| на главную
| рабочий стол
| сообщество полутона
| журнал рец
| премия журнала рец
| on-line проекты
| lj-polutona
| фестиваль slowwwo
| art-zine reflect
| двоеточие
| журнал полилог
| книги
 

RSS / все новости

Новая книга - Сергей Сорока. Тексты. |
Новая книга - Бельский С.А. Синематограф : сборник поэзии. – Днепр : Герда, 2017. – 64 с. |
В. Орлова. Мифическая география. — М.: Воймега, 2016. — 88 c. |
Новые книги - Борис Ильин, Сон и Где постелено |
Новая книга - Иван Полторацкий, Михаил Немцев, Дмитрий Королёв, Андрей Жданов. Это будет бесконечно смешно. |
Новая книга - Иван Полторацкий, Михаил Немцев, Дмитрий Королёв. Смерти никакой нет. |
Новая книга - Кирилл Новиков. дк строителей / и / пиво крым / и / младенец воды. |
Новая книга - Александр Малинин. Невод. |
Новая книга - Максим Бородин, Алексей Торхов - Частная жизнь почтовых ящиков. |
Не прошло и десяти лет, как мы починили RSS трансляции. Подписывайтесь! |

| вход для авторов
| забыли пароль?
| подписка на новости
| поиск по сайту











Диана Рыжакова

печатать   Стихи
редактор - Женя Риц



***

Нелепица - белое крыло в ветвях,
то ли это облако смотрит в прорезь века,
то ли это яблоня, то ли это я
лепестком машу - не приехала.

Ты сидишь у окна, запелёнута в тёплый свет,
справа тросточка, слева радио
голосит как проклятое, сосед
обещает всё, да не наладится.

Раз в неделю к мусорщику с мешком,
по средам молочница у калитки,
говоришь эзоповым языком
с молоком и щами на пол пролитыми.

Дворик невесомый из пустоты
проступает вечером, дыры, дыры,
это не метафора, но кроты,
яростно захватывают твой мир.

По дороге двигаются толпой,
сосенки, уложены на катафалки,
мы и сами пришлые, с Рыбинской
прилетели, здравствуйте, нам не жалко.

В дни войны здесь, в доме иконостас,
все углы намоленные, и присно,
и крыло, и кто же вчера сказал -
кулики, овсянки,
вдруг это ибис?


Озеро

Круглое озеро - глаз позабытой земли,
В детство распахнутый, синий, огромный, блестящий.
Выкупай, выкупи чёрные мысли мои,
Дай настоящее, выдай моё настоящее.
Будут раскинуты руки и ноги босы,
Кожаный, стильный рюкзак безнаказанно скинут,
Беглые капли гусиной, шипящей росы
Лягут под кожу, подоткнутые под спину.
Что-то вонзится в ключицу и включится день
В гонку за ветреным, в очередь к небу, пробьётся,
И облака - многорядная, ветхая лень -
Распеленают сегодня рождённое солнце


3-я Рыбинская

Тоненькая улочка, на этикетке "Рыбинская",
цвета маренго, полосы по краям.
Замотаешься, никак не выбраться,
щиплет мороз Мыс Надежды, укоряя
трафик в оппозиции новостям.
Жизнь изменяет, пытает: "Видели?"
Всё постоянное баюшки-баю:
редкие пешеходы, редкие водители -
редкие птицы, давно в раю.
Одна она никуда не торопится,
лежит под лоснящимся воротником,
связана гладью на спицах, снится
мне - дышит неслышно, но глубоко.


Истерзанные деревья

Истерзанные деревья, голодные вопреки,
встречаются взглядами - ночь бессмертна -
тянут раздвоенные, тонкие языки,
впиваются в пепельно-фиолетовый -
мир распадается на куски
полнометражные, остросюжетные.
Перед рассветом
Лета омывает корни, фиксирует каждый шаг,
кажется,- вот оно утро, только встало,
стоит на длинных, вытянутых руках,
стопы упираются в облака,
не знают усталости,
справа и слева солнечная река,
ни одного берега не осталось.


На продажу

Сумки несу, суммы,
руки заняты,
так теперь и останутся согнутыми
буквой, букой, сломанной куклой.
Пустомеля-попрошайка в шапке-ушанке,
бегающая по вагонам шатким, пригородным,
где из всех щелей: "Давай быстрей!" -
пол вытекает.
Да это Волга!
Или,
пусть будет сегодня,
дирижабль,
подолгу витающий в облаках,
рядом Олег, Ольга, Ницца,
да, какая уже разница,
когда облака или, скажем,
река, вагон,
то да сё,
качаешься в такт и всё.


Сука-любовь

Она приходит когда не ждёшь,
Когда по сценарию мелкий дождь,
Сокольники, крестики-нолики.
Потом антракт, остывает чай,
- Чего не хватает то? И отчаянно
Молишься, молишься вечности,
Особенно истово вечером.
А тут с порога тебе:- Ага!-
Носок резинового сапога,
- А я тебя разве трогала?
А ты сияешь, как медный таз,
Эмаль голубая потрескалась,
Какие открытые раны,
- Ты что ли сегодня пьяный?
Шершавые руки, пот горчит,
Голодный, обветренный рот: - Молчи!-
И крылья: под белой майкой,
Под логотипом Найка.

Шутит, а мне совсем не до шуток,
Лицо опасно для жизни,
Стекаю по улицам мутной жижей,
В ней тонут старые миражи -
Легковоспламеняющиеся,
Многотоннажные баржи.
А на миру и смерть красна,
И как-то сама собой пишется
Самая ритмичная,
Самая головокружительная
Во вселенной весна.


Света

Ртутью разбитого градусника на ледяном полу,
адреналином в капельнице,
скальпелем розовым нарядным,
прутьями койки сгорбленной,
если я упаду,
ты будешь рядом,
в бреду, в аду,
действуя мне на нервы,
ты будешь первой
действовать.
Пробные жизни, написанные с тебя,
линии на руке, журавли, синицы,
сны мои повторяющиеся,
повторяющие "нельзя",
и за твоими пределами будут сниться.
По Тишине Матросской, на бегу
каблучки отбивают чечётку, гулко, сладко,
я берегу дыхание, берегу
руку твою в лайковой перчатке.
За Авангардным подсолнухом поворот
в тень твою, пчёлка-труженица, чёлка-носик,
щёлкаешь семечки, пачкаешь красный рот,
косарей косит.
По неподвижному Судаку, от буйка к буйку,
в радужных блёстках рассыпанного света,
смеёшься, выкрикиваешь: "Помогу!",-
вылавливаешь меня сетью,
с силой, - не может быть больше, я у тебя одна, -
в порванном школьном платье, гармошкой гольфы,
жду, открытая настежь:
- Мама,
это ведь про любовь.


Церера

В лепестках носил по океанским скверам,
гравием чернёным с ложечки кормил.
Над яремной ямкой на шнурке висела
карлица Церера - планета тьмы.

Он её берёг от пристальных и пьяных
пристаней, где корабельный сброд
согревал в ладонях скулы океана -
сакуры цветущей розовый налёт.

На неё молился, с грустью созерцая,
как она, касаясь края перемен,
угасала, илом - бледная, босая -
обводила тело, он её жалел.

Вот и сказки нет. И вздрагивал, и прятал
вздохи в бесконечный горизонт,
обнимал за шею, бережно и мятно
прорастая в приоткрытый рот.


Птица

Утро. Улица.
Скребут, царапаются тормоза,
Мельтешат дверцы,
Солнце в глаза, в самое сердце,
Скоро родится весна и на этом деревце,
Скоро весна подойдёт вплотную, поднимет лицо,
- Алло, птица, пора бы приободриться,
Никому не легко, кончилось у Господа молоко,
Птичье твоё молоко,
Смотреть на тебя - тоска, очень уж высока ветка,
Спускайся на землю, детка.


Бабушка

В деревянном домике ребёнок,
Смешное ласковое дитя,
Из пелёнок чуть выросла
И уже бежит встречать
Внука, приехавшего на дачу,
А он важный такой, удачливый,
Смотрит по сторонам,
И жена его тоже там.
А она бежит, не чуя больных ног,
А она и живёт-то только из-за него,
И ждёт его, и верит в него.
Ласточка, солнышко, бабушка.


Сероглазовка

А за калиткой хором цикады пели,
Чуть накренившись, старенькие качели
Вторили, пачкали порванное зелёным,
Обозначали место для всех влюблённых
В чёрный янтарь, самогон, посиделки, реку,
Самого главного, лучшего человека.
С узким лицом ловца и глазами Будды
Бага, рождённый Волгой, казался чудом,
Ядом, отравой, ивовым коромыслом,
Виснущим на плечах уходящих чисел
Ну, совершенно немыслимого июля!
Выл суховей, собирая песчинки в пули,
Мутью взвивал горячий покров земли,
В двери долбил, пустые дворы делил.
Вечером звёзды росами выпадали,
Влажными пальцами по бугоркам гадали,
Перестилали свежей соломкой сети
Те, кто тогда был в лодке, когда вдруг ветер.

Завтра вставала жизнь, прерывалась смехом
Утреннего насеста, лозы в прорехах,
Баней, по чёрному правящей балом нашим,
Путаными рассказами о вчерашнем,
Солнечной кашей с липким медовым верхом,
Скомканным счастьем - он за ней не поехал.


Наяву

и о чём ни живу это всё о великой любви
что приходит с зачатием
с красной сургучной печатью
на расплавленном темечке
деточка только живи
сопряжёнными днями
неиссякающими ночами
с высоты за тобой наблюдает восторженный глаз
друг за друга цепляются листья в смолистом куверте
там где ты это видела ты не бывала ни разу
ты вслепую печатаешь пьянзу на клавишах кверти

золотой лоскуток легковесной парчовой луны
соскользнул на кровать на подушке лежит между ними
в этой комнате ждут
но ещё не придуманы сны
и не выбрано имя


Рыбинка

Рыбинка - речка подземная,
речь течёт, пробивая в коллекторе брешь,
улица расплылась в сирени,
окна светятся, - слушает этот бред:
"Можешь не видеть, на ощупь не чувствовать,
просто знай - мой водопад, он струится,
до дна заполняет искусственный,
асфальтовый угол, кирпично-панельный край.
Можешь не верить, он у тебя под ногами,
в трубах холодных и грязных пытается жить,
можешь забыть его имя, уменьшить, забанить,
полностью изменить.
Он будет длиться в потоке диггеров,
от фабрики Динга до Страхова особняка,
рыбинкой, серенькой, глупой рыбинкой,
не предавая ни одного твоего сиреневого лепестка."


В первом облаке сна

Призвук не в тон перезвону речей,
Эхом размноженный гул,
Жалом имбирным обжёг и ничей,
Будто забытый посул,
Лапками суккуба к липким вискам,
Веки сомкнулись едва,
И заметалась по телу тоска,
Засобирала слова
На острова с сероватым песком,
Шалью сползающим с плеч,
Морем холодным, как каменный дом,
Тот, что не нужно стеречь
Астильбоидесам - теням Ассоль,
Прочь от безглавой горы,
За обертонами низких басов
В пепельные миры.


Осень

Хочу быть причиной потопа,
Кружить по дворам в золотом,
Чтоб хвоя под мокрые стопы
Безвольным стелилась ковром.

Медовые мыси по древам,
Растекшися на янтари,
Русалочьим сладким напевом
Сбивали с пути, одарив.

Салюты, балы, кринолины,
- Виват, королева!- порыв...
И ворохи шкурок змеиных
Срываются, солнце затмив.

Как красочно и многолюдно
И в мире, и в сердце моём,
Так будь же, единственный, юным,
Кому всё оставлю потом.

Потом, когда веки устанут
От ярких, слепящих примет,
Захочется спящих вулканов,
Бесслёзных, бескровных побед.

Потом, когда бросив в котомку
приправленный гарью сухарь,
отправлюсь на поиск обломков
и новый воздвигну алтарь.


Санаторий

Была осень. Поздняя осень в Анапе
Не то, чтобы хороша,
Дождь зарядил, по окнам бил наотмашь,
Никто и не высовывался,
Без гроша, пешком по берегу
Сохнешь одна, сохнешь...
Но осень была, - плыла золотым песком,
Плотно подогнанным к склепу,-
Сусальной скрепой.
Будто бы не скучала, а не о ком,
Тихо скрипела солью под языком
Неугомонных ботинок, сырых, нелепых.
День в лягушачьей коже ей нипочём,
Скинет одежды - вся жемчуга да иней,
В море раздвоится, расстроится, толмачом
Мечется между тёмно- и светло-синим.
У берегов санатория голубых,-
Шляпки медузьи днями торчат из бездны,-
Бедная осень! Бледность её губы,
Даже изгиб болезненны, бесполезны.

- Мам, воспитаюсь, стану ... ни дать ни взять!
Бьют, так ведь всех подряд и всегда за дело,
Наобещают снов ненаглядным,
Глядь, а у кого-то руки под одеялом,
В контакте с телом.
И на тебе, на тебе и тебе,
Так-так-так никогда не делай.
И так каждый день, но кормят-то хорошо,
Даже не рвёт последние двое суток,
А воздух морской?! Что я хочу? Пежо,
Яхту хочу...Плохо тебе без шуток?

Дорога домой теряет себя, кружит,
Что-то кричишь, глотаешь воздух кусками,
Странно, но всё ещё хочется жить
И дождь отпускает.


Где-то

Где-то по улицам, скроенным встарь,
Тихо ползёт утро и,
Из смолы выпекая янтарь,
Заполоняет маршруты.
Стройные пинии - зонтики в ряд
Шествуют преданно рядом,
Порабощая блуждающий взгляд
После недолгой осады.
Сонные чайки на башнях сидят,
Ждут своих правильных принцев,-
Пёрышко к пёрышку - гладный отряд
Твёрдых моральных принципов.
Вьётся сирень, умиляет свирель,
Сердце стучится в двери:
- Please wait a bit!- Метрдотель
В кипенно-белой купели...
Там никогда не бывало широт
За болевым порогом.
Там проживает счастливый народ
Благоустроенный Богом.


Если есть огни

И если есть огни на ветках ели,
То надо подождать совсем немного,
Отправит осень хлопковые стебли,
Одним мазком, в обратную дорогу.

Из капель акварельных предсказаний,
Нанизанных на ниточку генома,
Одним рывком жемчужная мозаика
Возглавит крышу маленького дома.

Переворот случится в ночь на вторник,
И станет света белого белее
Грунт на дороге, и лицо, и томик
Моих стихов, накликавших метели.


Слобода

Где бесподобный барашек, погибший во имя меня,
Белые чашки полные чёрного чая,
Где я не чаю добраться до стен Кремля,
Уже не чаю,
Тёплое небо скрутилось в медовый чак-чак,
Ловит язык, крючок непривычно ломок,
Не оборваться бы, зубы о счастье стучат,
Ломят.
Дюжее кресло, в нём запросто утонуть,
Тучный престол затянут в тугую скатерть,
Ветер салфетки стелет, на крепкий стол
Мир моих предков восходит в льняном закате.
Завтра пойдёт на Запад кося дождём,
Завтра на Запад в жёсткой, упрямой сбруе,
Завтра на Запад, папа,
Панельный дом
Я завоюю.