| на главную
| рабочий стол
| сообщество полутона
| журнал рец
| премия журнала рец
| on-line проекты
| lj-polutona
| фестиваль slowwwo
| art-zine reflect
| двоеточие
| журнал полилог
| книги
 

RSS / все новости

Новая книга - Сергей Сорока. Тексты. |
Новая книга - Бельский С.А. Синематограф : сборник поэзии. – Днепр : Герда, 2017. – 64 с. |
В. Орлова. Мифическая география. — М.: Воймега, 2016. — 88 c. |
Новые книги - Борис Ильин, Сон и Где постелено |
Новая книга - Иван Полторацкий, Михаил Немцев, Дмитрий Королёв, Андрей Жданов. Это будет бесконечно смешно. |
Новая книга - Иван Полторацкий, Михаил Немцев, Дмитрий Королёв. Смерти никакой нет. |
Новая книга - Кирилл Новиков. дк строителей / и / пиво крым / и / младенец воды. |
Новая книга - Александр Малинин. Невод. |
Новая книга - Максим Бородин, Алексей Торхов - Частная жизнь почтовых ящиков. |
Не прошло и десяти лет, как мы починили RSS трансляции. Подписывайтесь! |

| вход для авторов
| забыли пароль?
| подписка на новости
| поиск по сайту








Positector 6000 buy defelsko positector defelsko.techintest.ru.



Оксана Васякина

печатать   Пять текстов
редактор - Василий Бородин



сессия
У поэта К. есть стихи, о которых он предпочитает не упоминать. Этот поэт стал священником и теперь чистый. Он читает всем стихи про стрекоз и ромашки, его вольный, испещренный похотью, стих, он говорит, кто-то из его друзей нашел в вагоне во время путешествия по восточной или западной сибири. Впрочем, теперь это не имеет никакого значения, ведь он теперь делает силлабо-тонику, даже рифмует.
У поэта К. есть одно стихотворение из тех, которые он предпочитает не помнить, Оно называется «Перед Пасхой». Один день в неделе я уделяю мастурбации. Я делаю это три раза. В первый раз я думаю о поэте К. и об этом стихотворении. Я знаю, что за мной следят ангелы и духи и кто-то медленно спит за тонкой перегородкой.
Второй раз я думаю о тропах песен австралийских аборигенов. Они считают, что вся земля - это священная карта дорог, которые выпевали предки- тотемы по куплету- участку. Такая себе устная книга бытия или одиссея. Когито эрго сум - я есмь путь. Путешествие — это период ада. 
Третий раз я думаю о другом поэте. И о женщине, с которой я когда-то работала вместе, она рассказывала мне, как в детстве на спор она ночью пошла в староверскую разрушенную церковь и испугалась ветра, воющего в берестяных кубках, установленных по периметру храма. Она смотрела мне в глаза и говорила, что если я очень сильно захочу, то смогу позвать кого угодно, хоть с севера, и даже с того света. Нужно только подойти к окну, прислонить к холодному стеклу пальцы, и, когда участки стекла под пальцами нагреются, расфокусировать глаза, чтобы объять пейзаж за окном. Тогда можно позвать кого угодно по имени и сказать, что сильно его любишь. Я слушала ее и не смогла признаться, что мой взгляд расфокусирован всегда, потому что у меня астигматизм. Я не сказала ей, что чтобы увидеть что-то маленькое, даже пусть это будет ноготь пальца на ее ноге, через который на тропе песен дух осеменяет женщину, я не смогу его разглядеть, ибо мне придется до головной боли напрягать глаза. Из этого выходит, что я всегда кого- то зову. Я ни разу не использовала этот прием для сближения. Я предпочитаю выпевать имена. И в третий раз я думаю о другом поэте и пытаюсь спеть куплетом его имя и его лицо, его шею и все остальное.
Я делаю это три раза на полу, на том полу, на котором сводный брат читает намаз. Он говорит, вот, я чистый. А я ему ничего не отвечаю, разрезая с треском разверзающийся арбуз, не предлагаю ему, потому что он держит уразу, и до говения ему еще семь часов сплевывать слюну. 
И я снова вспоминаю поэта К. и еще, что аллах милостив, и от того, он разрешает своим людям есть по ночам что угодно. И спать со своими женами. Или просто ночью он не видит. Интересно, что он думает о моих сессиях. И тогда я иду в церковь, в которой меня крестили. Не то чтобы я христианка. Просто страшно, что аллах все видел. Прихожу к покровам богородицы, сажусь на холодный кафель под пустые лампады и говорю ей, что дело - дрянь и что мне стыдно перед аллахом. Перед строгими мусульманами. А потом я иду в магазин и покупаю свинину.

Мы были икрой рыбы под названием советский союз, эта рыба была кукушка. Теперь у меня есть выбор, кого бояться и стыдиться. Интересно, как поэт К. работает со стыдом, и если мои сессии обнародуют, как я буду работать со стыдом в великий праздник пасхи, как я буду работать со стыдом в великий праздник курбан — байрам


дерево

. Она родила одна, скорая не поспевала, и ножницы в доме сестры не находились, она легла, предварительно приоткрыв входную дверь, и начала рожать. Все произошло быстро и безболезненно, она положила рядом маленькую девочку, а рядом с девочкой — детское место. Получилась пирамидка, когда приехала скорая, у врачей с собой был только железный горшок, маркированный тремя буквами, и больше ничего, они и не думали, что приедут на все готовое, пирамидку разрушили — плаценту положили в горшок. Сестра пришла с рынка, нашла ножницы и замочила простыни в холодной воде. Анна отправилась в родильный дом.
Вторая рожала стоя, в окружении своих собутыльников, среди зрителей, должно быть, присутствовал и отец, но никто об этом не думал, да и не до отцовства, когда на кону две бутылки водки. Вторая оперлась на сломанную гардину, а между ног поставила таз, пуповину распилили швейцарским ножиком, мальчика обернули в тряпки, плаценту съел кобель Тоха. Все направились обмывать победу роженицы.
Третья рожала в воду, все присутствующие были заранее осведомлены о своих ролях, сестра с видеокамерой должна была запечатлеть все самые тонкие вещи, папа должен был держать маму за руку, ньюэйдж-поветуха следить за тем, чтобы все прошло гладко, в конце - гул аплодисментов, счастливую мать гордый отец уносит на руках в спальню. 

У трех этих женщин есть одна общая черта — все три равноудалены от меня, не смотря на то, что одна из них — моя бабка. Свою бабушку, пока росла, я видела несколько раз, теперь, когда она приходит, я продолжаю делать то, что делала до ее прихода — читать книгу, есть, смотреть фильм. Она садится на стул и начинает говорить, у нее есть два режима говорения — один возбужденный, второй, когда она совсем худо себя ощущает — болезненный. Она с почтением относится к телевизору — к профессору Малышевой, как она ее называет, и к остальным профессорам, у которых она черпает обширные объемы информации о своем организме. Как правило, усвоенную информацию она перманентно транслирует во вне. Такой я знаю свою бабушку. Остальное, что мне удалось узнать о ней — все рассказы третьих лиц. Как, например, она подрабатывала уборщицей в мужском общежитии после работы, а работала она главным бухгалтером, чтобы накопить как можно больше денег, а потом вложила все свои сбережения в МММ и отправилась в психбольницу. Как она с двумя детьми и мужем на желтом москвиче две недели ехала из Астрахани в Восточную Сибирь на заработки. Как к ней ходили люди и просили заговорить ангину, грыжу и прочие болячки своих детей. Как однажды ей позвонила одна знакомая, чтобы спросить, как она поживает, а та потусторонним голосом ответила, что не нужно ее отвлекать от важного разговора с Владимиром Владимировичем, после неотложного совещания с президентом ее отправили в психбольницу. 
Уходит она так же неожиданно, как и приходит, внезапно поднимется со стула и начинает собирать принесенные баночки и конфетки в полиэтиленовый пакет, подставляет мне щеку для поцелуя и медленно удаляется. Когда она уходит, я сажусь на ее место и думаю о том, что воспринимаю ее как любую другую женщину, которая периодически наведывается в мое пространство. Я вспоминаю, как ее монолог, проходит сквозь меня.
Яблоко от яблони. Если я — яблоко — то они — яблоня?
У мусульман Казахстана, сохранивших архаическое мировоззрение есть понятие духа рода — это дух предка - мужчины, погибший за праведное дело, но не оставивший прямых потомков. Считается, что такой дух ответственен за все родовые настройки, и когда в семье разлад, а дальше, как по накатанной, и в семьях детей, дух рода выбирает одного человека, который должен взять на себя всю родовую тяжесть и наладить дела. Как правило, с таким избранным начинают происходить разные необъяснимые вещи, потом он проходит ряд инициаций, ведомый духом, строит новый храм семьи ценой собственной жизни.
Я — яблоня.
Преодоление отчуждения равно процессу поворота времени вспять. Для этого необходимо стать живым Предком и начать отсчет с самого большого, это не значит отправить москвич из Сибири в Астрахань. Это значит стать деревом. Индусы говорят, что каждое тело это модель мирового древа, корни которого в голове, а крона между тазобедренными костями.
Это значит, что все — мои плоды. 
Когда я переходила границу Россия — Казахстан, я шла пешком, пограничники выдавали мне миграционную карту и фотографировали на веб — камеру. Когда я переходила границу — у меня были длинные волосы по пояс, заплетенные в дрэды. Через два месяца я возвращалась в Сибирь на поезде, пограничники собирали консилиум вокруг моей плацкартной койки и сравнивали фото двухмесячной давности с нынешним моим состоянием — я была лысой. Они спрашивали, от чего такая перемена. Я отвечала, что я стала живым Предком.


день города

у меня так сильно шпарит салют в парке под окном, что я не слышу, что говорит Дина Гатина под игрушечное пианино Широкова. я заходила в этот парк, там меня красноглазый переселенец спросил, есть ли у меня пластиковая бутылочка, такая маленькая, из-под лимонада. я ответила, мол нет. а потом посмотрела вокруг. папа с утра мне говорил, что самолеты разгоняют над москвой грозу, и что он пьет с 10 утра с мамой шампанское и из зраз выколупывает мясо. и я все думаю о празднике, потому что всем радостно на районе, музыканты играют там музыку хорошую, действительно хорошую, и камаз мне уступил дорогу, чтобы я перешла ее к парку, чтобы увидеть праздник. и как вошла я в этот праздник, и как показались мне все лица неестественно фарфоровыми, от того, что блестели и были белы в свете прожекторов. а Галя с утра мне сказала, что мы в черном, потому что идем на похороны, а мать моего ученика сказала, что, если Олег получит четверку в четверти, они мне памятник поставят, я отрезала кусочек отбивной, хрустнула маринованным огурцом "дядя Ваня" и ответила, что не против, если они мне оплатят памятничек или урну. и вошла я в праздник, и праздник захлопнулся за мной. каждый девятимайский променад в детстве доставлял мне дискомфорт, я всегда боялась и стеснялась быть в празднике. на день города в подростковом возрасте я ходила гулять на стройку. и было стыдно смотреть в глаза празднующим, как будто мы делали с ними вместе что-то пошлое. а сегодня в празднике я только подумала, какой же он жалкий. и вышла из праздника, пошла в супермаркет, купила апельсиновый сок, воду и туалетную бумагу. только в магазине все полки были пусты, и продавщица была как луна - белоснежная, даже голубоватая, второй подбородок свисал гамаком на фирменный жилет "Города Изобилия", а на лбу ее мерцала икристая розовая родинка. я оплатила покупку. праздник поселился во мне.


реконструкция

мимо колонн новослободской медленно двигается черная волна маленьких полицейских, ведет их собака с розовым языком и образом уверенной в себе приземистой овчарки. маленькие полицейские парами щербатых искаженных лиц вьются за ней и боятся глазами, вглядываясь в бывших и будущих пассажиров, я разглядываю их мальчишеские носы и брови. в последней паре маленьких полицейских идет Никита Сунгатов 3 года назад, идет и, черный воротничок казенной формы служит стаканом для его тоненькой шеи. я спрашиваю Никиту, Никита, ты куда. он не ответил, и его увела овчарка. когда мы поднимаемся вверх к Тверской мимо Бульвара, мы идем мимо автозаков, забитых маленькими полицейскими. у девушек вишневые волосы собраны в хвосты под фуражками, парни жуют сэндвичи, и все они смотрят из окон на нас, я поворачиваюсь к автозакам и машу им всем рукой, и говорю, что ухожу домой. так нас возили в анатомический музей в 7 классе. наверное, все едут в анатомический музей, а я иду домой, потому что цирроз печени в застоявшемся формалине я уже видела, и все видели двухголовых малышей, а вот они не видели, водитель забыл приладить к лобовому и заднему стеклу табличку "осторожно дети" и ввезет маленьких полицейских без предупреждения во двор педагогического института, где располагается лаборатория, а еще краеведческий, но кто не видел национальных костюмов и пятикилограммовых утюгов? действительно, никто не видел. все предпочитают анатомический музей. я машу рукой этим девушкам и шепчу- езжайте, езжайте. автозак трогается, фуражки покачиваются за бордовыми шторками как в той детской страшилке про автобус с черными шторками, из которых вылезали руки и душили пассажиров. автозак трогается, и я замираю, вот он удаляется и, как ракета, сгорает между домами. маленькие полицейские, я за вас попрошу бабушку свечку поставить.


погорельцы

Мои подруги колокольчики исчезали. Я говорила, наступит время, мы будем счастливы с мужьями. Когда каждая из них попадала в вакуумную упаковку, я дружила искренне и самозабвенно, они же в свою очередь отвечали мне личным одиночеством, что травило их и славило мои силы. Когда я выбирала для них подарки, я выбирала предметы для своих самых любовниц, но дистанция между нами не сокращалась. И я говорила – как я посмотрю в глаза твоей маме, что подумают люди, ты только посмотри, какие мы неодинаковые. Ты только подумай, как мы выглядим со стороны, ведь похожи на пару, ха-ха, какая глупость, ведь я люблю тебя и желаю страстно.
Нет, давай по-другому, возьми в рот погорельцев. На правах подруги пользуйся моим станком для бритья, возьми вот мое полотенце, сколько сотен положить тебе на мобильный, да нет же, какие могут быть благодарности. Сверни язык в трубочку и выпусти змея, подними глаза, потрогай, какие мягкие у меня волосы, заплати за меня в ресторанчике, я отдам завтра, сегодня совершенно без денег. Здравствуйте, я близкая подруга Н могу я забрать ее анализы? Кстати, что сказал врач о твоей инфекции? Что сказал Л на то, что ты ночуешь у меня? У меня нет второго, будем спать под одним одеялом, ляг, пожалуйста, у стенки, я по ночам часто хожу в туалет. Как так вышло, что вы с Л сломали душевую кабину?
Погорельцы протирают уши и щеки влажными салфетками, высмаркиваются и наблюдают, как огненный змей доходит до темной воды, оборачивается, чтобы напоследок взглянуть на обезумевших и исчезает в моем животе. Да нет, что ты, как он может ревновать, если мы даже не виделись ни разу. Что там у тебя со студией, ты приготовила программу? Зачем она приходила? Ладно, какая разница. Что это у тебя на щеке. Подай зажигалку. Это подарок не от всех, это подарок от меня. Попробуй рис, кажется, пересолила. Ничего, что вы не предохранялись? Внематочная? Хм, дай-ка подумать, не знаю, надо гуглить, но в любом случае, сходи к врачу. 
Где твои внутренности? Кажется, я тебя не вижу. Знаешь, какие у них руки и зубы? Ты осталась на них. Чтобы задержаться здесь, поглоти погорельцев. Я оставила змея. Нарезать сыра?