RSS / ВСЕ

|  Новый автор - Елена Зейферт
|  Новый автор - Евгений Матвеев
|  Новый автор - Андрей Дмитриев
|  Новый автор - Михаил Бордуновский
|  Новый автор - Юлия Горбунова
|  Новый автор - Кира Пешкова
|  Новый автор - Егор Давыдов
|  Новый автор - Саша Круглов
|  Новый автор - Сергей Мельников
|  Новый автор - Лотта Заславская
РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВ

Илья Дацкевич

ДВА РАЗЛИЧНЫХ ПОНИМАНИЯ ВРЕМЕНИ

19-05-2019 : редактор - Женя Риц





Содержание:
  • Вводная часть: Что такое время и что есть бытие?
  • Пункт 1. Атемпоральность, идеальность и неизменность бытия
  • Пункт 2. Онтологическая невозможность времени
  • Пункт 3. Имматериальность самосознания
  • Пункт 4. Абсолютность мысли
  • Заключение


Вводная часть: Что такое время и что есть бытие?
Знает ли субъект («я») о том, что такое время? Откуда и посредством чего к нему приходит осознание времени? И как возможно само это понятие? Если подходить к данной проблеме позиции детерминизма, то понятие времени, подобно любому мировоззренческому концепту, обозначает нечто логически верное и онтологически возможное. Детерминизм требует здесь конъюнкции между логикой и онтологией, поэтому значимую роль в данном определении выполняет соединение союзом “и”.
Но тут возникает казус: отнести время к онтологической действительности и закрепить его за ней возможно только при условии дискретности последней. Иначе, при абсолютности и континуальности бытия, время окажется совсем недействительным, ирреальным. Оно окажется просопоном – онтологически невозможным понятием.
Однако, раз мыслью мыслится условная протяжённость между моментами A и B (часами, минутами, секундами), а в действительности себя самой мысль уж точно уверена, то допускается другой вывод. Время, каким оно предстаёт мышлению, есть нечто им произведённое, его порождение, но не настолько онтологически истинное, как сама эта мысль.
Последняя с большей вероятностью обладает статусом бытия, следовательно, необходимо говорить о двух различных измерениях времени: темпоральном и онтологическом. В одном оно линейно, в другом – неизменно и постоянно, как момент абсолютной вечности.
Из всего этого должно следовать, что линейность времени можно определить как небытийное и профанирующее, десакральное состояние бытия, какое, по факту, является всего лишь искажением бытия. Неизменное время, напротив, есть подлинное состояние бытия. Неискажённое выражение истинного бытия мысль находит в себе самой, когда она, обращаясь к себе, создаёт Музыку – прекрасную и величественную «мелодию сфер» (по выражению Аристотеля).
Если суммировать сказанное, то неизбежно приходится признать концепцию  отражения, базовую в гносеологии платонизма. Согласно данной концепции весь мир явлен в иллюзии. Он подобен плохой копии прекрасного оригинала, которым оказывается Идея (Ιδεα) бытия – само бытие. Для него нет времени, поскольку время лишь мыслится им. Мыслится в градации образов (эйдосов). И потому как есть образы более прекрасные, истинные, то за ними, по всем правилам детерминизма, следуют более и более ложные. Время движется в обратную сторону. Точнее, его нет. И не существует сторон. Просто каждая ипостась мысли, пологая себя в отношении к мыслимому, является самой же мыслью, множественные ипостаси которой отличны не сущностно, а именно качественно. Нет дискретности закрытых монад, ибо мышление только одно, и оно есть континуальное самобытие.
Итак, в мышлении имеется время линейное. Но всего лишь как проекция. В бытийной действительности имеется вечность, явленная в идеалистической ретроспекции мысли, ибо та сознаёт себя вне времени и пространств.       
      
Пункт 1. Атемпоральность, идеальность и неизменность бытия
Вечность имманентно присутствует в мышлении – в чисто контемплативной, умозрительной деятельности мысли. Поэтому имеется возможность увидеть самой этой мыслью все моменты линейного времени сразу. Так, как если бы их и не разделяла изменяемая во времени материя. Мысль охватывает весь горизонт событий в одном моменте, утверждая свою действительность.
Но здесь неизбежна иерархия, поскольку в эпохах мысль находит далеко не равные друг другу выражения, каждое из которых хуже предыдущего. Время, если его понимать так, предстаёт мысленному взору подобным инволюции, а любое другое отражение бытия, отрицая предшествующее, оказывается ещё хуже. Имея возможность созерцать эту градацию, мысль даёт качественные оценки тому, что в большей или меньшей степени соответствует ей самой.
Так эпоха богов сменяется эпохой героев; последнюю заменяет эпоха людей. И нет ничего предосудительного в том, чтобы считать времена Эсхила и его последователей прекраснее времён упадка Рима. Мир всегда был в фантазии мысли, он порождён ею в самой себе. Потому нет ничего наивнее концепции прогресса, которая могла неизбежно появиться при максимальном отдалении от истинного бытия. Это с необходимостью следует из того факта, что лишь одна единственная Ιδεα является бытием.
Но «слабеют» не только эпохи. Мельчают мыслители, сужается спектр всех осмысляемых ими проблем. От гностицизма до проблемы суицида протекает инволюция философии, которая почти заканчивается на бесплодной попытке опровергнуть гипотетическую возможность всепознания. У истоков любого знания лежит абсолютное, сверхчувственное  познание бытия, и основанная на нём философия исходит из факта, что существует абсолютная «Истина, о которой нельзя молчать и сознательное искажение которой есть гибель и падение человека. Философ есть голос, орудие или медиум Истины; он не выдумывает, а передаёт в разумной форме данное ему откровение. Истина не может <пребывать> в тёмном виде; не может быть откровения, стоящего в противоречии с разумом, ибо то, что открывается, есть сама божественная разумность» [1, с. 57]. Она есть само бытие.
Следовательно, всегда должен иметься просвет бытия. То, что в этой линии регресса предстаёт как начало, исток мысли. И ближе других к нему стоит фигура античного мудреца Платона.
Собственно, именно Платон является философом в исконном смысле. Тем, кто мыслесозерцает бытие, стоя спиной к теням пещеры. Он всецело занят лишь контемплативной деятельностью, обладает великим интеллигибельным знанием. В силу того, что он способен преподать дианойоэтику, ему более, чем кому-либо позволено судить о политике, эстетике, риторике и вечности единой, самотождественной Жизни. Вместе с иными мыслителями, он являет собой современника, т.к. для сакрального состояния нет линейного истечения времени; оно вечно и постоянно. Являет собой одну и ту же мысль в лучших и худших формах. Неистинное, внутренне отношение к мышлению приводит к тому, что оно понимается как природа, а истинное – к тому, что в нём видят саму мысль. И так же обстоит с пониманием истории, поскольку точно такое же «неистинное отношение к истории опрокидывает человека в ничтожность природного события, истинное погружает в вечность духа» [2, с. 38].        
Мышление есть мышление. «Выйдя на этот уровень, мы достигнем, быть может, состояния несказанного единства, в котором мистериально сольёмся с абсолютной простотой» [3, с. 31]. Правда, встречаются мыслители, «которые сомневаются в значительности и силе самого мышления» [4, с. 86]. Хотя это в корне неверно, подобное обстоятельство объяснимо: они менее философы, чем тот же Платон, т.к. менее любят мудрость, не доверяют ей. Поэтому они – тень времени. Напротив, Платон всегда со-временен бытию, поскольку он стоит вне времени. Именно у него можно научиться тому, что философия – деятельность сугубо интеллектуальная, интеллигибельная и потому благая и высшая. Она есть постоянный анамнезис, возвращение в бытие, потому как «размышление человека, любящего мудрость, способно окрыляться, <реять>, при памяти такой человек всегда пребывает по возможности при том, будучи при чём божество оказывается божественным» [5, с. 59].
Стоит, однако, учесть, что атемпоральность присуща не только философии, а так же, помимо неё, искусствам. Во-первых, как ни парадоксально, музыке.
Музыка в высшей степени идеальна, отвлечена от эмпирического восприятия и основана только на передаче вселенской гармонии бытия. Она онтически детерминирована, подчинена закону гармонии, поэтому лишена условности и эфемерности чувственного мира. Модель, по которой строится мелодика лада (например, дорического), не обретается в природе. В большей степени сама природа, создаваемая в беспамятстве мысли, копирует данную модель, что очень заметно по ритму бьющихся волн, шелесту листьев или шуму дождя. И раскат грома подражает горнам валькирий, и тихая песнь соловья повторяет свирель Пана. Идеальное (мыслимое) предшествует «реальному» во всей его материальности, а искусство музыки прекрасно иллюстрирует это.  
Другим искусством, менее идеальным, потому не столь милым философии, но тоже стоящим вне времен, следует считать мастерство художника. Работа его грязна, ощутимо материальна. Но и она может быть обращена к вечности, если художник пользуется языком музыки. «В музыкальном изображении синее подобно звуку флейты, тёмно-синее – виолончели. Всё углубляясь и углубляясь, оно уподобляется удивительным звукам контрабаса. В глубокой торжественной форме звук синего равен звуку глубокого органа» [6, с. 142].
Так рисуется музыка. Цветовая передача звучания инструментов, разумеется, не связанна напрямую с их индивидуальными свойствами. Смычковый или струнный инструмент можно по-разному настроить, поэтому в восприятии художника каждый из них способен менять оттенки своего звучания. Но суть остаётся той же: барабанная дробь не звучит в мечтательно голубых тонах, а тихий и печальный голос арфы несовсем созвучен зияющему гроту пещеры. «Чёрное есть нечто погасшее, как сожженный костёр, нечто бездвижное, как труп. <…> Внешне чёрное – самая беззвучная краска, на которой поэтому всякая другая краска, как бы не был слаб её звук, звучит и определённее, и сильнее. Не так, как на белом, на котором почти все краски мутятся в звуке» [6, с. 146]. Белое символизирует тот самый Свет бытия, в каком сливается в гармонической абсолютности вечного начала всё, что от него отпало в иную сторону. Однако тьма, мрак и предельная чернота не выступают в исконных состояниях, поскольку не обладают таковыми. В действительности имеется только Свет, и он просвечивает из глубины тёмно-синего, звучит в лёгкости голубого, устраняет любую тьму в ярко-белом. Художник видит всё это, т.к. смотрит не глазами, а тем, ослабление чего формирует не-художника.
Духовная миопия, самоослепление мысли, мыслящей худшее как своё иное, меньшее и самое малое воплощение, как свой minimum – такова иллюзия не-бытия и всего иллюзорно небытийного, хтонического, материального. Тьма – это лишь иная, анти-бытийная сторона света; материя – производное мысли. Идеальное произведение, находясь всегда по ту сторону материи, отражается на поверхности самосознания. Всегда и неизменно «существует возможность войти в произведение, обретя в нём активность» [7, с. 116].          
Если следовать за этими ориентирами, то удаётся нарисовать звук, передать цветовой композицией музыкальную. Точка и линия на плоскости обретают тогда истинную глубину, не будучи привязанными к физическому времени и его пространству. (Такой язык в живописи принято называть «абстрактным», что не является правильной его характеристикой. «Абстрактная живопись» содержательно конкретна, ибо она свободна от условности пространственно-временных отношений. Это делает её живее, правильнее, прекраснее. Она не привязана к анатомической точности, ко всему временному, но свободна как искусство музыки. Здесь «краска – это клавиша, а глаз – молоточек, мысль – рояль, со многими струнами, а художник, подобен руке, приводящей ту или иную струну в целесообразное колебание»). Любая «гармония красок может быть воздвигаема исключительно на принципе целесообразно достигаемых колебаний» [6, с. 198]. Иначе она бессмысленна и невозможна.
Музыка учит художника истинно позитивному мышлению, энтузиазму. «Для овладения всяким изобразительным искусством, пусть даже оно призвано отображать серьёзные или печальные предметы, необходим живой и бодрый дух» [8, с. 45]. Нет никакого смысла в изображении, полностью идентичным с оригиналом, когда сам оригинал ужасен и являет собой худшее воплощение возможного. В этом случае, как справедливо замечает всё тот же Платон, нет эстетической ценности оригинала, поскольку этот последний сам есть плохая копия прекрасного – эйдоса, прообраза (или, точнее, первообраза) вещи.      
Простое копирование природы, её немого молчания имеет качественно иной, в наилучшем случае, вспомогательный эффект. «Здесь, например, ощущаешь стремление к покою, к тихой, чистой радости духа» [9, с. 31]. Это человек создаёт природу, а не наоборот, как представляется в неверной перспективе, потому мысль свободно парит над её бездной, не опасаясь противления какой бы то ни было иной, иносущностной силы.
Для освободившейся мысли существует только она и нет никакой антитезы в лице материи, физического закона, термодинамики или молекулярного мира; она ощущает магнетизм природы, будучи производящей его силой, им самим и тем, что в самозабвении определяет как природу. Поэтому художник стоит высоко над природой; её преодолевает и устраняет музыкант (композитор), а в лице философа эта мысль уже полностью имманентна вечности. Отрицание  себя есть, соответственно, единственный её путь назад, вглубь платоновской пещеры, в не-бытие. Такой переход от онтической ясности в меональность есть лишь потому, что мысль мыслит себе линейную перспективу времени, в которую вплетены представления о конечном, иссякаемом и земном. Мысль мыслит себя и как «смерть», прекращая быть для себя вечною и блаженною Жизнью. Её анабасис сменяется катабасисом, и она становится материальной «реальностью» видимого мира. (Простая реверсия, мгновенно предпринятая мышлением, позволяет увидеть это в иной, правильной перспективе: мысль мыслит весь материальный мир, который, следовательно, не действителен и не может не быть ею устранимым). В таком понимании мышления мыслимое равно мыслящему, потому субъект (S) равен и тождественен с объектом (O). В итоге имеется схема:
 
бытие = A, где A (абсолют)

SO.

Из неё видна онтологическая невозможность линейного времени и дробного, дискретного и конечного пространства. Следовательно, есть только вечный момент бытия, который явлен себе подобно абсолютному самоозарению
          
Пункт 2. Онтологическая невозможность времени
«Есть лишь свет, и он не мёртв, а живёт, и сами мы суть этот вечный свет» – пишет Фихте, отстраняя мертвенность материального (эмпирического) мира. «Тот мир остаётся в смерти, этот – проникает в жизнь» [10, с. 82]. Ибо жизнь по И.Г. Фихте есть благая, вечная Жизнь. «В сознании божественная жизнь необратимо превращается в неподвижный мир» [11, с. 58]. Она являет собой бытие абсолюта и принципиально неизменно, вечно. Здесь отрицается любой прогресс, потому что он есть изменение в линейной перспективе времени, но в вечности существует лишь она сама, имеется непреходящее, никуда и ни во что не переходящее наличие мысли. И подобная её наличность, будучи самой собою познанной, есть идеальность, бытие Ιδεα. «Бытие в себе, разумеется, едино и есть единое божественное бытие, и только это подлинно реально во всяком существовании и остаётся таковым навеки» [11, с. 59].
Сказанное философом нужно понимать следующим образом: «сознание, или мы сами, есть само божественное существование и абсолютно едино с ним. В этом-то бытии оно схватывает себя и тем самым становится сознанием, а его собственное или подлинное божественное бытие становится для него миром» [11, с. 57]. Иными словами, для божественного бытия нет ничего, кроме него самого, но именно в силу этой причины, являясь абсолютно свободным, оно полагает себя и в-себе производит (полагает) свое иное: материю, мир вещей.
Антиномичность проявляется также во времени, потому что время обладает вещностью. Этим оно противоположно вечности, враждебно ей.
Однако вещность не может одолеть вечность, т.к. является производной, а не первичной ипостасью бытия. Весь материально-вещный мир скрадывается в мысли, устраняется ею, если мысль видит лишь самоё себя.
Отсюда следует, что у блаженной Жизни нет темпорального измерения, а то, в чём видится движение времени, есть, по принципу от обратного, не благое, но страстное (в исконном семантическом значении данного слова). Это мир иллюзий, фикций рассудка, от которых необходимо избавиться, дабы прийти обратно к свету, к ясному знанию бытия. «Знание возвышается над самим собою и над этим миром; и лишь тут, по ту сторону мира, есть оно знание». [12, с. 101]. Ибо мир, «т.е. сфера количествуемости, царство изменчивого, – отнюдь не есть абсолютно» [12, с. 100]. Он пребывает во времени и поэтому он не имманентен бытию. «Мир изменчивого совсем не существует; он есть чистое ничто» (небытийное), т.е. не-бытие.  
Но ничего не может быть; оно – лишь вторичное, этимологически сращенное с бытием понятие, «”что” + “не”». Поэтому правильно утверждать обратное: меональность (введенная в ткань философии платонизмом) возможна только в качестве самой мыслью созданной антитезы. Антиномическая пара «мир / бытие» существует потому, что есть тождественное с мышлением бытие, но не существует что-либо ещё, способное ограничить его действительность.
Мир, следовательно, не есть, не дан, а задан. Но задан он свободной мыслью и остаётся таковым, потому что есть эта мысль. Возможное в темпоральном измерении бытия представляет собой ряд последовательных ухудшений, то, чем, согласно платонической концепции бытия, является эманация. Но бытие как оно есть, в его подлинном, онтическом измерении недвижимо и вечно; оно остаётся одним и тем же – самой мыслью, Ιδεα. И поэтому эсхатическое, предельное, конечное бытие есть бытие ложное. Проще говоря, его нет, и его не может быть, согласно рассматриваемой концепции.

Пункт 3. Имматериальность самосознания
Идеальность бытия можно только мыслить; в противном случае она не была бы идеальностью, но оставалась всё той же эмпирической «реальностью» тел и ощущений. Но последняя есть иллюзорность и меональность. А это значит, что «основание всего нашего понимания – наше мышление» [10, с. 90]. В нём находится бытие, оно является бытием, действительным в чистом мышлении или в производных от него формах искусства. Так, например, музыка совсем «не касается изображения пространственных форм» [13, с. 100]. Она вся вне какого-либо пространства, поскольку любое мыслимое пространство для неё условно. Музыка абсолютна, в этом состоит её главное отличие от остальных искусств, т.к. по своей специфике она близка к умозрительности философии, свободной от зла визуальности. Для музыки не существует телесного глаза, в котором, согласно Марку Аврелию и Блаженному Августину, находится зло отрицания. Музыкальное искусство апеллирует к наиболее приближенному к подлинной действительности чувству – к слуху. Чувству, обращённому вовне материальной иллюзии и наиболее сообразному действительности мысли.  
Что касается самой контемплативной деятельности мысли, то она с ясностью, которой нет даже у музыки, осознаёт себя единственной действительностью.
Действительной (в исконном, этимологическом значении) остаётся мысль, ибо она созидательно действует; «реальность», напротив, сугубо ирреальна, она является производным, а не производящим. Такой взгляд на неё наиболее телеологичен, потому на его основании можно перейти к дальнейшим, самым значимым и следующим из него выводам, что касаются стихии мысли.
Во-первых, бесполезно отрицать мыль, ибо отрицание содержится в мысли, а то, что в ней действительно имеется, есть идеальность. Неверно посредством мысли утверждать немыслимость бытия или посредством неё же доказывать иррациональность бытия, его негативность либо трансцендентность. Поэтому бытие необходимо имманентно мышлению, абсолютно, идеально, а потому и полностью постижимо в своей атемпоральности.
Во-вторых, хотя можно найти противоречивым тот факт, согласно которому во все предполагаемые эпохи имело место несправедливость, представление о справедливости не покидало сферы интеллектуальной деятельности любого мыслителя (т.е. любого персонифицированного воплощения вечной мысли). Из этого следует, что представление о благе является идеалистическим: оно обращено к тому, чего нет в материальном мире, но что необходимо должно быть, т.к. иначе остаётся невозможным наличие самого мира, выступающего его противоположностью. Иной поход, а именно попытка вывести какое-то представление о справедливости из эволюции несправедливости, есть абсурд в чистом виде. Представление о благе необходимо предшествует не-благу, как положительное отрицательному. Поэтому возможен исключительно ин-волюционный, регрессивный процесс перехода бытия в не-бытие. Но данный процесс осуществим в мышлении, поскольку мысль является единственным действительным бытием. Он есть самоослепление мысли. Впрочем, об этом говорилось и ранее. Единственный ключ к разрешению того противоречия, которое принимает различные формы и каждый раз с новой силой возникает даже в самом элементарном знании, – того противоречия, что смерть – конец, а мысль, между тем, всё-таки должна быть вечной и неразрушимой, как оно следует из принципа Бенедикта Спинозы «чувствуем и воочию убеждаемся, что мы вечны» [14, с. 225]. В вечности «нет никакой реальности, кроме Бога. А здесь даже не непосредственный первообраз и схема реальности, а только схемы схем» [10, с. 147]. Но, с другой стороны, чем должен представляться этот мир мысли, которая его мыслит? Согласно принципу имманентизма не должно наличествовать два бытия, потому не стоит и полагать одно бытие дважды, «созерцающее и созерцаемое должны быть одним» [10, с. 85]. Они и являются одним, будучи непрерывно мыслящим себя мышлением. Идеей.                 

 Пункт 4. Абсолютность мысли
Идеализм конституирует континуальность мышления, подобного бытию или, как в данном случае, тождественного с ним. Мысль проницает всё и сама для себя является всем. В абсолютном, высшем воплощении она есть сплошной, неиссякаемый и нетварный, вечный, безграничный Свет.   
В этом и заключается сакральный, исконный смысл греческого «архэ» (αρχη). То, что привычно называется началом содержит в себе понятие «верха» или «высшей силы». Исток есть, точно также, в той самой онтогносеологической закономерности, в которой он действительно является истоком (в которой он явлен себе действительным, истинным началом), необходимо тождественен с латинским понятием Absolutus. «Высшее», что этимологически совпадает и с «лучшим», и с «максимальным» (от лат. maximum), означает то, что наиболее действительно, а таковым со всей логической необходимостью должно быть идеальное. Ибо «ιδέα» – это, в тривиальном понимании, «прообраз» какого-либо действия, объекта и т.д., а в ряду базовых гносеологических концепций единая Ιδεα – умопостигаемая действительность реальности.
Тогда получается, что эмпирически наличествующая вещь ирреальна, если её наличие предшествует знанию о ней. Но противоположное этому, а именно знание об умозрительной вещи, вполне возможно. Более того, никак нельзя  отрицать данную возможность, поскольку в таком случае вводится знание о невозможности знания, что есть перформативное противоречие. А обратное ему предположение о возможности знания своего незнания (касательно чего-либо вне эмпирического восприятия) есть суждение априорное, хотя именно на его основании выводятся условие и логическая закономерность для всех последующих суждений о знании.       
Из этого видна возможность гипостазированного представления, идеального, внеэмпирического понятия вещи, а значит и интеллигибельного постижения.
Однако из данного пункта логически вытекает и сама концепция идеализма, миновать которую мысль уже не в состоянии. Ибо если допустить, что нечто существует вне самого мышления, а мышление производно от эмпиризма, то это нечто, существующее независимо от мысли, подчиняет себе мысль и не даёт ей познать себя, оставаясь для неё недоступным. Вследствие этого есть раскол в постигаемом бытии. Его расщепление на нечто, например, объект и предикат, постигаемые в мышлении и на чужую, иррациональную волю. Но такая дистинкция онтологически неверна.
Что есть эта воля? Какова её роль в бытии? Оба этих вопроса касаются этики. 
Аллегорически подобную фигуру можно назвать «дьяволом» или уподобить её «злому демиургу», поскольку что-либо, называемое «Богом» не есть зло по определению. «Бог», как известно, «благ», в ином случае, индифферентен. Но зло, в силу своего логического определения, является отрицанием добра, блага, красоты и гармонии. Оно вторично, поэтому оно подобно искажению образа (эйдоса) и не может быть абсолютным.   
Однако это искажение напрямую выражено в эмпиризме и в производных от него дискретности материи и самого суждения о материи. Ибо что есть сама по себе материя?  Материя есть логическое ничто, μη ον. Материальный мир  являет собой логическую и онтическую аномалию (просопон). Это есть то, чего онтологически не может быть, т.к. бытие (ον, οντος) и знание (Λογος) в высшей, исконной, подлинной действительности между собой тождественны. Поэтому нет никакой другой самостоятельной сущности мира, диаметрально противоположной бытию, т.е. находящейся с бытием в бинарной оппозиции дуализма. Нет атомарного индивидуума, замкнутого в себе подобно монаде, но полностью иносущностного для мира и другой индивидуальности. Бытие не дискретно, но континуально. Оно цельно, едино и абсолютно. Бытие есть мысль, и поэтому являет себя в мышлении. Следовательно, не должно быть сущностных различений; есть качественные различия воплощений. «Каждый слышит только то, что он понимает» – высказывает сходное предположение Иоганн Вольфганг Гёте; всё то, что есть, находится в мысли…  
Именно поэтому верно второе известное суждение И.В. Гёте, что «сон разума рождает чудовищ». Данную сентенциею необходимо понимать не как всего лишь сциентистское, основанное на эмпиризме отрицание любой метафизики или скептицизм. Ибо смысл здесь прямо противоположный. Это указание на эмпирическую наличность (т.е. «реальность») неких «монстров», «чудовищ» или других индивидуальных искажений в самой мысли, выражаемой в более или, напротив, менее точном эйдосе. Манифестация самой мысли возможна в лучшем воплощении, а именно, в абсолюте, где нет пространтва и времени, а потому исключена множественность, что делает мысль себе тождественной.
Бытие не является хаотичной и дискретной массой, где каждое единичное, атомарное сознание равноценно иному, полностью другому, с его, присущей исключительно ему спецификой. Множество равных друг другу монад – это правило для дискретности. Подлинное бытие, напротив, цельное, полностью охватываемое мыслью. Следовательно, в нём ничего, помимо мысли, и такое обстоятельство делает его самостоятельным, в себе утверждённым.
Ибо любое знание производит себя от абсолютного и надмирового, чистого Знания, тождественного с бытием. Это означает, что проблема гносеологии, в её исконном, неизменном разрешении, остаётся тождественной с онтологией. Дóлжно говорить не об отдельно взятых «онтологии» или «гносеологии» (т.к. подобное их понимание в корне неверно), а только об онтогносеологическом знании, какое и есть знание мысли самой себя. Условная дизъюнкция между бытием и не-бытием мысленно совпадает с этим различием, поскольку бытие есть это Знание, а не-бытие, аналогично любому отрицанию, есть вторичное, производное и неистинное состояние всё той же мысли. Материя, тяжесть и энтропия, действия термодинамики, оптические эффекты – «все эти вещи не действительные, а создания мысли» [15, с. 96]. Это, однако, не отрицает того, что они значимы для мысли, но указывает на абсолютную силу мысли. Ибо «субъект сверх-умного мышления всё содержит в абсолютной единичности в нераспавшимся, без иного, без переноса себя вовне, без самоотчуждения, без самозабвения. Это – абсолютная интеллигенция» [16, с. 153]. Говоря немного иначе, подобное следует назвать абсолютной свободой, т.к. здесь эти модусы совпадают: абсолютное мышление необходимо свободно, иначе бы оно и не могло быть, следовательно, не являлось бытием.                      

Заключение
Бытие изначально абсолютно. Здесь полностью излишним окажется вопрос о том, почему есть именно «бытие», а не «ничто». С точки зрения этимологии «ничто» есть «что» (нечто) + «не». Ту же позицию занимает простая логика: отрицание вторично, отрицаемое необходимо предшествует отрицанию.
Но из-за того, что это бытие абсолютно изначально, оно не может изменяться иначе, кроме как в сторону умаления. То, чем является «смерть», как ничто не-бытия, есть, пожалуй, самое страшное затемнение истинного света бытия. Это его критическое самоотрицание. 
Отсюда – иллюзия движения. Истинное бытие, оставаясь истинным бытием, является идеальным: оно есть бытие Идеи (Ιδεα), которая одна, едина. Лучше Неё не должно быть уже ничего, поэтому любое иное есть то, что хуже; это эйдосы (от др.-греч. ειδος) – образы или, в терминологии Филона, архетипы.
Множественные отражения эйдосов образуют материальную «реальность», что, как было сказано ранее, недействительна  и ирреальна. Подлинное бытие эйдосов дано в умозрительном восприятии – в философии или в искусствах (где они и представлены архетипами, но в специфически узком значении сего термина). Кроме эйдической действительности ничего нет, а сами эйдосы не составляют своей совокупностью никакой дискретности. Эйдос – всего лишь образ, в большей или меньшей степени соответствующий Ιδεα; он не имеет самостоятельного бытия, возможен исключительно в ней, а иерархия эйдосов  уподобима рекурсивно уходящим друг в друга концентрическим кругам. Тот, который более адекватен мысли, более действителен и менее иллюзорен. Так, например, добродетель подвига и героизм более действительны, чем страх смерти, гармония музыки действительнее условного хаоса природы, а Гайдн и Бах действительнее грязи дорог и скрипа карданного вала.
В этом и состоит основной критерий объективности: объективно существует то, что соответствует атемпоральному, идеальному образу (эйдосу), а лишено действительности объекта всё аффективное, материальное, всё, подлежащее исчезновению. Последнее нельзя считать действительным, ибо исчезающее во временном отрезке не принадлежит вечности, следовательно, не относится к бытию и не имеет, по этой причине, онтогносеологической значимости.
То, чем в своей недействительности оно является, определено самой мыслью, поскольку мысль мыслит его как не-идеальные, противоположные ей самой объекты или действия. Но полагать и, соответственно, противополагать что-либо способна лишь она, т.к. нельзя сказать о наличии иного, изначально от неё отличного, другого начала. Есть только она, стало быть, лишь она может противоположить их, противопоставив их себе, помыслив своё иное. Таким иным предстаёт в мышлении меональный мир, т.е. мир не-бытия.          
В меональном своём состоянии мысль силится познать не саму себя, но своё произвольное «другое», анти-мысль. Ею выступает она сама в изменённом виде, т.е. её интропроекция в саму себя, которою выступает линейное время. Так рождаются века и тысячелетия; на смену подвигам приходят тягчайшие преступления, эпохи конца сменяются одна за другой. Но финальный аккорд до сих пор не прозвучал. Мир всё ещё падает, летит в бездну. Именно в этом времени существует прекрасное прошлое, все персонажи которого – Фалес, Платон, Плотин, Ямвлих – трагически отдалены от hic et nunc. И только лишь в этом понимании времени существует «смерть», эсхатическое завершение и конец всей блаженной Жизни, не воспринимаемой в абсолютном единстве – подобно unus mundus, абсолютной мысли.
Та блаженная, самодовлеющая Жизнь, о которой можно прочесть у Фихте, не ждёт кого-либо одного, избранного, подлинно счастливого индивида. Но она и не дана абсолютно всем. Её легко обрести, если обратиться к вечности, ибо её нет в темпоральном измерении бытия. Она являет собой бытие, онтически детерминирована, необходима и желанна в самом диалектическом единстве этих двух мыслимых противоположностей. Поэтому, если всё-таки выйти из меонального мира и подняться к элевсинскому свету бытия, можно увидеть лишь собственный неугасимый Свет. «Ибо существование есть непрестанное бытие (subsistentia est perpetua existentia)» [17, с. 29]. «Разум видит только то, что сам создаёт по собственному плану» [18, с. 85]. Следовательно, «истина то же самое, что бытие» [19, с. 383]. А бытие есть то, что мыслится собой – это абсолютная Идея (по Платону и Гегелю), Ум (согласно Анаксагору), Свет (в терминологии Фихте-старшего). Извечное и постоянное, самостоятельное, самодовлеющее, покоящееся  бытие.
Эта Ιδεα (это бытие, этот Разум) есть нечто единственное, поэтому мышление единственно и абсолютно. Следовательно, в нём нет дискретности, т.е. оно не делится на атомарные единицы (на закрытые монады, как на несоотносимые между собой, полностью чужие друг другу и самостоятельные сущности). Но поскольку мышление или, по-другому, бытие-мышление континуально, им мыслятся градации, а не отдельные, сегментарные сущности. Различия даны в качестве, но не в сущности, ибо субстантивная основа у них одна. Именно в этом случае возможен гнозис, абсолютное всепознание. Необходимо только видеть эту правильную иерархию в градации эйдосов, осознавая красивое и возвышенное наиболее истинным и действительным, а приземленное считая ложным, иллюзорным – как явление не-бытия в бытии мышления.
Исходя из сказанного, можно заключить, что во «Времени X» – в настоящем моменте бытия – не существует времени. Он имеется всегда, присутствует в каждом мгновении линейного времени, поскольку последнее иллюзорно. Это проекция мысли, явление не-бытия в бытии.
Мышление есть атемпоральное, константное метаэмпирическое, атопическое знание-бытие самой мысли. Границы, в коих простирается смерть, это только  кажущаяся «реальность». За нею укрыта извечная беспредельность. «Откуда проистекает идеальная, неограниченная деятельность, долженствующая быть противоположной деятельности реальной и ограниченной?» [20, с. 270]. Этот справедливый, логически продиктованный вопрос невозможно задать кому-либо вне мышления: он адресуется мыслью лишь исключительно себе и, как результат, она обретает подлинное знание себя. Мысль действительна, она не только пребывает в действительности, но и являет её собой; точно так же, как «реальность», имеющая меньшую полноту действия, возможна лишь потому, что её полагает мысль. Положить вне себя мысль ничего не может, поскольку в обратном случае должна иметься изначальная отчуждённость этой мысли от иного и непостижимого начала. Но мысль себя сознаёт адекватной себе самой. Стало быть, она только и может положить нечто обратное себе (μη ον) в себе (в ον или οντος). Вот почему привычное в обиходе выражение «пред-полагать» оказывается этимологически неточным, правильнее будет говорить именно так, как сказано, т.е. сказать, что это «действительная мысль полагает свою реальность»: видимость.
________________________________
Всё вышесказанное согласуется с тринитарной онтологической моделью, где есть переходящие друг в друга Субъект → Интеллект → Объект. В иных вариациях эту последовательность можно представить и так: мыслящее →  мышление → мыслимое. Или подобно другой, но тоже трёхчастной системе: бытие → полагание → не-бытие. Либо, с учётом сказанного в предыдущих пунктах данной работы, её (такую систему) вернее представлять следующим образом: действительность → искажение → иллюзия.
Каждая из предложенных моделей трёхчастна. Но данная тройственность не отрицает континуальность, но является лишь отражением понимания мысли самой себя, которое, разумеется, не имеет какого-либо темпорального и даже пространственного измерения. 
Не об этом ли пишет Гегель в «Феноменологии духа», когда утверждает, что «сущность есть бесконечность как снятостъ всех различий, чистое движение вокруг оси, покой самой бесконечности»? Любая абсолютная рациональная воля (Мировая Идея) в эмпирическом восприятии представлена так, что она трансцендентна сознанию, а в системном мышлении тождественна с ним и  ему имманентна. Она, следовательно, есть бытие, а не что-то потустороннее. Именно в подобном понимании она является всеобщей, т.к. полностью себе тождественна, но представлена не единичной волей индивидуума, а тем, что (подобно самому системному учению) имеет значение для мира и масштабах мира. Это круговое движение в относительном, эмпирическом изображении, т.к. сама по себе действительность бытия-мысли абсолютна, а потому она не имеет каких бы то ни было внешних границ, т.е. того, что должно являться и являлось бы принципиально иным. Бытие-мысль свободна в том смысле, что не должна иметь вне себя какой-либо случайности. Это абсолютная свобода, ибо «свобода как κατ’ εξοχην есть, стало быть, некоторая мысль и только в мысли, которая осуществлена со свободою» [12, с. 180]. В ином случае нет «полной ясности, аподиктической очевидности в отношении всех процессов сознательной деятельности» [21, с. 323]. Вся философия, в конечном итоге, оказывается иррелевантной знанию. Избегая этого, мышление всякий раз возвращается к себе, к идеальному бытию, к всеобщему как таковому. Целью философии является идеальное всеобщее. «При этом философия исходит из возможности постигнуть всеобщее рационально, внеэмпирическим путём» [22, с. 28]. Следовательно, в ней всегда действительно познание абсолютного знания. «Мышление есть по своему подлинному существу некоторое для-себя-бытие (внутренняя жизнь и око) абсолютного знания» [12, с. 33].



















Цитируемая литература:
  1. Ильин И.А. Собрание сочинений в 2-х томах. Т. 1. – М.: Медиум, 1993.
  2. Шпанн О. Философия истории. – СПб.: Санкт-Петербургский университет, 2005. 
  3. Адо П. Плотин или простота взгляда. – М.: Греко-латинский кабинет Ю.А. Шичалина, 1991.
  4. Штайнер Р. Путь к самопознанию человека. Порог духовного мира. – Ер.: Ной, 1991.
  5. Асмус. В.Ф. Платон. – М.: Мысль, 1975.
  6. Кандинский В.В. Избранные труды по теории искусства. В 2-х т. Т. 1. – М.: Гилея, 2008.
  7. Кандинский В.В. Избранные труды по теории искусства. В 2-х т. Т. 2. – М.: Гилея, 2008.
  8. Вакенродер В.Г. Фантазии об искусстве. – М.: Искусство, 1977. 
  9. Зольгер К.В.Ф. Эрвин. Четыре диалога о прекрасном и об искусстве. – М.: Искусство, 1978.
  10.  Фихте И.Г. Произведения 1806-07 гг. – СПб.: РХГА, 2015.
  11.  Фихте И.Г. Наставление к блаженной жизни. – М.: Канон, 1997.
  12.  Фихте И.Г. Наукоучение 1801-го года. – М.: Логос; Прогресс, 2000.
  13.  Белый А. Символизм как миропонимание. – М.: Республика, 1994.
  14.  Шопенгауэр А. Сборник произведений. – М.: Попурри, 1999.
  15.  Спиноза Б. О Боге, человеке и его счастье. – Харьков: Фолио, 2013.
  16.  Лосев А.Ф. Философия имени. – М.: Академический Проект, 2009.
  17.  Сведенборг Э. О небесах, о мире духов и об аде. – М.: Мировое древо, 1993.
  18.  Кант И. Сочинения в 6-ти томах. Т. 1. – М.: Мысль, 1963-66.
  19.  Декарт Р. Избранные произведения. – М.: Госполитиздат, 1950.
  20.  Фихте И.Г. Философские произведения. – М.: Академический Проект; Гаудеамус, 2013.
  21.  Бессонов Б.Н. История и философия науки. Учеб. пособие. – М.: Высшее образование, 2009.
  22. Лебедев С.А. Философия науки. Учеб. пособие для магистров. – М.: Юрайт, 2013. 
blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah