Сергей Круглов - ДЕНЬ ФИЛОНОВА - полутона

ДЕНЬ ФИЛОНОВА

НА ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ПАТРИАРХА АЛЕКСИЯ II

«розовый мальчик Гринёв»
(Сергей Стратановский)

Ныне отпущаеши
Пленника, но не раба твоего, ироде,
Хотя не целованной ручка
Землистая, в мозге засохшем, тате, осталась твоя!
(Бог уберег,
Молвят одне, а другие:
Карта легла! – ухмыляяся, скрипнут зубами).

Хладен ты, век,
Ветр оренбургских пустот!

Ныне – по небу
Путь на свободу тебе, ныне - ратями править,
Ныне благословен верой и правдой служить.

Но безнаказанной, нет, не уйдет никакая свобода,
И лыком под кожу,
В гнойную строку вплетут бытописью , слизью гадючьей,
Попомнят не раз
Заячий вечный тулупчик тебе, офицер.

ВЛАСТЕЛИНЫ НЕБЕС

Памяти Натальи Леонидовны Трауберг

1

Умбра дней
Чистое гладкое пожилое полотно
Киноварь охра
Золото мулинэ

Ангел-золотошвей
Прокалывает иглой выводит нить
На ту сторону
Но прежде чем перекусить – делает
Спасительный крепкий
Узелок у самого основанья

2

И вот, когда Гэндальф рухнул
В страшную пропасть,
Когда бич древнего демона
Оплёл метастазами его волшебство, -
Мы кричали : «Не уходи, о Гэндальф!»,
И рыдали, рыдали, рыдали бесконечно,
Пока не смирились
С этой пустотой. И, в последний раз всхлипнув,
Поглядели мы друг на друга
И, разом повзрослев, понял каждый: «Отныне Гэндальф –
Это я».

(Что он все-таки сказал перед паденьем? – Он сказал: «Туфельки
Ставь ровно»).

ОРИАННА ФАЛЛАЧИ (ДЕТСКИЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД)

Тонкие руки, рваные джинсы,
Пыль на шоссе, как один едины
В жесте этого фанка,
Одинокие хоругви – заставки тысячелетья:
Тонущий «Титаник», две тонущих башни,
Пронзенные сарацинской стрелой.

Действительно беззащитные одинокие дети –
Ни креста в руках, ни Имени на устах.
Оссуарии веры пусты.
И ты впереди, женщина, красавица-ослица,
Вынужденная петь , пока пророки немотствуют.

Дети-овцы, ведомые огненной ослицей! Они пели:

«Режет нас злое время, как баранов,
От уха и до уха, и смеется
Нам в стекленеющие глаза, -
Но агнцы мы! От уха и до уха
Стебаемся и мы, и смеемся в лицо старому миру,
И кровь наша – на ветру орифламма!

Тот, кого убивают, смеется
В последний раз, а значит –
Хорошо смеется. Марш, марш, братья!»

Действительно, черен этот сентябрь, Орианна,
И мы, вот, умираем тоже:
Рак, не пуля, не нож ассасина
Нас скосит.
И Дюрандаль о камень не бьется: истлел в ножнах.
Но все же и нас забери с собою , наполни
И нашими трупами жерло Ронсеваля.

Ляжем вместе! Пусть найдет нас лежащими рядом,
Когда придет искать своих среди павших,
Тот Самый, на Кого ты так похожа
На этом детском фото, милая Орианна.

МИССИЯ ВЫПОЛНИМА

Убиенному о.Даниилу Сысоеву

Архистратиг Михаил прошелся вдоль строя,
Оглядел новобранцев – новопреставленных иереев – и молвил:
- Ну что же, братья-сослужители, - рад бы
Дать вам отдых, но сейчас – не выйдет:
Обстановка на фронте, знаете сами,
Крайне напряженная. Отдохнем, все отдохнем
После победы!... Итак, задача у вас такая:
Совершить сошествие в рай их,
В джанну, ирий, вальгаллу,
Сокрушить вереи вечныя
И вывести томящихся на свободу.

И Архистратиг обнажил, чтобы отсалютовать,
Светозарно пылающий меч.
В низком, дымном ноябрьском небе над Москвою,
Готовящейся покорно
Быть ввергнутой в серую тягучую зиму,
Вдруг сдвинулось, загрохотало,
Молниевидно озарилась золотым, алым,
Лиловым даль, остро, вопреки сезону, запахло
То ли ливнем, то ли предвестьем
Грядущей Пасхи.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ

Памяти Людмилы Айзиковны Никишиной

Легла, как Руфь, в чужой земле, у ног
Владыки.

Воскомастих степного минусинского песка
Твои наполнил плотно ноздри,
Как лентием, окован смуглый лоб таинственным венцом -
Се, таинство воздвиженья престола! -
Радостамою дождей омыта грудь,
Свет Литургию памяти вершит
На бренных ребрах:
Как эти Кровь и Тело, память – вечна.

О, когда
Горячим жаром Галилеи и любви
Ты разжигала русскую сырую веру,
Когда гортанным арамейским соловьем
Любимому Христу ты пела эту песнь
В снегах сибирских, -
Не сам ли предстоял Иаков, брат Господень,
Апостол Ерушалаима,
Воздев молитву и огонь сухих ладоней
Передавая небу!

* * * * *

Памяти К.С. Льюиса

Подняться с корточек, отряхнуть колени.
Постоять. Ещё раз
Нагнуться, поправить стоящие и без того ровно
Несколько ромашек в литровой банке,
Свечечку в воронке обрезанной пластиковой бутылки.
Да, - не забыть
Покрошить птицам печенье! вот, вроде бы
И всё. Да, всё.
Нежный металлический скрип калитки.
Выйти, накинуть проволочную петлю на столбик
(Серебрянка кое-где облупилась).
Какое низкое,
Тусклое солнце, - скоро оно сядет
В иссыхающую землю, в это грузное лето, -
В багровом, в упор, вечереющем свеченьи
Неразличим тёмный абрис на желтоватом овале:
Давно надо было бы обновить фото. Впрочем,
Чего уж теперь.
Автобус
Сигналит второй раз.
Двери, зашипев, сомкнулись, и нас мягко
На грунтовке качнуло,
И за миг перед тем, как водитель
Уверенно направил автобус в тоннель (на том конце тоннеля –
Обещанный несказанный свет, и долгожданный отдых,
И вечная радость, и обретенье смысла,
И Ты, Господи, конечно, мы знаем,
Ты – всяческая во всех, отирающий
Все эти наши слёзы!),
Мы, не сговариваясь, повернулись, прильнули к окнам,
Чтобы ещё раз увидеть
Исчезающее за поворотом наше
Маленькое кладбище остановившихся мгновений.

ИСХОД ГОД 1922

(ПАМЯТИ ПРЕДТЕЧ)

«Убеждение Устрялова в том, что у каждого народа есть своя историческая миссия, что «возможен германский, русский, английский «мессианизм», - имеет много общего с взглядом на проблему Е.Н.Трубецкого, который еще в 1912 году заключал, что « у каждого народа свое служение, свое призвание и своя миссия в Царстве Божием».

(Е.Голлербах, «К незримому Граду», С.-Пб., «Алетейя», 2000 г., с.407)

директива директории:
словно кал из прямой кишки
выдавить чуждый элемент

нежить : жизнь в кишках страшна горяча:
плавится хлеб
вскипает металл
горелыми перьями ниц –
верзится Дух

(сорт вина по расеи - один:
спирт-сырец гнева Его)

ладно бы брести
глухим степуном
болотом провешивать путь! –
туманом вы шли, укрывным благим --

(петр бернгардович струве
веха твоя не видна
чавкнув сгинула в мресь
смени-ко)

-- а мы
все мы теперь на столе
ярок свет
как на полотне глазуновом:
никакого тумана отчетливы все
на полотняной ладони кровей
на блюдах плоских линейных лет

жрут чавкают нас
меж жолтых свиных жвал
сукровь пена слюна

как голые блин
как неродныя
отъятыя
как на ладони Твоей
Боже Сил и всякия
пытаемыя прижигаемыя проституированныя
несгибаемыя
росския плоти

АННА ГЕРМАН

такая осень

наши любовь и грусть – очевидны

эти песни
адвентистки седьмого дня,
благословенной католическим понтификом,
так любят
прихожанки православного храма,
те, кому за сорок

батюшка тих
от слёз взгляд нерезок
окна сторожки зацелованы мокрым дождём

магнитофон поёт:

«на ветру сердечком красным
бьётся лист осины»

К 200-ЛЕТИЮ ГОГОЛЯ

При вскрытии могилы великого интернационального писателя
В гробу была обнаружена зажатая в шуйце покойного
Скатанная в трубочку рукопись
Эссе «Мережковский и Бог».

(На полях третьей страницы
Имелся набросок пером, чернилами
Мушиного отлива : « Набоков
Вызывает на дуэль Золотусского»,
Что показалось странным
Главе группы гробокопателей
Гоголеведу академику Янкелю: как известно,
Великий интернациональный писатель -
Едва ли не единственный из тех своих современников, кто
Избежал сладострастного и межеумочного
Искушения видами Кавказа).

Впрочем,
Исследованиям не суждено было быть систематическими:
При вскрытии могилы и попадании внутрь кислорода
Бумага свитка напряглась, пожелтела
Расползающимся внутриутробным румяным золотом,
Моментально вспыхнула и весело испепелилась
(Перемат кандидатов филологических наук, присутствовавших при этом,
Достоин отдельной монографии).

С этими классиками, прокомментировал все тот же глава исследовательской группы,
Вечно так: наследство
Оставляет в дураках наследователей,
Одного за другим.

ОКУДЖАВА

Ну и что, что Мандельштама сгноили.
И что.
Этот большеголовый, тонкогубый,
Долгоносый, страстный, величавый,
Велеречивый, но так, что и простецу понятно,
Московский иноземец,
Ара, чучмек, жид,
Волшебным отсвиставший дроздом,-
Рассеялся, рассредоточился вот,
Ушел сукровицей вглубь,
Проник в почву, отстоялся, - и се, взошёл
Этой попсой.
Раздирающей надвое
Душу, но и как бы оную излечивающей, - домой
Возвращающий память, домой.

Вишенка последнего троллейбуса. Туда, туда!
Туда, пока
Не кончилось сердце.

ВЕРОНИКА ДОЛИНА

весна
еврейская русская московская девочка
из музыкальной школы шлёп-шлёп
ботиками по лужам
а тут – век
из соседского двора парень уркаган
от стены подворотни отлепился
сунул в живот финку:
«за измену ссука»

вытащить нельзя: вытечет
жизнь
остаётся только
ползя по стенам к своему парадному
петь
петь не умолкая

ПАМЯТИ ОЛЕГА ОХАПКИНА

На железном панцирном в сетку кресте
Распинаемый ныне
Свет в конце коридора из-за поворота не виден
Санитары грязнокрылые ангелы смерти
Время суток без лица: смерклось
Собственно смерть это терпение как и всякие роды

Душа говорят это пар
Выкипевший человек: пар изошел ввысь
А весь прочий скудельный человеческий состав
Выпал солевым осадком
На линолеум больничной жизни
Убелил эту грязь как волну

Белый соленый снег
Соль земли
Ласково хрустит попираемая ногами

ПАМЯТИ ВИКТОРА КРИВУЛИНА

1. УСПЕНИЕ

Смысла этой иконы не постичь не смочь:
Мимо не миновать, нажитого не сберечь.
Даже если Ты, Мать, Своему Сыну – Дочь,
Так о нас грешных какая речь.

Осень мягко стелет, выслаивает прелью дно,
Повивальным скользким аиром, разорви-травой, -
Уцепиться памятью не за что – всё прощено.
Срок закрутит в рог - и вперёд головой.

Как отчаянно, в смертный захлёб, как не дыша, -
О не праведностью, светом горним горя! -
Как впервые, разлепляет глаза душа
Новорожденной куколкой в руках сентября.

2. ОСЕНЬ НА НАБЕРЕЖНОЙ

так журчит небесная сиреневая Нева
серой земной Неве:

все твои поэты – счастье
их горе – ничья беда

их смерть – отрада вдвойне:
на земле без поэта – вольготно как в сентябре
просторнее слезней
легче дышать: вышел дверь не прикрыл беззаконному волю дал
воздуху
в небе с поэтом – теснота не обида песня
радостнее полнее
новое небывалое соло
в миродержащих капеллах славы

да я понимаю
да я
разве против – не отвечает
земная слеза-Нева

вечереет с залива
зябко
сфинкс вытягивает гранитную кошачью спину
точит когти укладывается в клубок
лукавые изумруды очей его пожилы
полны покоя:
не бойся! никаких больше загадок
только
ласковые колыбельные
успение напролет

КНИГЕ «ОСНОВНЫЕ ЗАПИСИ (УЗОРЫ И КРАСКИ)», ИЗД. «БЕСЕДА», ЛЕНИНГРАД – ПАРИЖ, 1988г.

1

« о, сад одинокий мой, крест»

Где стол был яств – там сад стоит.

Сядь, отдышись! смотри: живых живее,
Питает корни невских вод аллювий,
И вран, с летейской склянкой в клюве,
Не успевает: самарянка, Фрейя,
С кувшином охтенка спешит.

2

Смоленское кладбище осенью

А мы, вчерашние земли,
Мы – завтрашние неба.
Там новое мы имя получили,
На белом отчеканенное камне,
И имени никто не знает, кроме
Того, кто получает. Разве что –
Опавших листьев прель ты разгреби,
Присядь на корточки, - шепну тебе на ушко.

3

Как в первородной Нарнии, в пределах той земли,
Прозрачнейшей небес, кадильных крыл легчайшей,
Умершие – рожденье обрели.
И воткнутые в почву костыли
Забытые – сиренью там взошли,
Бронзовопенной, тук и мёд точащей.

4

«собрание каналов и разлук»

линий треск осторожный
тихий в сердце до дыр
это волны как кошки
точат стены квартир

точат вечные сфинксы
проводов невода
в этот город антихрист
не войдёт никогда:

не сочлось, разминулось
и на нет изошло
перспективою улиц
царство зверя – число

цифру ставшую словом
миру не устеречь
всходит в Царство Христово
петербургская речь

АЛЕКСАНДРУ ИЛЬЯНЕНУ

вокзал неба пуст
в фон вписан единственный отъезжающий
маленький финн в партикулярном
подданный Николаевского сиротского института
леший гранитных сырых дней

едет туда где
двойное солнце в талом сером снегу
где сухи вино пальцы речь
где остовы
священных рощ

делает скальд шлёт
путевые открытки
письмена: птичьи
лесные невидные следы
вязь знаков просматривающихся полунасквозь
(стиль птичьего пера
падающего необусловленно
лежащего одиноко)

возвращайся, отъезжающий! не заблудись
там
в Похьоле своей памяти

ПИТЕР: ПРОРОКИ

Дарье Суховей

знаю одну принципиально некрещеную
питерскую маккавеянку
с горячо выплаканными глазами иеремии
она живет на карповке
и когда гуляет во дворе с ребенком
то и дело пожилые паломницы двор пересекая
спрашивают ее «как пройти к святыне?»
она отвечает честно
но если паломницы в благодарность
пробуют перекрестить дитятю – столь же честно
маккавеянка яростно даёт им в зубы
мотивируя тем что крестознаменье –
это слишком да это
слишком серьезно

вот таких слишком серьезных
--слышишь, илия? а ты глупый тоскуешь! ---
Я
оставил в этом городе семь тысяч мужей
таких как эта женщина
всех сих колени не преклонялись перед ваалом
и всех сих уста не лобызали его

МИГДАЛЬ

Линор Горалик

что там плоть! палёные свиные лытки
убытки разочарования сплошные недостатки

а вот если душа зацепится, за петельку крючочек –
ну и труба дело завихрило пропал человечек

тут и впрямь что гавот Люлли что Ныне отпущаеши
как ни сыграй всё смахивает на фрейлехс

8/8 = 3/8 + 3/8+ 2/8
карагод ли тебе, рейдл, семь ли сорок

и только одно отрезвление: чтобы пришёл Дух
разменял сотку перечёл бы Двух – на Трёх

ВИТАЛИЮ ПУХАНОВУ

Карандашиком марта в лиловый палата окрашена,
И втекает по трубочке в вену капель тишины.
Как мы смертны на фоне бессмертия нашего,
Как весне мы нужны.

Наша выписка – дело всё более мнимое,
Докторам не до нас, у соседей опять задержался обход:
Что-то важное там происходит и невыразимое,
Но что именно – нет, догадаться никто не рискнёт.

О. КОНСТАНТИН КРАВЦОВ: ВАЛЬСИНГАМ ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Матильды чистый дух меня не звал.
Меня звала она, сама Матильда,
Улыбчивая, русая душа
В горячем, розовом , смиренном теле –
И всякий раз теперь я с нею вместе,
Когда я поднимаю в небеса –
О всех за вся Тобою приносиму –
Пылающую Чашу над престолом.

Я проклят стал, что за Тобой пошёл ,-
Проклятьем радости , сияющей во тьме,
Проклятьем жизни, возрастающей наивно
Бесхистростным и бледным первоцветом
На попираемых чумою мостовых.

Бубоны века я ношу как ордена
На лбу, на ступнях , на руках пробитых.
Со мной – мои друзья: святая Церковь,
Сообщество рискнувших перейти
Черту огня , в отчаянья сивухе
Вкусивших отрезвления нектар.

Чума конечна, - бесконечен пир!
И на пиру изъязвленного века
Я, Падре мой, доверившись тебе,
Быв председатель, ныне – предстоятель.

Я мастерски о рае говорю
С амвона, и нисколько не боюсь
В ошибку впасть, поскольку только рай
Один и есть. И ада – никакого.

И в Чаше – Дух, дыханье девы-розы,
И Плоть, цветущая любовью как огнём.

О.Олегу Тихомирову – батюшке, живущему с своею матушкою в затворе в казачьем селе Краснотуранске, на берегу Красноярского пустынного моря, служащему подвижнически в маленьком храме, в который ходит полтора человека.

Кладбище над морем на горе...
Неприютен май, как в ноябре.
Красный обезглавленный Туран,
Сукровица рыжая из ран.
Радоница - Господи, прости! -
А не спеть, и не произнести:
"Во блаженном успении
Вечный покой..." -
Через море не достать рукой...
Безприходный я священник, сирота!..

...только ветер - тень казачьего креста.

ДЕНЬ ФИЛОНОВА

«Древняя юная кровь королей!» - кто-то
Возгласил мне во сне! и я
Подскочил как по будильнику, - солнце
Еще не всходило.

Такое внезапно утро, во весь этот
Ноябрь! Здесь, внизу – всё ещё серо,
Сонно всё, монохромно и мономерно, стыло
(Так заигрался ты, тупорылый наивный ноябрь, что и впрямь
На безбровость, щетинность, самоуверенность жрабы-зимы
Чем-то похож стал!) – но там,
В небесах - вот, рассвет
Тучи разнёс, - и сколько
Охры и золота, глубокоголубого, шествующего в ультрамарин,
Предметнорозового и бездонной умбры, алого этого,
Дроблёного в сочетанья фигур, форм, но цельного въяве, - ветер
Новый, чистый вещает день ! - словно
Молчаливая , пережившая век, сестра замученного живописца,
Погребённого в напластованиях, мерзлотах календ,
Вынесла из нетей кладовки, выставила у стен
Окна кровоточащих полотен златых, -
Каждое как апокрифический ангел,
Разяще полный стройно сопрягающимися сонмами
Печальных всевидящих небесных глаз.

(Показ – только
Для своих, своих).

Эй, родная, проснись ! это
Значит – для нас с тобой! да ведь и
Никого, кроме нас, в городе,
По сути дела, этим утром и нет:
Всё население ещё ночью
Сомнамбулически поднялось и ушло на запад,
Туда, где взошла, блистая бесцветностью,
Звезда, идентичная натуральной.