не оставим в ветвях сучьях
октября
на этом берегу: наш моисей
суфлёр гугнивый
перейдёт с нами огненную реку
Паняряй
и вступит в зрительный зал
и мы — из пламени в свет
прямиком: нас больше
нет
а на нет — и Суда нет

2008

КАМЕННОЕ МОРЕ

мощёный глухой тупик
однозначное солнце
в лёгких от бега черно
твой неподвижный
полдень: навстречу –
стайка мальчишек
чётко распределились
двое по бокам
двое зашли в тыл
старший всё ближе
длинно выцыкнул
в пыль под ноги

горячие прокалённые
босым облупленным жаром
века этого века
белые глаза
украдкой взгляд-пробрыск:
по сторонам-на тебя

в руке - камень
облый белый
сейчас сейчас 
на нём напишут 
твоё новое имя

подбрасывает – в ладонь
вновь ловит туго
точно садко:

шшшш
лёп
шшшш
лёп

о Мицраим
проклятая родина
о эти  песни
безжалостного детства
эти дразнилки
переходящие в считалки:
«так! каждый первый- - «

(народ твой  всё исходит и исходит
в нерасступающееся море)

2.03.2010г.


КАННАРЕДЖО


Как тебя любят,  Венеция,
Мать открыток!

И еще – мать Каннареджо.

Любят тебя, размокшую каменную баранку, русские,
Польские,
Румынские,
Ну в общем, все.
Какие есть.

Способные написать 
Спустя семьдесят лет
Сочинение на тему:
«Как я провёл гетто».

Правда, уже не особо способные (таковы
Защитные  свойства матки-мнемозины,
Старающейся – вопя, причитая, юля, юзя,
Выворачиваясь всем женским наизнанку под дулами шмайсеров - сделать что может)
Вспомнить как следует.

23.11.2016


МАЛЬЧИКИ НАД МЕСТЕЧКОМ

Война, мамеле неродна.
Над местечком в небе – черно:
Взрослых превратили в дым.
Вглядись  внимательно,
Козырьком, наблюдатель,  ко лбу
Приложи ладонь: видишь сквозь дым? –  это
 Сто воробьев весенних
В синее небо, черноты  поверх, уходят,
Звонко щебечут:

Хотш мир зайнен
Юнг унд клейн,
Ви ди хелдн
Дарф мен гейн!

Вон, видишь,
Оглянулся на нас  последний – так и
Не ставший мужчиной -
Курчавые перья, кепчонка набок,
Внимательный, мудрый, удивленный карий 
Взгляд одним боком, по-птичьи,
Тонкий горбатый желтый клювик,
Кадык вверх-вниз по горлу
(Единственно неизгладимый,
Как утверждал один спец
По пубертатной орнитологии,
Мужской признак).

26.02.2009


МИГДАЛЬ

                                     Л.Г.


что там плоть! палёные свиные лытки
убытки  разочарования сплошные недостатки

а вот если душа зацепится, за петельку крючочек –
ну и труба дело завихрило пропал человечек

тут и впрямь что гавот Люлли что Ныне отпущаеши
как ни сыграй всё смахивает на фрейлехс 

8/8 = 3/8 + 3/8+ 2/8
карагод ли тебе. рейдл, семь ли сорок

и только одно отрезвление: чтобы пришёл Дух
разменял сотку перечёл бы Двух – на Трёх

3.05.2009.



КОЛЫБЕЛЬНАЯ

-Спи, моя доченька, спи…

-А мы завтра пойдем домой?

-Да.
Видишь , вон там, над водой – звезда?
И еще, и еще…Завтра пойдем туда.
Только надо поспать.

Вон та звезда, весело так  плывет –
На ней царь Давид живет,
На гуслях играет,
Хлебом и вином  всех-всех угощает.

А вон там,
На той звезде – дедушка наш Адам,
Между лилий  пасет овечек.

-И львов?

-И львов.
А бабушка Хава пряжу прядёт,
Веретенце звенит-зовёт:
«Спи, глазок,
Спи, другой…»

А вон – братик твой.
На серебряных качелях – туда-сюда,
Туда-сюда:
ой-
вэй…
ой-
вэй…


-Папа, а эти люди …они все еще тут?

-Ох…нет, их нет.

-А они не придут?
Они не будут больше кричать?
Они не будут больше стрелять?
Они отдадут нам маму и Осю?

-Да, рыбонька, да…Ну, - ныряй в это озеро.
Озеро глубоко,
До утра далеко…
Спи, ничего не бойся.

-Папа….а кто там
Маминым голосом
Так плачет над всеми, над всеми, , так поёт в камышах?

-Спи. Это 
Птичка Руах:
летела- летела,
на головушку села.

02.07.2010

ЕВРЕЙСКАЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ

Принцип Шиндлера:
не говорить лишнего.
Никому.
И сие было и есть спасительно
воистину
для всякого еврея.
Принцип Мандельштама:
говорить всё, и лишнее.
Всем.
И сие было и есть губительно
воистину
для всякого еврея.
Во истину
войдем мы, в эту льдяно пламенеющую воду,
в ее глубину,
по лядвея, затем по пояс, 
по горло, по дыханье, 
по весь смысл, по всю веру.
И там, во истине, в самой её глубине, 
в невообразимой высоте,
мы увидим с тобой воочью,
как спасение и гибель
превращаются во что-то другое,
настоящее, - как ночной бессмысленный, такой,
казалось бы,
убедительный, дальше некуда,
заполняющий, как газ, по законам падшей физики,
весь предоставленный ему
объём сна , кошмар
претворяется в утро.
Потрогай Его: жив
Бог наш. И жива - хочет она того или нет -
душа наша.
2012

ЙОНА

Да и мало ли что там было -
во чреве.
Это было вчера и неправда.
А сегодня вот он я - свободен! -
И эта страна предо мною - страна 
Моих возможностей.
(Только разве что вспомню, как там в этом синодальном переводе...
"растение".
Хха, шоб я так жил! "растение"!...)
Ну что Ты так смотришь, Б-же.
Ну куда-то уже отведи Свои глаза.
Ну хватит уже, а,
хватит?

26.10.2015

***
Не возражу Тебе и ни гугу.
Сразу в Таршиш сбегу.

На гребне бури скорлупка запляшет -
А я в трюм, и спаше ту и храпляше.

Накроет море медный Твой таз -
Ну, а я высплюсь хоть раз.

Потом давай, доказывай мне,
Что всё это я не видел во сне, -

Солнце, смоковницу, Ниневию.
И не начинай про жестокую выю:

Чья родовинка в моем теле?
Чья живинка в моем деле?

Чья бы рыба "из глубины воззвах" мычала -
Твоя бы, Господь мой и Бог мой, молчала.

19.03.2018

* * * * * * * *

Пророчество – опасная болезнь –
Воздушно-капельным путем передается
И через слух:  поближе подойди,
Вдохни его пылающих словес –
И заразишься насмерть, и навек
Себя утратишь!..

Когда  пылающий  патруль многоочитый
Рассыпался и город оцепил,
И порт блокировал,  – как был самоотвержен,
Сообразителен как был  и осторожен
Тот, кто , дрожа, тайком, из-под полы,
За треть цены всего и не торгуясь,
В обход  сурового указа коменданта,
Билет в Таршиш  пророку Йоне продал,
Как сострадателен, брезглив и   боязлив.

07.02.2012



БРУНО ШУЛЬЦ


Солнце за окном – рыжая лилита,
Смеясь, имена трех ангелов сожрала.
А я-то ребенок, а я не испугаюсь,
Отец ! я ее нарисую,
Заклятие: карандаш, бумага.
На металлической ветке за окном тоскует, просит плоти
Стимфалийская птица весна
Сорок второго года.


Знаешь, отец, ведь если Бог – и в самом деле
Раввин из Дрогобыча, то мы пропали !
Но если Он – простоБ-г,
С кровоточащей мясной пустотой «о» (словно
Вырвали, плотно скрюченными пальцами уцепившись,
Восемь страниц с рисунками из самой середины
Плотной, пряной, трепещущей, как влажная роза,
Книги) – то
Ничего, может, еще оживем.

28. 06. 2007г.

***

эх человек! являясь в человечестве
ни жить ты в нём, ни просто устоять:
бабах на улице дрогобычского гетто! -
то бруно шульц всего-то вышел погулять

ддррррарах! - завеса храма рвётся надвое
и молотком во гвоздь хлобысть хлобысть:
то Слово горнее предвечное
плоть бысть

26.06.2017


Хасидим


— Услыши мя, Б-же!
— И ты Меня т-же.

2013



       БАТ  КОЛЬ

1

В  блуде  застукана,  дрожа,  стояла  рядом –
Ты  помнишь  –  как  слеза  на  волоске?
Как,  наклонясь,  чтоб  не  встречаться  взглядом,
Черту  оседлости  чертил  Я  на  песке?

Довольно  для  камней  была  ты  целью!
Зовёт  тебя  Жених  безумных  дев,
Сгоревших  лёгкою  соломенной  метелью
В  любви  Моей,  пылающей,  как гнев.


2

Зной  кончится.   Звезда  над  садом  встанет.
Прохладой  вечера умоется  Сион.
Раба  Работодатель  не  обманет,
И  в  книге  притч   последний  лист  прочтён.

Приди,  прими  из длани  прободенной
Вино  прозрачное,   пшеницу  и  елей
Ты,  часа  первого  работник  изнуренный,
И  старший  брат,  и  верный фарисей.
 

14. 04. 2007г.















 


























 
blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah