RSS / ВСЕ

|  Новый автор - Елизавета Трофимова
|  Новый автор - Владислав Колчигин
|  Новый автор - Алина Данилова
|  Новый автор - Екатерина Писарева
|  Новый автор - Владислав Декалов
|  Новый автор - Анастасия Белоусова
|  Новый автор - Михаил Левантовский
|  Новый автор - Алексей Упшинский
|  Новый автор - Настя Запоева
|  Новый автор - Светлана Богданова
РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВ

Екатерина Симонова

Запретитьневозможноизбавиться

06-11-2018 : редактор - Татьяна Мосеева









***

На днях один выпускник лита 
решил, что я чересчур молода и легковесна, 
чтобы отвечать мне всерьез и вообще отвечать. 

На днях один поэт сказал, 
что поэты делятся на три части: 
женщины, которые пишут чувствами, 
мужчины, которые пишут головой. Третья часть – 
мужчины, которые к разуму добавляют немного чувств. 
Это гении. 

На днях одна женщина сказала мне, что для женщины 
я слишком груба и цинична. 

Сегодня я наконец поняла, 
почему Эмили Дикинсон сидела на кухне в белом платье 
и терпеливо пекла кукурузные кексы, 
записывая стихи на оборотках рецептов - 
потому что все равно все это не имело смысла, 
даже если и было жизнью. 

Почему Сильвия Плат засунула голову в духовку, 
засовывая ее как можно глубже, 
как праздничную индейку в бумажных папильотках: 
когда муж уходит, а стихи остаются, 
все, а за ними и ты сама, продолжают видеть в тебе 
только женщину, брошенную с двумя детьми 
в доме с замерзшими батареями. 
А значит, это все не имеет смысла. 

Почему Ингеборг Бахман запретила себе писать – 
женские чувства, которые все равно ничего не стоят 
без мужского разума, 

давно уже следует запретить.








Вещи
                     Ирине Бекашевой

Сначала умер Де. 
Потом умерла Ба. 
Потом умер Па – они давно уже не жили вместе, 
но он все равно умер.


Оставались еще Брат и Сестра, 
но Сестра уехала в Америку, начала там ходить к психотерапевту, 
написала обиженное письмо Ма на пяти страницах 
о своих детских травмах и после этого все равно что умерла, 
а Брат пил, поэтому он давно был 
все равно что мертв.


Она вместе с Ма остались совсем одни – 
в квартире, оставшейся им от Па, 
хотя они давно уже с ним не жили.


Хотя не одни. Еще вместе с ними остались вещи: 
бабушкин немецкий фарфор и чешский хрусталь, 
дедовы ордена, отцовские дорогие книги, 
прабабкины украшения, прадедовы часы-луковица (до сих пор на ходу), 
фамильные серебряные ножи и ложки.


В доме неожиданно каждый день стали появляться люди, 
которых, пока умирали Де, Ба и Па, здесь никогда не было: 
Дяди и Тети, Племянники и Племянницы, 
Друзья и Соседи. 
Садились пить чай из фарфоровых тонких чашечек с золочеными краями, 
сочувствовали, убеждали солидно: 
«Все будет хорошо, все образуется, 
да вам уже хорошо – сами знаете, 
в старых тарелках и еда вкуснее и цветы в вазах красивее», 
съев за чаем вафлю, печенье, тайком 
вытирали пальцы о бахрому гостевой парадной скатерти, 
никак не уходили.


Кто-то когда-то ей рассказал, что есть такая примета: 
вместе с вещами всегда уходят и люди. 
Когда стало совсем невыносимо 
каждый день заваривать чай, опять стирать скатерть, 
она решила проверить, правда ли это: 
каждому перед уходом из дома стала отдавать что-то на память.


Народная мудрость, как всегда, оказалась правдой: 
вместе с орденами пропал первый Дядя, 
вместе со статуэтками балерины и Пьеро – второй Дядя, 
вместе с золотым кольцом с зеленым камушком и дутым браслетом 
пропала Тетя, и так – пока в доме 
не осталось никого и ничего, 
кроме пустых ящиков и полок и наконец тишины.


На прошлой неделе они с Ма 
решили купить арбуз. Сами понимаете, 
приличный арбуз должен весить не меньше семи кило. 
Стали думать – как его нести? 
Не один приличный дохлый пакет его не выдержит, 
а если выдержит, то будет резать ладони.


Тогда-то в пустой кладовке и нашлась 
старая дедушкина авоська, 
красного революционного цвета, всеми забытая, запылившаяся.


Такого прилива нежности 
она давно не испытывала, пока 
продавец укладывал в слегка потертую, 
но все равно добротную сетку 
арбуз размером с две ее головы, пока
они с Ма, взявшись каждая за свою ручку, 
несли его домой, 
кажется, обе думая об одном и том же:


иногда самым необходимым и дорогим оказывается то, 
что не нужно никому другому,


отвергнуто остальными.



***
В магазине «Кедр», взвешивая мне виноград киш-миш,
Продавщица овощного отдела кричит 
Продавщице молочно-рыбного:
«Вера, пойдем кофе пить!»
Вера отвечает «Пойдем» и кричит
Продавщице мясного: «Наташа, пойдем кофе пить!»
Наташа отвечает «Пойдем» и кричит
Продавщице овощного:
«Надя, так когда пойдем кофе пить?»
Надя наклоняется ко мне,
Подавая пакет с киш-мишем, доверительно шепчет:
«Вот так сейчас всем магазином и уйдем пить кофе,
И никого нет, хоть закрывайся».
Я на бегу, спеша, бормочу киш-мишу:
«Хорошего вам кофе!»
Надя радуется, отвечает мне вместо киш-миша:
«Спасибо вам, с добрым словом кофе всегда вкуснее»,
Закрывает отдел, уходит,
Оставляя сиротеть толстокорые апельсины,
Перцы, груши, лук желтый и лук красный, другой виноград –
Который светлый с косточками.


Я выхожу на улицу: справа – «Тагилхлеб»,
Где ржанушка солнечная с семенами подсолнечника
И томатное мороженое,
Слева – аптека, где милая продавщица
Всегда предлагает аналоги лекарств подешевле,
Хотя их никто не берет – мало ли что там в составе,
Ветер холодный, зато суббота, 
Пахнет бензином, растаявшим первым снегом,
Лесом рядом, где кладбище домашних животных,
А в девяностых убили соседку из четвертого подъезда,
Из того самого, где все обычно умирают от рака,
Не то, что в шестом подъезде,
В котором выпрыгивают из окна
Или уезжают жить на Камчатку, 
Одни знакомые вот так вот уехали, тоже в девяностые, 
Потом присылали посылку
С вялеными бананами, с красной копченой рыбой,
Было так вкусно, потом все как-то забыли друг друга,
Никто не знает, что с ними в итоге случилось.


Боже, как много прекрасного на свете,
Где нет Уральского поэтического движения,
Нет социальной и феминистической поэзии,
Нет Пушкина, кроме имени Пушкина, 
Нет Монеточки, кроме магазина, где раньше было кафе "Отдых",
Нет Журнального зала,
Нет нового поэтического поколения,
Нет старого поэтического поколения,
Где нет меня, даже если я есть,
Где можно уйти пить кофе,
Оставить табличку «Технический перерыв», 
Вернуться через час или год,
Даже и не заметить, что ничего не изменилось,
Вечером заснуть, как ни в чем не бывало,
В своей квартире, купленной три года назад в четвертом подъезде.




***
Поскольку плохое настроение – срочно понадобилось пальто.
Поскольку экономна даже в плохом настроении,
Пошла в «Баско Пати».
Ходила вдоль рядов, знакомилась:
В кармане джинсового балахона нашла два евро - разбогатела,
На черной футболке ощупала бисерный череп
В венке из бисерных маков и пчел – не подошла по размеру,
На шелковой блузке обнаружила отверстие, похожее на пулевое –
Не сдержалась, зачем-то засунула в него палец.


Автоматически сняла с плечиков что-то большое
Нежно-персикового, телесного, невыразимого цвета – 
Оказался какой-то японский пиджак,
Похожий больше на парус или пагоду, а не на пиджак.
Потом нашла что-то ярко-синее, вязаное, даже не знаю что -
В таком домохозяйки из сериалов о мисс Марпл
Подрезают розы в английском саду, из их карманов сентиментально
Сыплются садовый секатор, пакетик яда, рецепт яблочного пирога.
Конечно, не совладала с собой. Взяла все. Плюнула на пальто.


Дома долго примеряла перед зеркалом броши, джинсы,
Обновленное хорошее настроение.
Замочила новое в соли и уксусе, выстирала, высушила,
Перешила пуговицы, прижалась нежно щекой 
К каждому воротнику по очереди,
В который раз подумав –


Лучше любить шмотки, а не людей:

Обустроила под себя, порадовалась, 
Надела несколько раз, они вышли из моды, желания носить - 
Можно спокойно заменить на новое, 
Не привязываясь, не мучаясь угрызениями совести, 
Помня о двойной выгоде безропотных надоевших вещей:


Из старых тряпок получаются 
Стильные прикроватные коврики.






***
Рядом с моим бывшим домом по Коминтерна 
Была спортивная школа. Рядом с ней было спортивное школьное поле. 
Над полем висели на проводах кроссовки. 
Люди говорили, такое – знак того, что здесь кто-то умер. 
Люди говорили, такое – знак того, что здесь продают наркоту. 

Люди вообще у нас говорили много. 
Соседка из квартиры над нами, 
Разгоревшись праведным алкогольным гневом, 
Выходила на лестничную площадку 
Между своим третьим и нашим вторым, кричала: 
«Эти бл*ди со второго опять ремонт делают, шуму на весь подъезд. 
Так нынче бл*довать каждый может. 
Может, и мне в какую-то бабу подвлюбиться?» 
И уходила поливать цветы. 

Ночью к ней являлся пьяный сын. 
Она его тоже посылала к бл*дям (не к нам, а в соседний подъезд), 
Сын начинал ее бить, она – голосить, что убивают. 
Весь подъезд просыпался, матерился сквозь зубы, 
Переворачивался на другой бок, вновь засыпал. 
Волноваться было не о чем. Вы бы тоже так делали. 

В доме напротив, на втором этаже, окна в окна c нашей гостиной 
Квартиру снимали студентки торгово-экономического 
Или кулинарного. Летом на открытое окно 
Они выставляли раздолбанный магнитофон, 
Вся улица смиренно слушала Диму Билана и «Руки вверх». Студентки 
Заигрывали с пацаками из квартиры на первом этаже 
В доме через дорогу. 

Пацаки в квартире на первом этаже 
Ходили домой через окно. Друзья к ним тоже ходили в окно. 
До сих пор мне почему-то кажется, что
Кто-то из друзей именно этих пацаков 
Обчистили нашу квартиру – 
Залезли по строительной лестнице на балкон, 
Вынесли из дома все ненужное, 
Топором пытались в отопительный сезон перерубить трубы, снять батареи. 
Как и все в этом городе, мы надеялись, что воров не найдут – 
Иначе не выплатят деньги по страховке от кражи. 
Их не нашли. Люди говорили, нам повезло. 

Больше всего я в той квартире любила 
Зимние воскресные утра, 
Когда мы втроем – две хозяйки и кошка – 
Завтракали на крохотной хрущовочной кухне. 
Кипел голубой чайник, настенный кафель 
Цвета чайных роз цвел пышными розами. За окном 
Падал медленный снег, тоже похожий 
На опадающие мокрые розы, 
Жизнь была безмятежна, медленна и проста, 
Как бывает жизнь в каждом маленьком городе. 

Люди говорят, после нас в нашей бывшей квартире 
Никто долго не задерживался: 
Новая хозяйка умерла через полгода, 
Со следующими хозяевами тоже что-то не то. 
Люди не знали, что и говорить. 

Раз в пару лет я прохожу мимо того дома на Коминтерна. 
На нашем бывшем балконе до сих пор 
Висит наш китайский белый фонарь – 
Пять лет назад, уезжая, забыли снять. 

Я прислушиваюсь к проходящим мимо, поскольку 
Иногда люди, знаете, оказываются правы: 

Иногда от сожалений по месту и времени 
Невозможно избавиться, как невозможно избавиться 
От памяти безответной – невысказанной – любви.




*** 
В детстве я была немного странной: 
Я была слишком чувствительной. 
На самом деле я никогда не испытывала сочувствия. 
Мне не нравились мальчики. 

Мама очень переживала. 
Она хотела, чтобы ее дочь была счастлива, то есть 
Чтобы ее дочь была как все. 

Мы с мамой внешне очень похожи. Одно лицо – так говорят. 
Мама очень хорошо шила. Когда мама приходила 
В школу в платьях, сшитых самой, 
В сиреневом модном пальто, какого больше ни у кого не было, 
Девочки из моего класса перешептывались: 
«Чья это такая красивая мама?» 
Ей удавалось сшить идеальное платье для каждой, 
Сделать ее красивой и счастливой. Для каждой, кроме меня. 
Мама старалась, пыталась одеть меня так, 
Как оделась бы сама. 

Ни у кого не было такой черной двойной юбки по колено, 
Ни у кого не было такой блузки с рукавами-буфами - 
Из шелковистой белой ткани в черный и желтый кружок, 
Ни у кого не было такой курточки, перешитой из старого плаща, 
С карманами, отороченными вельветовыми вставками. 
Ни у кого, кроме ее дочери, на самом деле 
Всего лишь мечтавшей быть такой же, как все. 

Через двадцать пять лет я начала носить старые мамины платья. 
Такие, каких нет больше ни у кого, 
Каких просто больше нет. Странно, но они мне все идут. 
Мама смеется, говорит: «Зачем тебе это старье?», 
Тут же достает из мешка еще два, спрашивает, 
Не возьму ли и их, терпеливо 
Распарывает, перешивает, подглаживает 
Для дочери, наконец-то понявшей главное в жизни: 

Чтобы быть красивой и счастливой, нужно совсем немного – 
В свои сорок одеваться так, как твоя мама одевалась в тридцать, 
Быть не как все – быть как она, 
Слушаться маму.




***
Я была на работе, не видела, что позвонили из дома.
Сразу поняла все, когда прочла сообщение:
«Где ты? Срочно перезвони».
Перезвонила, услышала: «Приезжай, она совсем плоха».
Я все бросила и поехала. 
Не знаю, надеялась ли я на что-то –
И так давно все было ясно.


Когда я открыла двери, 
Она сама меня встретила,
От боли не могла говорить, кровотечение не прекращалось.
Посмотрела на меня и ушла обратно, легла.
Я села рядом, погладила ее по голове, сказала:
«Надо в больницу, сами понимаете, 
Больше нельзя откладывать, дальше будет только хуже.
Потерпи, скоро тебе станет лучше».


Мы собрались и поехали.
Она молча смотрела в окно.
Говорить было слишком больно,
Да и что она могла сейчас сказать?


Минут десять мы ждали врача.
Ей так часто приходилось чего-нибудь ждать,
Что она никогда не любила это, нервничала.
Я шепотом ей говорила:
«Потерпи совсем немного, скоро тебе станет легче».


Пришел врач, осмотрел ее,
Мы подписали бумаги.
Врач сказал: «Если хотите – можете выйти».
Мы отказались. Мы знали:
Боль всегда легче переносить, если рядом свои.


Я ее гладила по голове, повторяла:
«Не ворчи, мы же рядом, все будет хорошо,
Теперь всегда все будет хорошо».
Но она ворчала, пока не заснула – 
Как и я, никогда не любила врачей и слишком много внимания.


Видимо, от беспокойства у нее изо рта снова пошла кровь.
Кровь была яркая, как в третьесортном фильме семидесятых, 
Она текла на мою старую кофту, которая ей так нравилась,
Крови была так много,
Что нам было хорошо понимать, что она сейчас без сознания,
Мы смотрели на нее и медсестер и держались за руки, 
Так держатся за поручень в метро –
В этом нет необходимости, просто рефлекс.


Мы даже не заметили, как вышел врач.
Потом медсестра молча отошла от нее.
Мы спросили: «Можно попрощаться?»
Она ответила, не поднимая глаз: «Конечно».
Мы осторожно погладили мордочку,
Стараясь не касаться крови вокруг –
Почему-то нам казалось, что так ей станет больно,
Хотя ей больше не было больно.
Я спросила медсестру: «Вы же выкинете кофту?» –
Почему-то это казалось очень важным.
Она, не поднимая глаз, кивнула: «Конечно».


Мы вышли, прикрыли дверь. Прикрыли, кажется, плохо.
Я вернулась, открыла ее, закрыла еще раз.




***
Пока обедаю, всегда читаю ленту фб, удивляюсь, 
сколько всего случилось в мире литературы: 
24 часа в сутки сидят в сети, обсуждают, не останавливаясь, 
кому же все-таки – Сальникову, Аксенову или Старобинец 
стоило дать «Нацбест», 
а также газлайтинг, виктимблейминг, 
конформизм, нонконформизм, 
травматический опыт, феминизм, депрессию, 
однозначную бездарность эстетических и идеологических противников. 

Удивляюсь: откуда у людей столько времени 
на коллекционирование пустой траты времени 
и взаимного непонимания, которое все равно ничто не изменит? 

Последние 15 минут обеда читаю воспоминания о Вагинове, 
собиравшем странных людей 
(«Он срезает ногти и хранит их – 
о нем нужно обязательно написать» - и я почти через девяносто лет 
соглашаюсь с тем, что о таком действительно было нужно написать), 
а также: старинные кольца, 
папиросные коробки, конфетные бумажки, этикетки от продуктов. 

Так и вижу его: толкучка, серый петербургский полдень, 
гнилые корешки зубов, перстень с сердоликовой геммой, 
купленный на днях, через несколько дней перепроданный, 
пестрые люди, пестрые бумажки, кашель, 
уменьшительно-ласкательные суффиксы имен, 
бесконечные беседы со знакомыми литераторами, встреченными 
у лотка с латинскими книгами и старинными сонниками, 
неожиданно понимаю: 

У него тоже было много свободного времени, 
которое он мог потратить на себя и разное странное коллекционирование. 

После работы иду домой, захожу в магазин, 
дома мою посуду, ставлю стирку, готовлю ужин, 
развожу лекарство кошке, звоню маме, если повезет, 
пятнадцать минут просто лежу. 

Когда приходит Елена Федоровна (график работы два через два, 
с девяти до девяти, в выходные: 
генуборка, съездить в Тагил к маме, 
готовка, хотя бы немного выспаться, ночью – 
наконец почитать немного), 

пару минут рассказываю ей о жизни фейсбука: 
24 часа в сутки сидят в сети, обсуждают, не останавливаясь, 
кому же все-таки
– Сальникову, Аксенову или Старобинец 
стоило дать «Нацбест», 
а также газлайтинг, виктимблейминг, 
конформизм, нонконформизм, 
травматический опыт, феминизм, депрессию 
однозначную бездарность эстетических и идеологических противников. 

Елена Федоровна удивляется, почти сквозь сон спрашивает: 
откуда у них столько времени 
на пустую трату времени? 

Я всегда устало отвечаю одно и то же: 
давай лучше пойдем ужинать, 
я без тебя не ела, 
времени уже почти одиннадцать.




Суп и бутерброды. 

Надя достает бутылку вина. 
Егана прижимает нежно к животу
пачку гламурных журналов. 
Юля, как обычно, старается быть 
стройной и наглой. 
Женя и Таня приехали в Екатеринбург. 
У Жени красивые кольца и новая книжка. 
У Тани замечательные зеленые ботинки. 

Немного наивных слов
сегодня, как и всегда, не повредит никому: в этом городе, 
как и в любом другом, каждый вечер 
кто-то плачет над остывающим супом и бутербродами, 
поэтому нужно видеть иногда во всем 
что-то простое и хорошее, поэтому 
я повторяю тебе и себе снова и снова: 
«Давай видеть во всем что-то простое и хорошее». 

Вино вкусно пахнет пробкой и отпуском – 
не знаю, почему с возрастом перестаешь 
принюхиваться к нему с удовольствием и улыбаться. 
Темнота за окном кажется совсем новогодней. 
Смотришь в нее сквозь остальных, 
и внутри тебя вдруг что-то сжимается. 

Надеваешь шапку, говоришь: 
«Рада была вам всем, до свиданья», уходишь, 
полностью, навсегда растворяясь 
в том неизвестном пространстве, 
куда попадает каждый надевший шапку, сказавший: 
«Рад был вам всем, до свиданья», 
закрывший за собой дверь, завернувший за угол, 
таким, каким его все сейчас запомнят, 

не возвращающийся никогда.





/ фото автора
blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah