RSS / ВСЕ

|  Новый автор - Лиза Неклесса
|  Новый автор - Александр Самойлов
|  Новый автор - Римма Аглиуллина
|  Новый автор - Ангелина Сабитова
|  Новый автор - Олег Копылов
|  Новый автор - Лена Малорик
|  На страницу поиска добавлен поиск Яндекса.
|  Новый автор - Константин Матросов
|  Новый автор - Ян Любимов
|  Возможность комментирования убрана ввиду невостребованности.
СООБЩЕСТВО ПОЛУТОНА
СПИСОК АВТОРОВ

Сергей Круглов

ПРО О. ФИЛОФИЛА

20-06-2018







Однажды к о. Филофилу пришел совопросник века сего. И стал спрашивать : "А как вы, батюшка, относитесь вот к этим персонажам - священник украл у прихожан миллиард и благоденствует? архиерей растлил епархию и получил повышение? священник стал педофил и срок получил?..."

На это о.Филофил сказал, подумав: "Ну...есть заповедь: люби их как душу, тряси как грушу. А вы - как бы посоветовали поступить?"

Тут соворосник вдохновился и произнес речь на столько часов, что о. Филофил махнул рукой, взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал "ВЖЖЖУХ!" и стал жить по-старому, как мать поставила.

 

О. Филофил проснулся посреде ночи: ему приснилось, что в тот момент когда он, вздев руки, возглашал на литургии "Твоя от Твоих", зазвенел звоночек в дверь.

Приснилось?...нет, точно звенел.
Противненький, велосипедненький.
Не зазвенел, а забрынчал
(Как водка "Брынцалов", если кто помнит).
Как в раннем детстве школьном: идешь по скверу, а там - клубятся; надеешься, что тебя не заметят, а они - раз и заметили, и почти ласково, повелительно : "Э, очки! Сюда иди!..."


О.Филофил потно поворочался, помычал мятым лицом в холлофайберную подушку, оторвался от нея, встал. Подобрёл к входной двери квартиры.

-Кто там?

- Открой.

-Ага, щас... вы кто?

-Мы души покупаем.

-Вы офигели!...я ж священник.

- Твоя что, дороже? Открой, договоримся.

"---И что вот им сказать?! ---- Придите утром, как все люди? ---Ошиблись дверью? как же, не ошиблись они.... --- Полицию вызову? какое там! там - такое инферно... разорвут полицию, коридоры изукрасят кишками.... ----"

И тут о. Филофил вспомнил, что души-то у него нет!

Что собственной ея он не имеет - а всю полагает во Христе.


-Э!!! - облегченно крикнул он сквозь дверь в пустоту лестничной клетки. - Я перепродал, правда! Нету у меня! Если что - ко Христу вопросы! Без обид, чуваки!

...Тут о. Филофил окончательно проснулся.

- "Господипомилуймя" - подумал он.

Пошел навел стакан коктейля: корвалол+валериана+пустырник+боярышник, в живой воде, в хрустале.
Выпил.
Взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал "ВЖЖЖУХ"! и пошел спать по-старому, как мать поставила.
 


О. Филофил любил книги Толкина и фильмы Джексона, причем первым скромно гордился, второго же - стремался.

Вот в тонком сне снится ему: словно бы он - Бильбо, а перед ним -все эти гномы, уговаривают его пойти туда и обратно; и седобрадый Гэндальф (про которого , кстати, сам Гоблин сказал, что - ЗиЗиТоп), сдвинув волшебную бейсболку набок, начинает против него шаманский баттл, читая:

"Выходи из комнаты, бро, соверши ошибку!
Купи пачку " Слънце", брось эту " Шипку"!
За дверью все полно смысла , особенно -- молчанье горя!
Какая спасенному уборная - жми за край моря!"

Очнувшись, о. Филофил подумал, что слишком перечитал текстов своего фб-френда Олега Пащенко (Oleg Paschenko), перевернулся на другой бок, взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал "ВЖЖЖУХ!" и стал спать по-старому, как мать поставила.
 


О.Филофил обладал женою и осьмнадцатью дитьмями, но не настолько был оными обременен, чтоб быть чужду созерцанию Богозданной красоты.

За то однажды было ему попущение: пришла к нему, представившись исповедницей и чадой, бабища облая, огромная, озорная и лаяй, ухватила его за бороду и потащила к ближнему пруду.

Пока вела, пел про себя о. Филофил обреченную старую песню: "Вот поп идет по городу, ведом козой за бороду".
Привела та того к пруду, ткнула в воду и заорала: "“Почерпни воду с одной и другой стороны! Одинакова вода или одна слаще другой?!" – “Одинаково одна другой слаще”, – отвечал бы, пуская пузыри, о. Филофил, да боялся не то чтоб, отвечая, покривить душой, а попросту захлебнуться...

Тогда-то он вовремя очухался и из глубины к Богу воззва.
Воззва, вылез из воды, утерся, откашлялся.. А никого как не было, так и нет; был сон - а стало сение, морок и блазнь. Взошел тогда о. Филофил в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал "ВЖЖЖУХ"! и пошел спать по-старому, как мать поставила.
 

Листая на досуге современные экклезиологические страницы, о. Филофил задался вопросом: "Так сколько же все-таки церквей создал Господь наш Иисус Христос?"

На что могущий хор ему сразу же авторитетно возгласил: "Сто восемнадцать!"
 
О.Филофил не смог вместить такой мысли, а потому, накрыв главу свою мантиею, быстро взошёл в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал "ВЖЖЖУХ"! и решил веровать по-старому, как мать поставила, пока вся эта слякотная стужа не кончится и весна уже не придёт.
 


- Что за имя у тебя такое - "Филофил"? - раздраженно сказал епархиальный секретарь, заполняя анкету. - И в святцах не встречал... Кто у тебя ангел-то хранитель?

-Дед-Мороз, - ответил о.Филофил, взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: "ВЖЖЖУХ!" и, оседлав ёлку, как ракету, по-старому, как мать поставила, взмыл и помчался - к новому.
 

Прихожанки как одна так и расцветали навстречу о.Филофилу, как срединнотундровые розы навстречу краткому комариному лету, когда бежал он по храму на требу с кадилом в руке, другою придерживая полы подрясника.

-Ах батюшка! - восторженно щебетали оне. - Какая ваша была сегодня проповедь, какая проповедь!... Как вы умеете коснуться православного сердца!.. И ведь какие слова находите, чувствуется, что не по книжке, а всё так крафтово, и когда слушаешь - так всё серендипно!...

"Вот так я, вот так...эээ!..." - сам себе серендипно изумлялся о. Филофил.
 
Вечером, потирая руки, взошел наконец он в клеть сердца своего, затворил дверь и с нетерпением открыл гугл, дабы выяснить, что такое есть "серендипно". Первым же делом о. Филофил наткнулся на чтомый некогда в детстве, но потом вытесненный из травмированной памяти сборник арабских сказок, перечел, как Синдбад-мореход сотоварищи поплыл на остров Серендиб, а вместо этого попал в страну мохнатых обезьян, и как и в каких извращенных формах оные обезьяны обходились с путешественниками, и власы, увлажненные хладным потом, зашевелились под скуфиею его; отшвырнул он раскалившийся гугл и некоторое время не мог сглотнуть; потом представил, что же в таком случае может означать "крафтово", в ужасе влез с головой под одеяло, накрепко смежил веки и пытался сказать: "ВЖЖЖУХ!", но вместо этого в голове пылало и пульсировало : "Ох эти бабы!... Наговорят же!...", и вместо того, чтоб спать по-старому, как мать поставила, о.Филофил морочился и вздрагивал до самаго светлаго утра.

 

- Батюшка, а ведь в иордань окунаться нельзя...- озабоченно сказал церковный сторож.

- Как - нельзя? - недоумел о.Филофил.

-А сами посмотрите...

Глянул о.Филофил в иордань - и верно: не вода, а нефть какая-то, чорнобурая, вязкая и смердит, и тамо гади, имже несть числа, помыслы и прилоги малыя с великими. И то сказать - сколько лет окуналось туда в крещенскую ночь местное население, смывая во иордани свои грехи.
Взошел тогда о. Филофил в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал "ВЖЖЖУХ"! , достал старую паяльную лампу и стал ее починять, чтобы очищать людей от грехов по-старому, как мать поставила.
 
 


Длинное навечерие с его тринадцатью паремиями и сугубым постом прошло; сгустилась, прозвенела рубленым льдом, гиками и гуканьями ныряющих, утихла, подёрнулась мгой, а потом дрогнула и просветлела ночь; день Крещения Господня наступил; вот и литургия.

Кому читать Апостола? читай ты, изжелтабурый от седых трудов, обросший трешатым хитином , вековечный церковный сторож.

"Премудрость!" - сказал ему о.Филофил, а сторож ответил, что - Послания к Титу святаго апостола Павла чтение, а тот тому - что вонмем.

"Чадо Тите.." - просипел сторож ; помолчал; прокашлялся; и - на глас нежный напевно продребезжал : "Чадо Тите !..." И замолчал снова; и концентрированная синильная слеза проела сквозь щетину себе русло, уползла ниц, канула в неть, расплылась в белесой синеве наколки, в пяти ея куполах.
 
Когда всё закончилось, о. Филофил шел, думал, что и веселие птиц, и водворение сиринов - всё-то он сегодня повидал; взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал "ВЖЖЖУХ!" и стал спать по-старому, как мать поставила, но и всё же, всё же - немного, но как-то совсем по- новому.
 

Диакон басовито возгласил:
 

- Гооосподи, спаси благочестивыяяяя!
 

Народ в храме истово подпел:
 

- Гооосподи, убей малочестивыяяяя!
 

О.Филофил тяжко вздохнул, поозирался, но взойти в клеть сердца своего, затворить дверь и сказать : "ВЖЖЖУХ!" не было возможности - шла литургия, Христос был тут же, в алтаре, тоже тяжко вздыхал, но стоял на Своем месте по-старому, как Мать поставила.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------


О.Филофил пощелкал в микрофон ногтем, откашлялся и сказал:

"Дорогие друзья!
Фейсбук работает на алгоритмах.
Мой медвежонок Паддингтон - на батарейках.
В Церкви всё работает Духом Святым.
В нашем с вами отечестве всё вековечно работает , увы, через...эээ...удаленнаго помощника.
А наш церковный сторож работает за спасибо.

Широк спектр сей зело!
О чем это говорит?
О том, что главное - работайте!
Потому что движение - это жизнь!
Каковая есть сущая награда сама по себе в самой себе !"

 
В полном молчании (только микрофон еще с полминуты фонил) и под дикими взорами недоумеющаго президиума, о. Филофил покинул градообразующее собрание, взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: "ВЖЖЖУХ!", и стал спать по-старому, как мать поставила.
 
 

Смеркалось.

В дверь клети сердца о.Филофила робко поскреблись.

 

-Батюшка...открой, я знаю, ты здеся...
 

О.Филофил осторожно приотворил дверь, заложенную на цепочку. За дверью стоял понурый вековечный церковный сторож, он же, по недостаточеству кадров, чтец и прочее. О.Филофил снял цепочку, просочился в щель, захлопнул за собой дверь и для верности привалился к ней спиной:
 

- Ну, чего тебе?
 

- Да регентша наша...чтоб ее, простигоспади...
 

- Опять ко мне за поклонами послала?
 

- Ну.
 

- Сколько?
 

- Говорит, пийсят.
 

- И за что на этот раз?
 

- Ну... Я читал пасалтырь... а там эти..." Царие земстии и вси людие, князи и вси судии земстии, юноши и девы, старцы с юнотами", чтоб их, простигоспади...
 

- И чего? Прочитал "старцы с енотами"?
 

- Ну.
 

- Понятно, - о.Филофил вынул из кармана поклоны, отсчитал.
 

- На тебе твои пийсят, да читай уже внимательно!
 

Сторож ушел. Дождавшись, пока он завернет за угол храма, о.Филофил снова приоткрыл дверь, заглянул в клеть, произнес туда громким шепотом: "Вроде ушел...давайте! ", отворил дверь пошире.
 

Из кельи осторожно, стараясь не шуметь, выбрались несколько старцев, на руках у каждого был енот ; один вез енота в украшенной розовыми рюшами кукольной колясочке. Молча и степенно поклонившись о.Филофилу поясным поклоном, старцы построились гуськом и растаяли в темноте.
 

"С енотами!.. Сам ты енот несмысленный!.." - усмехнулся о.Филофил, быстро возвратился в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал : "ВЖЖЖУХ!" и стал приуготовляться спать по-старому, как мать поставила.

 

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------



Благодаря недоведомому промыслу Божию, о.Филофил был не чужд не только горнего, но и дольнего.
Например, в один из дней матушка его и осьмнадцать детей сели на реках вавилонских, зарыдали, обесили на о.Филофила свои органы и сказали, что дома надо делать ремонт. До которого не хотела коснуться душа о.Филофила, вагула, бландула.

Опытно зная, что плетью поста и молитвы не перешибешь обуха послушания, о.Филофил приступил к ремонту, утешая себя расхожими православными поговорками, как-то: "Начать да кончить", "То, что зришь ты сегодня как "сегодня", потщися, и сие же узришь послезавтра как "позавчера", "Если дома нету денег, в афедрон воткните веник", и прочими такими же. Матушка же и осьмнадцать детей стояли близ , внимательно наблюдали за его действиями и с укорою направляли их ("Красы, укоризны вечерней зари...", бормотал о.Филофил строки Набокова, не забывая впрочем и прибавить, что "помяни уже мя, р.Б.Владимир, во царствии твоем").

Наконец, заветный день настал. Половину его о.Филофил посвятил репетиции, выстроив осьмнадцать детей в коридоре и разучив с ними песнопение, на манер старинного циркового туша: "Советский поп умеет делать чудеса!". И дал отмашку.
Пока осьмнадцать детей бодро и яро, подражая их любимому персонажу - мальчику из фильма "Жестяной барабан", маршировали по коридору туда и сюда и вопили разученное, не давая матушке вставить укоризненное замечание, равно же и подойти ближе и пальцами указать на немногочисленные ремонтные огрехи, о.Филофил быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: "ВЖЖЖУХ!" и срубился спать по-старому, как мать поставила.
 


Язи, при и мелкопоместные суды происходили с о.Филофилом повсюду и на всяк день, а при посещении приходской библиотеки - уж непременно.

О.Филофил был поставлен своею пастырскою совестью следить за фондом оной библиотеки, в которую регулярный прилив прихожанских приносов книг, натебебоженамнегожий,  наносил всякого.

Первым делом о.Филофил энергичным шагом шел к куче у порога - там на всесожжение сваливали "еретическое" , и спасал оттуда Новые Заветы издания "Гедеоновых братьев", разных Бердяевых, Райтов с Клеманами и прочее; маленькие бледные испуганные отцы Мень, Афанасьев и Шмеман тянулись к нему из кучи, привставали на измученные цыпочки, плакали распахнутыми своими очами : "Спаси нас из гекатомбы, возьми на ручки !", и о.Филофил бережно брал их на них, под поджатыми, как блеклые губы, косыми взорами присутствующих верных, и относил в безопасное место.

Затем он просматривал кучу, приготовленную к прославлению, и извлекал и оттуда нецыих – чтобы, наоборот, ввергнуть в кучу номер один.

Вот и днесь: только коснулся он зачитанной книжки про старческого отрока Славика Чебаркульского, только аккуратненько и гадливо приподнял сего за шкирку, только прокашлялся, чтобы, - как младая библиотекарша (православные пряди выбились из-под платка, очи светятся как день, вся как молодогвардейка , «и в это мгновение генерал увидел на самой обочине шоссе одинокую стройную девушку в белой кофточке, с длинными черными косами. Все шоссе на громадном протяжении опустело, девушка осталась совершенно одна. С бесстрашным мрачным выражением проводила она глазами этих промчавшихся над нею раскрашенных птиц с черными крестами на распластанных крыльях, летевших так низко, что, казалось, они обдали девушку ветром»…), ревностно и смиренно вскричала:

- Батюшка, благословите! Ну и что, что!

- Что – «что»?...

- Вы сказали то, что «не благословляется»!

- Эээ…так ведь…

- А народ Божий более лучше знает! Он верует!

- Позвольте…

- А времена последние!
И апостасия!
Старцы говорили: всё будет сказано!
А он чтимый!
Чтимый!!
Чтимый!!!

И этим «чтимый» хлестала батюшку, молодо и наотмашь, как Ульяна Громова – какую-нибудь Вырикову.

«Есть тонкие, властительные связи…» - только и бормотал о.Филофил, прежде чем, с охапкой спасенных им нещасных еретиков, быстро взойти в клеть сердца своего, затворить дверь, сказать: «ВЖЖЖУХ!» и перевести дух по-старому, как мать поставила.
 


Когда после исповеди прихожанка, вертя в руках листочек, по которому читала перечень своих грехов, спрашивала: «А с этим , батюшка, что делать?..», о. Филофил советовал обыкновенно что-то вроде : «Сделайте самолетик».
 
Затем быстро всходил в клеть сердца своего, затворял дверь, говорил : «ВЖЖЖУХ!» и отключался по-старому, как мать поставила.
 
 
- Батюшка, что такое – контекстная реклама? – спросила у о.Филофила  молодой пользователь инета  – пожилая прихожанка.

- А это, например, не успел я на вопрос : « Правда, что женщине в критические дни нельзя в храм заходить и к иконам прикладываться?» ответить: «Чушь какая, конечно, можно! Вы же в эти дни крест с себя не снимаете? Ну и вот!», а уж при выходе из храма меня встречает суровая демонстрация мироносиц с транспарантом: «Отстаиваем священное право на женскую нечистоту!» - ответил о.Филофил и, дабы пресечь прю, быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал : «ВЖЖЖУХ!» и притаился по-старому, как мать поставила.


 


- Батюшка, а наложите епитимью, - просила у о.Филофила прихожанка после исповеди.
 

- Ээ…ну зачем вам?.. На вас жизнь и так вон уж сколько всего наложила… - бормотал о.Филофил.
 

- Нет, батюшка! Вы обязаны ! – возвышала глас прихожанка.
 

- Ну что же… Если вы так настаиваете… Сейчас…
 

О.Филофил , краснея, неловко рылся в карманах, наконец находил кусок чудом сохранившейся зачерствевшей прошлогодней епитимьи, сдувал с нее крошки, возлагал на прихожанку и смущенно говорил при этом : «Приношу извинения за предоставленные неудобства».
 

Затем быстро убегал, всходил в клеть сердца своего, затворял дверь, говорил : «ВЖЖЖУХ !» и приходил в себя, по-старому, как мать поставила.
 

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------


Перед сном, для скорейшего усыпновения, о.Филофил всегда читал книгу; не всегда одну и ту же, так как книг имел в доме более, чем вмещала кубатура дома.

Вот и сейчас: протянув руку, он достал книгу; то оказалась "Аврора" Бёме; открыв оную на случайном месте, о.Филофил прочел: "В этом месте, царь Люцифер, надвинь себе шапку на глаза, чтобы тебе этого не видеть: снят будет с тебя небесный венец, нельзя тебе больше царствовать в небе. Теперь еще немного постой спокойно: мы сначала посмотрим на тебя, какая ты безумная дева, и не можешь ли ты еще смыть нечистоту любодеяния своего..."

"Безумная дева. Вот оно как. Ох и крепкий ты старик, Якоб! - подумал о.Филофил. - Совсем как неутомимый старик Баранов! Наварил же ты в комнате бензину..."
 
А вслух сказал  только: "И дуни, и плюни на него", быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: "ВЖЖЖУХ!", и стал спать по-старому, как мать поставила.

 
                                                                  
Памяти И.В.



О. Филофилу приснилось, будто усы и борода у него совсем выпали, а вместо этого выросли чорные длинные курчавые бакенбарды.

И будто имеется у него в руке, придерживаемое ногтями, старинное гусиное перо, и оным пером пишет он какой-то даме в альбом:

"Мне сухарь
Не лезет в харь,
Винегрет
На ум нейдет,
Редькой постною дыша
На тебя, моя душа!"


И будто подымает он глаза на даму - а то не дама, а сам г-н голландский дипломат барон Луи-Якоб-Теодор ван Геккерн де Беверваард, и лицо у него воблое, и еще блесое и мелкопористое, как безкислотная бумага, а глаза светятся как два фонаря крови...

Тут о.Филофил проснулся с  колотящимся сердцем и весь в  поту.

"Господи...помилуй мя... говорили же мне старцы: негоже Великим постом на ночь Пушкина читать..."
О.Филофил окинул взором клеть сердца своего, удостоверился, что засов на двери задвинут, перекрестился, повернулся на другой бок, взбил подушку, сказал : "ВЖЖЖУХ !" и стал подвизаться по-старому, как мать поставила.
 

На ночную пасхальную службу батюшки обычно приводили в алтарь всех своих несовершеннолетних детей мальчукового пола, вставляли им в глаза специально освященные спички и сурово , блистая отческой истовой  суровостью один пред другим, понуждали  их стоять всю службу руки по швам, не спать и молитвенно радоваться.

Глядя на непередаваемые словами выражения лиц сих деток, каждого из которых словно бы нарисовал Гойя, а раскрасил Сутин, о.Филофил желал уже сейчас, сообщив каждому,  что Христос воскресе, и выдав по яичку и куличику, отправить спать, а равно  с жалостию думал : «Вот так некогда и растили безбожников, которые  потом в восемнадцатом году попов в алтарях вешали…». При сем о. Филофил обыкновенно старался стать в укромное место, чтобы дети хоть его в лицо не запомнили.
 
В приличествующие же моменты службы, например, когда читалось чье-нибудь особо длинное праздничное послание, о. Филофил быстро всходил в клеть сердца своего,затворял дверь,  говорил : «ВЖЖЖУХ!», и по-старому, как мать поставила, кратко впадал в чуткий  литургический сон.
 


Когда в ходе приходских розговин благочестивая прихожанка спрашивала о.Филофила: "Батюшка, а Мария Магдалина и прочие мироносицы чем яйца красили?", тот обыкновенно отвечал: "Чудом!", а, если видел замешательство вопрошавшей, добавлял : "И не жалели кошенили !".

Затем же ретировывался из-за стола, быстро всходил в клеть сердца своего, затворял дверь, выпивал молока из розоватых глин (прочего не позволял постпасхальный панкреатит), говорил : "ВЖЖЖУХ!" и засыпал по-старому, как мать поставила.
 
 

О.Филофил обыкновенно всюду старался искать прежде всего спасения.

Потому, попав однажды в паломническую поездку во Святую Землю, он не пошел вместе с прочими батюшками деловито затариваться в арабских лавочках деревянными крестиками и дешевым ладаном, а в Кане - вином, а сразу отправился искать известного своей премудростью ребе Гиллеля.

Ребе Гиллель работал уличным сапожником. О. Филофил застал его в пекле, то есть сидящим прямо на тротуаре на остановке иерусалимского трамвая, нацепившим на нос треснутые очки, перемотанные изолентой, и тщательно кроящим из блохи голенище.

Припомнив все приличествующие случаю выражения из туристического разговорника и обильно сдабривая их словом "слиха", о. Филофил обратился к ребе Гиллелю:

- Ребе, скажите, в чем главная суть вашей иудейской премудрости?

- А с какой целью интересуетесь?

- Ну...во всем, что ни есть в жизни, стараюсь искать спасения.

- А... Ну, тут всё просто. Станьте на одну ногу, а вторую поднимите . Стали?

-Э...да...

- А теперь, стоя на одной ноге, не делайте людям того, чего не хотите, чтоб делали вам, уважаемый. Это - суть Торы. А прочее - комментарии. Поняли?

- Да...но...не совсем...

- Чего - "не совсем"?

- Для чего на одной ноге стоять?

- Послушайте, вы же сказали, что спасения ищете?

- Ну да.

- Ну и вот. Вот стоите вы такой на одной ноге, кое-как, на мааааленькой твердой кочке. А прочее, которое вокруг - болото. Опустите ногу, шаг в сторону сделаете - и всё, с толстым удовольствием за вашу, как говорится, уважаемую память, не дай Б-г, конечно.
 
О.Филофил закрыл глаза, балансируя на одной ноге, подумал : "Это не спасение, это прямо цигун какой-то!..", и, приноровившись наконец к позе, даже слегка взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал : "ВЖЖЖУХ!" и представил себя дремлющим по-старому, как мать поставила.
 


Однажды о.Филофила послали в космос - освятить орбитальную станцию.

Готовя батюшку к полету, старый космонавт говорил ему, что наш ангел-хранитель Гагарин в космос летал и хотя Бога и не видал, потому в СССР и жили без Бога, но зато он , глядя оттуда на Землю, не видал также коррупции, инфляции, СПИДа, гей-парадов, биткойнов , синих китов и ЕГЭ, потому в СССР всего этого тоже не было, а видал родину-мать, дружбу народов, мороженое за семь копеек, стакан газировки за три, мирный атом, Деда-Мороза, крепкие ячейки общества, билеты на самолет в профилакторий за бесплатно и колбасу из натурального мяса, потому все это в СССР, напротив, было и являло собой приметы золотого века.

Прихлебывая крепкий и душистый космонавтский чай из тюбика, о. Филофил слушал всё это вполуха, а сам думал о своей тайной мечте, ради которой, собственно, и согласился на совершение космической требы: увидеть так и оставшуюся, по преданию, летать на орбите знаменитую ясную улыбку Гагарина.
 
Взойдя в клеть сердца своего и затворив дверь, о.Филофил, применяя к себе космонавтское правило : "Давайте-ка, ребята, вздремнемте перед стартом, у нас еще осталось четырнадцать минут", сказал : "ВЖЖЖУХ!" и уснул по-старому, как мать поставила.
 

О.Филофил, помимо прочих дат, всегда отмечал двадцатое апреля. В этот день он всходил в клеть сердца своего, затворял дверь, наливал себе коньяку, садился у окна, раскрывал, как монах волосатыми пальцами - сентябрь, книгу стихов и читал в ней: " Париж-кораблик в рюмке стал на якорь..."


По апрельским ночам с двадцатого на двадцать первое ему неизменно снилось всякое; на сей раз ему приснилось, что он приехал в Питер, пришел на митьковскую выставку и увидел там на стене картину : "Митьки ловят Пауля Целана, падающего в Сену с моста Мирабо".

 
"Дык, ёлы-палы! Спаси их Господи!" - с теплом подумал, проснувшись, о.Филофил. Однако, вспомнив, что в апреле есть и еще одно двадцатое число, а еще есть и двадцать второе число, и так далее, он долго ворочался, кряхтел, скорбел, по-всякому поминал тех и других, и лишь под утро, решительно сказав : "ВЖЖЖУХ!", заставил себя уснуть по-старому, как мать поставила.
 


О. Филофил сидел в церковном дворе на лавочке и читал книжку, когда в соцсетях разгорелись срачи,  из самого пекла коих  выскочила воспаленная прихожанка и, кинувшись о.Филофилу в ноги, возопила:

-Батюшка, вот вы объясните!

- Что объяснить?

- Одни говорят, что нельзя ребенка грудью кормить в общественных местах прилюдно, а другие – что можно! Так как же правильно, если  по канонам?

О. Филофил осторожно заложил книжку пальцем – книжка была старая, зачитанная, изданная каким-то левым издательством в девяносто каком-то году, плохо проклеенный блок ея распадался на листочки – и ответил:

- Можно, можно. Ибо вот тут  (он поднял книжку повыше)  сказано: вымя есть, а хересу нет.

Прихожанка раскрыла рот, чтоб возоплять и далее, но о.Филофил, поняв, что почитать уже не удастся, аккуратно стасовал книжечку, как колоду карт, сунул ее в карман подрясника, быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: «ВЖЖЖУХ!» и пораньше улегся спать   по-старому, как мать поставила.
 


Известная прихожанская внебогослужебная акция «За советом к батюшке» сведена была о.Филофилом к партии легкого пинг-понга:

- А посоветуйте, что бы такого посмотреть, легкого и ненапрягающего!

-Как прекрасен этот мир, посмотри.

-А посоветуйте, что бы почитать!

-Почитай отца и мать своих, и будешь долголетен на земле.

- А сколько раз?..

-Шестьсот шестьдесят шесть. Или сорок без одного. Или семьдесят раз по семь, как вам больше нравится.

-А почему?..

-По священнокочану.
 
Так-то наигравшись, о.Филофил быстро всходил в клеть сердца своего, затворял дверь, говорил: «ВЖЖЖУХ!» и ложился спать по-старому, как мать поставила.
 


Лето; полая, полная всклень пылающего мёда жара – звенит.

Прихожане – на дачах да в египтах.

- Июль да июнь – на попа хоть плюнь, - припомнил вслух о.Филофил известную поговорку, и как накаркал: уверенным шагом вступил в храм комсомолец в стрижке-канадке, с краснокожей паспортиной Нового Завета в руках, и презрительно плюнул в о.Филофила:

- Учишь людей иконам кланяться! А в Библии сказано: не поклоняйтесь идолам! Язычник!

И так же уверенно удалился .

- Нет, действительно скотина! Ворвался в дом, наследил, испортил хорошую вещь! - в сердцах бурчал о.Филофил, разгибая согнутую духовную скрепу.

- Ничего, милок!.. – морщинисто улыбаясь, сказал ему с иконы святитель Никола Чудотворец. – Оно ведь как: блажен, иже и скоты милует…да…

Святитель, который, пока в храме было по-летнему пусто, присел посидеть – мучали его мозоли – встал, поохал, поправил съехавший набок старенький, но аккуратный, до мягкого блеска начищенный нимб, пристроился на обычное место - нести вахту.
 
«Далеко мне до блаженства-то… Господи…» - думал о.Филофил, быстро всходя в клеть сердца своего, затворяя дверь , говоря : «ВЖЖЖУХ!» и укладываясь покаянно поспать, по-старому, как мать поставила.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

О.Филофила нередко одолевали не только вопрошатели, но и просто просители; вот и сейчас - на паперти подступил, отделившись от стены, какой-то сутулый, бледный сзелена, в сертучке тесноватом, в длинных прядях темных тонких волос, сквозь них глаза заплаканные мигают, нос длинный шмыгает, и усы под носом топорщиком:
 

- Ваше преподобие...смиренно прошу вашего...аз окаянный...вашего отеческого... благо...прощения... разрешения... прошу Христом Богом...
 

И разрыдался. И листок бумаги, ввосьмеро сложенный, мелко трясется в перстах.
 

О.Филофил как мог успокоил просителя:
 

-Ну полно, полно... Что у вас?
 

Выперстил листок, развернул:
 

- Что это?
 

- Это записочка...о поминовении...невинно убиенного...-  всхлипывал носатый. - Это... прошу, помяните ... это я окаянный убил его!..
 

- Ох...Господи, помилуй... Как же оно вышло?
 

- Давно было... единственно от гордыни моей, каюсь... он был юн, и я был зело юн, глуп... помяните, прошу ...
 

О.Филофил перекрестил просителя именословным благословением, обещал поминать, вошел в храм , передал записочку кассирше за свещной ящик:
 

- Вот, оформите на завтра на панихиду.
 

Кассирша, плотно занимавшая собою весь объем свещного ящика таким образом, что естественным мнилось, будто она так и родилась - с деревянным прилавочком, украшенным ценниками, ниже талии, прочла записку, выщипанные в струнку брови ее полезли вверх, под газовую косынку:
 

-Это что же?..
 

- А что?
 

- "О упокоении убиенного р.Б. Ганца". Это кто принес?
 

- Николай Васильевич.
 

- Постойте...это который? Это спонсор что ли наш, у которого турфирма?
 

"Сама ты дурфирма", - нехорошо вдруг подумал о.Филофил, но тут же и укорил себя за нехорошее и сказал:
 

- Нет, это другой.

 

- Но он хоть крещеный?!

 

- Думаю, да.

 

- А...что за имя такое - Ганц? Немец, поди?

 

- Пожалуй, что и немец... - О.Филофил откашлялся и, придав лицу начальнической (как он мнил) строгости, продолжал: - Послушайте, матушка, вы ведь "Игры престолов" смотрите?

 

Маленькие губки кассирши поджались и вкупе с поднятыми бровками составили лик.

 

- А что? Я ездила к старцу, он благословил!..
 

- Мне на молебны записочки о здравии и супружестве р.Б. Иоанна и Дарии подсовываете?
 

-Ээ...
 

- И о пьющем р.Б. Терентии?
 

- Пи...пишу...
 

- В записке "о ненавидящих и обидящих нас" р.Б. Цецилию пишете?
 

Сочетание бровок и губок на пылающем пятнами лице кассирши складывало собою уже рисунок страстотерпчества:
 

- Я...батюшка...
 

- Вот и оформляйте, - твердо заключил о.Филофил, вышел из храма, быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал : "ВЖЖЖУХ!" и отер проступивший на челе пот по-старому, как мать поставила.
 


 



Когда братья-сослужители спрашивали у о.Филофила: "А ты что, разве не хочешь митру?", он отвлекался от непрестанного умного делания, взглядывал на них ясненьким взглядом младенчика и кротко отвечал: "Нет, я Христа лучше хочу. Хотя... про Митру, Зороастра и Кришну ничего плохого не скажу, вы не подумайте ...".

Когда же ему, покрутив пальцами у виска, показывали, какую именно митру должен хотеть церковнослужитель, он только со вздохом указывал в ответ на свою плешь, влас на которой и так оставалось немного, зане, как пояснял о.Филофил, последние норовили уползти внутрь головы, а прорасти в ноздрях, ушах и иных неудобьсказуемых старческих местах. За это братья-сослужители меж собой так иногда свысока и называли о.Филофила: "А, ну-ну, этот-то, который старец".

Взойдя же в клеть сердца своего и затворив двери, о.Филофил облегченно снимал перед зеркалом резиновый парик плеши, расчесывал огнегривую свою шевелюру, говорил : "ВЖЖЖУХ!" и продолжал жить по-старому, как мать поставила, бормоча при этом: "Митру, ... ! Макитру, ... !" и другие энергические нрзб глаголы.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
 

Девятого мая о.Филофил шел с бессмертным полком и пел : "Христос воскресе из мертвых".

Бессмертный полк ему подпевал.

А бессмертный полковник улыбался в пшеничные усы и издалека кивал о.Филофилу, де исполать: "Сейчас, батюшка, потерпи, дойдем до места - выпьем пива новаго !.."

И не хотелось о.Филофилу никуда всходить, затворять, говорить : "ВЖЖЖУХ!", а хотелось, пока ноги носят, этак-то идти да идти по свежему, просторному - ввысь.
 


Однажды о.Филофил сидел в изрядной очереди на прием к епархиальному секретарю. Большинство в оной томящихся  являли собой трепет и тугу; не являли сих только трое: сам о.Филофил и два молоденьких безбрадых иерейчика с беленькими новенькими крестиками.

О.Филофил осторожно заглянул к соседям: безбрадые уткнулись русыми головенками в ларёчный  журнальчик из пипифаксной бумаги и увлеченно разгадывали кроссворд. «Греческая сушёная рыба, одиннадцать букв?» - шопотом вопрошал один, а другой, секунду похмурив блесые бровки,  уверенно отвечал шопотом же : «А-В-Т-О-К-Е-Ф-А-Л-И-Я», после чего  первый чиркал карандашиком, внося уловленное в ячеи.
 
«Воистину прав пророк: очередь есть разновидность советского медленного танца!..» - подумал о.Филофил , быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал : «ВЖЖЖУХ!» и задремал по-старому, как мать поставила.
 


Условия загадки: ехали в одном купе петербургский казак, тамплиер и о.Филофил.

Вопрос: когда ночью вагон тряхнуло на стыке, кто упал с полки?

Ответ: о. Филофил. Потому что все остальные - существа мифические.

Упав с полки, о.Филофил обнаружил, что батарея планшета села и лента новостей отключилась сама собой, потому он влез обратно , взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: "ВЖЖЖУХ!" и стал спать - тадамм-тадамм - по-старому, как мать поставила.
 
 


-Тук-тук.

-Кто там? - спросил о.Филофил, а у самого сердце сжалось и замерло: он уж знал, кто.

- Откройте.

О.Филофил открыл.

- Пасху отдайте, пожалуйста.

"Что, уже пора?" - хотел было спросить о.Филофил, да не спросил: глупо, что он будет как маленький. Будто , в самом деле, календаря не выучил за столько лет...

Вынес, развернул тряпицу, подержал в руках в последний раз. Глубоко вздохнул, задержал в груди воздух, быстро там внутри стекленеющий в колючий, под горло катучий ком, бережно передал.

- Тут только вот...- он старался, чтоб голос не дрожал, но тщетно, - тут , простите, немного вот потерлось...и уголок вот отломился... Дети, понимаете, что с ними сделаешь, с Красной горки катали, ну и вот... Но тут незаметно совсем... Если что, я мог бы...

-Ничего-ничего, мы сами починим. Распишитесь вот тут.

О Филофил накарябал закорюку в графе: "Отдание Пасхи произвел----", рядом с графой : "Претензий при приемке не имею ----"

Взмах крыл, свет слеп, злат, шшшух, взмыв пыль, прах - ввысь...

Унесли Пасху обратно.

А завтра - Вознесенье, запоют на глас шестый: "Опустела без Тебя земля..."
 
"Как он это всегда на взлете своими крылами , ловко, эффектно - ВЖЖЖУХ...ВЖЖЖУХ..." - думал , стоя на крыльце клети сердца своего, о.Филофил, голову запрокинув в небо, чтобы слезы затекли обратно, чтоб можно было проглотить стеклянный ком, жить по-старому, как мать поставила.
 


Во время очередного визита на приход архиерей восхотел посмотреть, как его попы живут в быту.

"Ты наш отец, мы твои дети..." - бормотали ошалевшие от священноужаса попы, всяк по-своему аврально наводя марафет в своих бытах.

Один о.Филофил не шуршал как сраный веник - надеялся на некоторые фокусы, которым научил его старый друг Гендальф.

-Ну  что ж!.. - сказал архиерей, проницая о. Филофила, его квартирку, матушку, осьмнадцать  детей и сделанный недавно ремонт. - А покажи-ка ты мне теперь своё настоящее обиталище - клеть сердца твоего.

-Благословивладыкосвятый, - быстро и чётко, как подобает, ответил, держа по-уставному очи долу, о.Филофил, и неопределенно указал воскрилием старенькой рясы куда-то в пространство.

Чем хороша греческая ряса (чем плоха - и так всем известно)? Тем, что обла и широка, и в ея воскрилиях можно скрыть что угодно. На сей раз о.Филофил скрыл там свой "ВЖЖЖУХ!", совершив оный неприметно.

И пред архиереем открылась голограмма поддельной клети сердца о.Филофила: банька с пауками, в две доски нары, покрытые солдатским одеяльцем с вышитой надписью  "НОГИ" в головах, в углу , рядом с самоваром и согбенным младым келейником, пятитябловый иконостас с портретом архиерея посередь, слепое оконце,  на подоконнике - книжки "Училище благочестия", "Жена да убоится мужа своего"  и "Три сотницы глав о мерсе шестисотом" (последняя книжка намекала на интенцию, что плох всякий поп, не стремящийся быть архиереем, а эта интенция, в свою очередь, была в тренде, или, инако, по древлему благочестию рещи, в общем ментальном поле, отражающем идею о полноте Церкви, иерархии в ней ценностей и прочем таком же).

-Ишь ты! - сказал архиерей. - Идиоритм какой! Ну-ну.
 
Проводив удовлетворенного архиерея колокольным звоном, о.Филофил стёр голограмму, быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал настоящий "ВЖЖЖУХ!", а другу Гендальфу - мысленное спасибо, и прилег отдохнуть по-старому, как мать поставила, даже не пытаясь  понять, похвалил его архиерей или обругал словом "идиоритм".
 


Хотя о.Филофил довольно часто уединялся в клети сердца своего, он вовсе не был то, что называется анахорет. Напротив, он был довольно общителен и имел  френдов, с которыми имел немало общих френдов.

Однако в некоторые критические дни, когда  звезды сходили с осей своих, Солнце прожигало себе систему яростными протуберанцами, а земную природу сотрясали магнитные бури,  по таинственным причинам вдруг возбуждались пути и халуги, и оттуда на стогны града прихлынывали прибои массового зафренда. Тогда  о.Филофил вытаскивал из моря свои соцсети, развешивал их сушиться, а сам быстро всходил в клеть сердца своего, закрывал двери, говорил : «ВЖЖЖУХ!» и  затаивался по-старому, как мать поставила.

«Анахорет оно мне надо», - резонно говаривал в такие минуты о.Филофил.

 
 


О. Филофил любил и почитал святителя Николая Чудотворца.
Все его праздники.
Особенно - Николу Осеннего.

Взойдя в клеть сердца своего и затворив дверь, о.Филофил топил маленькую кособокую печку, смотрел в огонь, слушал, как осенний ветер по-бабьи хлопает снаружи сырым бельем , как шумят, облетая, дерева, тихонько пел тропарь Николе Осеннему:

- Сквозь рощу рвется непогода,
Сквозь изгороди и дома,
И вновь без возраста природа,
И дни, и вещи обихода,
И даль пространств - как стих псалма -
 
и всё не говорил : "ВЖЖЖУХ!", всё ждал, что заглянет к нему кто-нибудь; но никто не заглядывал, и он всё ждал и ждал по-старому, как мать поставила.
 


О.Филофил очень любил котов.

Дома у него котов жило три.

Никакой аллергии на оных у гостей, имеющих посетить семью батюшки, а равно и невычищаемых волос на стареньком синтетического габардина подряснике о.Филофила, скверны в тапках и прочего, никогда не бывало: один кот был Чеширский и жил за окном среди ветвей в виде улыбки, а другой был кошка и всегда отсутствовал, шляясь где-то сам(а) по себе со всеми своими феминитивами.

Третий, правда, периодически наличествовал, но формально это был кот не о.Филофила, а Шрёдингера и жил у батюшки на передержке. На этого последнего соседи по подъезду иногда пытались организовать охоту, выйдя в ночь с факелами и скандируя:  "Слушай, сволочь, перестань ссать в подъезде ты в герань!", но никогда не преуспевали: охота, волею математического случая, всегда приходилась на период неналичия коварного кота.

Когда соседи уж больно допекали, о.Филофил отвечал им: "Неблаженны, иже скоты не милует... Самих бы вас на польты на рабочий кредит...", на время прощался с семьею, забирал всех котов, всходил с ними в клеть сердца своего, затворял дверь, говорил : "ВЖЖЖУХ!" и проживал там, пока всё не утихнет, по-старому, как мать поставила.
 


Однажды к о.Филофилу  прибежали, выскочив из своих соцсетей,   возбужденные прихожане и вскричали:

-Батюшка, убили известного журналиста! Сволочи!

О.Филофил молча пошел, раздул кадило и отслужил заупокойную литию.

Через некоторое время возбужденные прихожане,  вновь выскочив из своих соцсетей, прибежали к о.Филофилу и вскричали:

-Батюшка, журналист оказался жив! Это была подстава! Сволочи!

О.Филофил молча пошел , паки раздул кадило и отслужил благодарственный молебен.

Но  возбужденные прихожане, вскочив обратно в свои соцсети, уже оттуда снова  вскричали:

-Батюшка, а ты-то чего молчишь?!  Вырази , наконец, свое пастырское и гражданское ко всему этому отношение!

О.Филофил молча, пока кадило еще не угасло, взял оное и отслужил молебен пред иконой Божией Матери «Прибавление Ума».
 
Затем быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал : «ВЖЖЖУХ!» и стал укладываться вздремнуть по-старому, как мать поставила, перед сном пересматривая  скабрезный, но умный мультсериал  «Южный Парк», в котором в конце одной серии персонажи кричали: «Они убили Кенни! Сволочи!», а в начале следующей серии Кенни опять оказывался жив.
 


Внезапно о.Филофила обступили молодые прихожане с раскрашенными лицами, дуделками и в разноцветных шарфах.

-Батюшка! Оле-оле-оле!

- Прости, Господи?.. - не понял о.Филофил.

- Батюшка! Великое же событие - мундиаль начался!

О.Филофил хотел было сказать, что он думает по этому поводу, но вспомнил последний епархиальный циркуляр, в котором работа с молодежью строго-настрого именовалась приоритетной, и воздержался.

- Батюшка, ну вы хотя бы открытие чемпионата посмотрите! Это такое торжество! Всего!! Обещайте, что посмотрите! А то не отстанем!

Делать нечего, пришлось обещать.
 
"Раз обещал, что ж, посмотрю..." - подумал о.Филофил, быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал : "ВЖЖЖУХ !" и раскрыл альбом репродукций Босха.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

Проталкиваясь по улицам, заполненным по случаю футбольных празднеств веселыми иностранцами, о. Филофил нос к носу столкнулся с Бенедиктом Камбербетчем.
 

- О !.. Сколько лет, сколько зим!..
 

- Принимай, Россия, блудных детей!..
 

- По-прежнему подвизаешься?
 

- По-прежнему гуляешь сам по себе?
 

Толком поговорить им так и не дали: стайка россиянок, издали узнав своего кумира, завизжала , содрала с себя импортозамещение и бросилась к ним через проезжую часть. Завидев их, Камберкотч выпучил глаза, выгнул хребет, ощетинил хвост щеткой и, подвывая цыганскую кошачью мелодию из сериала про Холмса, по водосточной трубе ловко исчез на чердаке ближнего дома.
 

Возвращаясь в клеть сердца своего, о.Филофил бодро мурлыкал про себя: "Зато меня любят таксисты, и пьяного возят домой!.." Затворив дверь и сказав : "ВЖЖЖУХ!", он распахнул окно и долго еще любовался на неузнаваемо преобразившийся город, поющий, плящущий и братающийся на всех языках мира, по-старому, как мать поставила.
 



На чемпионат мира по футболу приехало множество иностранцев; среди них - и те, кто к футболу был равнодушен, но, пользуясь бесплатной возможностью, под видом болельщика приехал  повидать своего старого друга о.Филофила.

С одним из них, Бернарду Суарешем, помощником бухгалтера из Лиссабона, о.Филофил засиделся до утра. Темное тонкое вино в бокалах давно остыло ; двери и окно клети сердца  были распахнуты в ночь, свет не зажигали, и на горлышко  бутылки  села, слепив и разлепив крыла,  огромная бабочка, вся в  незрячих очах.

- Раньше я часто пытался понять, грустишь ты или унываешь, но так и не смог...

Гость улыбнулся, послюнил палец, примагнитил им столбик пепла, упавший на брючину, аккуратно переместил его в пепельницу:

-Между мною и жизнью - тонкое стекло. Для того, чтобы четче видеть и понимать жизнь, мне нельзя его касаться.

- Но ты-то, ты! разве  не касался когда-то?..

-Касался. Но снова в очарованном тумане громко звучали утихшие крики, и собаки бродили по аллеям. Все было бессмысленным, как скорбь, и принцессы из чужих снов гуляли вне монастырей бесконечно...
 
Провожая гостя до поворота, о. Филофил думал: "Ливро де десассоссего... Впрочем, все печали - печаль, и кто может с уверенностью сказать, что она - не по Богу". Вернувшись в клеть сердца своего, он затворил дверь, сказал : "ВЖЖЖУХ!", улегся и стал слушать старую, как мать поставила, тишину.

 



- Батюшка, вот есть такой православный сектор рунета... - начала разговор прихожанка, изловив спешащего на требу о.Филофила, под предлогом якобы "только благословиться".

- Секатор ранета? Это вам к нашему сторожу, он же суть и садовник...- пытался отшутиться о.Филофил,  но было не тут-то.

- Батюшка, там идет пря! Пря за веру православную! Что есть ли у геев душа! - возвышая глас и покрепче вцепившись в рукав батюшкиной рясы, чтоб не уклонился, продолжала прихожанка.

О.Филофил вздохнул:

-Ну и что же, к какой точке зрения вы склоняетесь?

- А я не склоняюсь! Потому что от святых отцев! А это геи пусть склоняются! А вот вы мне скажите, како веруете!

-Так-таки и како?..

-Како!!

На это о.Филофил отвечал, нечувствительно выпрастывая рукав рясы из цопких прихожанских перстов :

-Вот у меня кот живет на передержке, одного знакомого кот... Такой, знаете, велиар... Он мне через день мышь дохлую приносит. Я про него стишок сложил:

"Жил-был кот-богослов,
Исследовал он богословских основ.
"Где ты,  душа  мыша?" -
Мяучил, мыша душа".
 
Тут о.Филофил, воспользовавшись прозиявшей в беседе паузой, решительно извинился , сделал от прихожанки озабоченное обманное движение по церковной ограде как бы в сторону требы, сам же быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал : "ВЖЖЖУХ !" и затаился по-старому, как мать поставила.
 


Однажды к о.Филофилу заглянул его старый товарищ, о.Сергий Круглов.

В келью не пошли, сели на лавочке во дворе храма, в тени: о.Сергий был кратким проездом, с требы на требу .

- Ну, ты как?

- Жив пока, слава Богу! Как сам?

- Взаимообразно!

- Белое облачение припас?

- А то! В котором ни разу не служили!

О.о. поулыбались : таков был у них привычный пароль-приветствие, с церковной юности еще.
Помолчали.
О.Филофил спросил:

- Что, все так же живешь, тянитолкаем? Спереди священник, сзади поэт?

- А то как еще... Слушай, Филофил, вот как думаешь, отчего так бывает : в молодости литератор пишет вроде всё духовное да любовное , а к старости вдруг - суетное да политическое ? Словно он в молодости - человек, а к старости стал - слабоумное дитя? И Сорокин, гляжу, так-то с Пелевиным... И у меня в стихах то же самое... Типа будьте как дети, или что?

О.Филофил пооткашливался, снял очки, попытался протереть их подолом старой габардиновой рясы, не протер, только равномерно распределил мутность по поверхности стекол, - думал, что ответить.

- Или что.

- Угу...Вот-вот. Чего-то еще хотел сказать - забыл...ну, ладно. Пора мне... жара еще эта велиарская... Ну, обнимай своих!

Попрощались; о.Филофилу стало вдруг как-то жалко старого товарища, захотелось отечески поцеловать его в плешь,  прикрытую остатками прически, стиль которой не менялся с пятнадцати лет (плеши этой, из-за роста о.Сергия, снизу обычно никто, кроме о.Филофила, не замечал), но не стал - не заведено у них было. Вспомнил, с чего началось их знакомство во втором классе : один страдал от своего маленького росточка и был наездной, другой - от своего большого роста и был застенчивый . "Э, у тебя скока росту? - Стока-то... - Хорошая палка говно мешать!" ; высокий от обиды заревел, полез на мелкого драться; потом помирились, потом подружились, так и годы промелькнули...

"Значит, в молодости пишет про духовное, в старости - про суетное... Так это понятно : рождается писатель с неба на землю, пока летит к земле, пока еще в полете, и небо вроде пока еще вот оно - это молодость, а как долетел и бряк - это старость, а как землю пробил и дальше полетел - о!..вот тут-то только всё и начинается, тут-то всё и расцветает, да так несказанно, что эх!..." - всего этого о.Филофил товарищу не сказал: во-первых, он и сам всё знает, во-вторых, летний полдень выдался уж больно душный, паморочный, какие тут разговоры.

О.Филофил быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: "ВЖЖЖУХ!", кинул в стакан зеленого чая пару кубиков льда из морозилки, включил вентилятор и прилег справить сиесту по-старому, как мать поставила.
 


В клети сердца  о.Филофила было, между тем, и окно в мир.

Время от времени окно приходилось держать открытым, чтобы проветрить, а в летнее время - особенно.

Что было особенно же и невыносимо: в кустах сирени, во влажной благоуханной заоконной ночи, гнездились парочки и прайды, неумело любились, пускали по кругу портвешок, потом дурачились, голосили , хохотали, терзали гитару. Например, так:

СМООООК
ИНЗЕВОООТАААА!!!

ТЫМ-ДЫМ-ДЫММ!!!
ТЫМ-ДЫМ-ДЫДЫММ!!
ТЫМ-ДЫМ-ДЫММММ
ДЫДЫМММ!!!

О.Филофил не выдержал, вылез в распахнутое окно, продрался сквозь кусты:

- Ну кто так играет?! Что за какофония?

Девчонки захихикали, а юный блэкмор, подавившись окурком сигареты, приклеенным к губе, даже в темноте было видно как пошел пунцовыми пятнами:

-Ээ!.. А чо!..

- Да ничо. Гитару держать научись, балалаечник.

- Ты чо, дядя! Да я!.. Да это ж Дюпабал!!

-Дай сюда.

О.Филофил настроил шестиструнку ("наклейками-то облепил... не инструмент, а полено..."), побренькал, потом залихватски и почти идентично натуральному пейджу ("ишь ты, помнят пальцы-то") выдал соло из Stairway to Heaven. Дети притихли, блестя в темноте растопыренными глазами.

"Впрочем, что то избитое старье, что это... Но смотри-ка, попал ведь не куда иначе, а в родной двор, старый пень !.. С этим окном всегда так: не знаешь, куда портал откроется..." - влезая обратно, думал о.Филофил. Аккуратно, плотно прижав створки окна , он сказал : "ВЖЖЖУХ!", сосчитал до десяти, покачал шпингалет для верности, открыл снова - ну вот, слава Богу, ни сирени, ни музыки, ни души за окном.

Извинившись перед гостями, о.Филофил пролез на свое место, но те, похоже, не обращали на него внимания: Иоанн Синайский увлеченно объяснял патриарху Иакову свою конструкцию лестницы на небо, чертил что-то чайной ложечкой по скатерти, патриарх скептически хмыкал в ветхозаветные усы, возражал Иоанну, тот кипятился; о.Филофил чикнул чайником, насыпал в заварочник свежей заварки и стал слушать по-старому, как мать поставила, пытаясь уловить мысль спорящих.
 
 


- И Ты что же, каждый день приходишь? - спросил о.Филофил.

-Каждый, - сказал Христос.

Помолчали. О.Филофил залил чайничек кипятком по второму разу, нарезал еще пару кружков лимона.

- А сегодня - к кому? К незначащим мира сего?..

Христос помешал ложечкой в щербатой старой чашке с синей надписью "КРАМАТОРСК" на боку, отхлебнул .

- "К незначащим!".. Как скажешь тоже иногда!.. Это , по-твоему, к миллионерам из нигерийских писем или к ботам из соцсетей? Или котикам проповедовать ? Типа, братец Иисус такой, няша кавайная?

- Нет, ну... К мытарям там, к блудницам... К гонимым, в общем.

-Эх, Филофиле! Будто не знаешь: все сегодня гонимые - завтра , глядишь, сами гонители... Моментально скор он, ряд волшебных изменений милаго лица мира.

- Тогда... тогда...что же?..

- Да, мой дорогой...да. Чего тут мудрствовать, оно от века и поднесь всё то же, принцип пришествия Моего - один.

- То есть...опять к нам? К своим то есть?!

- К своим, Филофиле. В первую очередь. К кому же еще.

-Ох!.. Спасе, может, не надо?!

Христос положил Свою ладонь сверху, ласково, но твердо - левую на побелевшие костяшки пальцев о.Филофила, вцепившихся Ему в правую.

- Ну как это - не надо. Как Я могу иначе.

- Но ведь... распнут же опять?! Господи! Нет, как хочешь, а я не пущу!

- Спокойно, спокойно. Именно - как хочу. Не пустит он... Ты всё-таки не Пётр. Да и Я уж не тот... Нонича - не то, что давеча, Филофил. Я ведь воскрес , ты забыл?

- Я-то нет, но они-то, похоже, забыли!..

- Да, может быть, и они не забыли... Ну, видно будет.

Христос встал.

- Не провожай... Пора мне. Эх, чай у тебя хорош! Прихожанки, поди, батюшку заваркой снабжают?

- Они.
 
- Ну вот! Пока женский род мироносицкий жив - глядишь, и мы с тобой выживем!.. Ну, ничего. Говори свой "ВЖЖЖУХ", да ложись спать по-старому, как мать поставила. Только двери клети сердца своего не затворяй - даст Отец, еще приду к тебе на обратном пути.

 


Когда о.Филофила спрашивали, почему он в моменты наивысшего накала чувств нет-нет да восклицает : "Сестра моя жизнь!.." , а не как прочие : "Мать моя женщина!..", он говорил, что женщина тут совершенно ни при чем, а жизнь, напротив, совершенно при чем.

Когда же к нему приступали с расспросами, о. Филофил вспоминал свою младость, когда не был он еще никаким о., а был просто пылким православно ориентированным неофитом и часто предавался блиц-стяжанию совершенства, блиц же умерщвлению страстей , усиленной аскезе, неспанию, неядению, непрестанному молитвенному деланию по репринтным книгам отцов-исихастов, коих прочитывал во множестве, и прочему такому же.

За это на нем исполнились слова столь любимых им старцев-пустынников, которые советовали, узрев сопливого мальца, своевольно лезущего на небо, сдернуть его поскорее за ногу, ибо влезание на небо для оного неполезно.

И вот пришла однажды к юному Филофилу, занятому вышеозначенными вещами, сестра его жизнь и сдернула за ногу.

Да так ловко, садко - нна! - с оттяжкой, с коей пьяный от крови и горилки козак во время погрома раскраивает как трещавый арбуз главу петляющего пред ним по улочке местечка кадыкастого ошалевшего портного; сестра его жизнь вообще владела всякими подлыми блатными приемчиками , уверточками и подковырочками, гопница она была и есть, белоглазая сестра его жизнь.

Сидели, отдыхивались. Сестра жизнь пристроилась на корточках, свесила на них руки, курила, цыкала слюной через блестящую фиксу, ловко попадая в одну и ту же точку.

Филофил запрокинул голову, всхлипывал, одной рукой неловко зажал нос, унимая кровь, пальцами другой осторожно пролез меж разбитых губ, пошатал осколок зуба:

- За что же ты...так-то?... Всей мордой об асфальт... Я ж все-таки не подвижник...

Внимательно, холодно посмотрела из-под челки, ухмыльнулась:

- Не подвижник? Ну, твое счастье.

Потом встала, иэхххмля! - потянулась, покрутила шеей вправо-влево. как это делают боксеры перед выходом на ринг, поддернула синие треники с белой надписью "abibas", хлопнула Филофила по плечу, кивнула: иди за мной, пацан, чего покажу.
 
Вот тогда-то сестра его жизнь и показала Филофилу впервые клеть сердца его, научила, как в нее быстро всходить и как затворять двери, и показала ему заветный ВЖЖЖУХ . И тогда же, после велия своего падения, Филофил, будущий о., освоил всё это и утвердил на основание старое, как мать поставила.
 


В очередной раз начитавшись в интернете разных ужасных новостей, о.Филофил всходил в клеть сердца своего, затворял двери и молитвенно звал Бога.

Бог, как правило, всегда был тут как тут, и разговор у них происходил один и тот же, примерно такого содержания:

- Господи! И где же Ты есть, когда такие ужасы происходят на белом свете!..

- Я где? Будто не знаешь. Лежу на сохранении.

Тут о.Филофил поперхивался молитвенным.

- То есть как?..

- То есть - так. Помнишь, что про все эти ужасы написано? Ну-ка, прочти вслух.

О.Филофил зачитывал: "Востанет бо язык на язык, и царство на царство: и будут глади и пагубы и труси по местом: вся же сия начало болезнем..."

- Вот видишь - "болезнем".

- И что?

- И ничего. Токсикоз на раннем сроке.

-А...

- А дальше - рожу всё новое.

Тут о.Филофил всё понимал, плакал слезами облегчения и лепетал:

- Ох!.. Ну конечно!... Господи, да спаси же Тебя Го...! - ох!...то есть, я хотел сказать... Спаси Себя Сам!... как правильно-то... уж Ты прости меня!..

- Да ничего, нормально всё. Ты не переживай - переживём... Иди-ка, умойся лучше. Да скажи : "ВЖЖЖУХ!", да ляг поспи по-старому.

- Как мать поставила?
 
- Да. И как Отец.

 






 
blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah