| на главную
| рабочий стол
| сообщество полутона
| журнал рец
| премия журнала рец
| on-line проекты
| lj-polutona
| фестиваль slowwwo
| art-zine reflect
| двоеточие
| журнал полилог
| книги
 

RSS / все новости

Новая книга - Иван Полторацкий, Михаил Немцев, Дмитрий Королёв, Андрей Жданов. Это будет бесконечно смешно. |
Новая книга - Иван Полторацкий, Михаил Немцев, Дмитрий Королёв. Смерти никакой нет. |
Новая книга - Кирилл Новиков. дк строителей / и / пиво крым / и / младенец воды. |
Новая книга - Александр Малинин. Невод. |
Новая книга - Максим Бородин, Алексей Торхов - Частная жизнь почтовых ящиков. |
Не прошло и десяти лет, как мы починили RSS трансляции. Подписывайтесь! |
Газета Метромост. Выпуски 6-8. (.zip) |
Новая книга - Константин Шавловский. Близнецы в крапиве |
Станислав Бельский. Путешествие начинается. Днепропетровск: ГЕРДА, 2016. |
Новая книга - Ницше Ф. Дионисийские дифирамбы. Перевод Алёши Прокопьева, 2015. |

| вход для авторов
| забыли пароль?
| подписка на новости
| поиск по сайту











Станислав Бельский

печатать   Галина Крук
редактор - Женя Риц



Галина Крук – поэт, литературовед, переводчик. Родилась в 1974 году во Львове. Автор книг стихов «Мандри у пошуках дому» (1997), «Сліди на піску» (1997), «Обличчя поза світлиною» (2005) та «Спів/існування» (2013) и многочисленных публикаций в периодике. Стихи переведены на английский, немецкий, шведский, русский, польский, литовский, сербский, хорватский, португальский и армянский языки.

Перевод с украинского Станислава Бельского.






* * *

В один из дней мы с бабушкой
поменяемся тенями.
Эта – маленькая, подвижная – это её,
всё удаляется
      вслед за солнцем на горизонте.
Моя же – неповоротливая, развесистая,
      как яблоня перед хатой.
А уже и яблоки стукают –
      на зиму просятся.
А я всё не могу догнать бабушку
      перед солнцем на горизонте.


Пророк кварталов

1.

Я же говорил вам:
солнце в полдень
      останавливается на вашем доме.
А вы побежали искать другое небо.
И ещё помню:
какой-то мальчик
      тянул за собой кота
пушистого,
      как ребячьи мечты о счастье.
В щелях брусчатки
      тогда ещё росло быльё,
вечность прошла с тех пор, как оно засохло.
Этот мальчик с котом
растоптал его ненароком.
С тех пор и солнце
      покинуло ваши кварталы.
Я же говорил вам.

2.

Я же говорил вам:
      сладкое надоедает быстрее, чем
охота на сбежавшего кота.
Когда кот
      крадётся по карнизу,
в глазах его балансирует страх
между парапетом и тротуаром.
Тогда оживает быльё
            в расщелинах снов
и цветёт на нём
      грязно-
            серо-
                  красный
цветок кота, который сорвался...
Я же говорил вам.

3.

Я же говорил вам
голосом
      вашего чудаковатого соседа,
который прикладывает к фанку
                  сонеты Алигьери:
раны медленно заживают.
На разбитом колене болит
                  рана былья.
Содранные до крови пальцы
            пахнут испугом кота.
Мальчик,
      теперь уже без кота,
ушёл по улице на запад
искать дом солнца своего.
Давно уже ушел.
Я же говорил вам.

4.

Я же говорил вам:
только ваш дом
так резко выступает вверх,
оттого что растёт
            на высохшем былье.
И всякий раз,
            когда вы дышите, –
поднимается ветер.
Дышите шёпотом!
На вашем доме
останавливается солнце в полдень.
Я же говорил вам.

5.

Я же говорил вам:
ничто не бывает долго таким,
каким вы его любите.
Кот и быльё.
Мальчик.
Раскрытые глаза –
две сквозные раны.
Я же говорил вам.


Заигрывание со смертью Ингеборг Бахман


редкий поезд приходит прежде времени
редкое пламя останавливается на полдороге
она толкает смерть как закрытые двери
                              ожидая открытия
а смерть закрылась с той стороны как любимый с другой
и изменяет ей,
            каждый раз цинично ей изменяет
она ждёт, нетерпеливо выстукивая пальцами
            на клавиатуре пишущей машинки
свою жизнь – любовную прелюдию,
                  которая чересчур затянулась
клавиши выстреливают холостыми,
            застревая в щелях между словами
      и предметами, неплотно к ним подогнанными
но что поделаешь – ни на одной клавиатуре
не хватает букв,
            чтобы оправдать её, смерти, неверность
этот её запоздалый приход,
                  это слащавое подлизывание
когда языками пламени виновато целует старые руки...
Ингеборг, позволь ей,
                  позволь ещё раз себя соблазнить


* * *

до поры до времени
не даёшь мне увидеть двух гадюк в высокой траве
за пару шагов от места, где мы сели отдохнуть,
беспечные, с маленькими детьми
                  и большими планами на будущее

до поры до времени
не даёшь мне увидеть уход моих близких,
как разглаживаются их до боли знакомые
                        мимические морщины,
как застывают и становятся чужими тела.

до поры до времени будто бы бережёшь меня
для чего-то другого, большего, страшного,
с чем невозможно жить,
                  и без чего нельзя умереть


* * *

Почти все сны этого лета засвечены –
наверное, потому,
      что не было ни одной достаточно тёмной комнаты
лето непуганных детей и родителей-сорванцов
кто для нас тогда варил повидла
                        и вареники с ягодами?
кто приносил эти ягоды из леса?
      кто вымазывал нам губы и зубы черникой?
кто отбеливал наши чубы, пока мы сладко спали
даже под прицелом солнечных вспышек
                              и комариных зуммеров?
и – никакой тебе оскомины от фруктов
никакого расстройства кишечника от немытых овощей,
вытертых о рубашку
            и съеденных ещё по дороге домой
все эти расцелованные царапины,
                        которые сразу же забывались,
все эти спасённые нами котята-утопленники
дальнейшая их судьба
                  выходила за пределы этого лета
лето живых, лето не отягощённых опытом утраты,
лето,
от которого не осталось ни одного негатива на память


Наша осень с маленькими деревьями


            высокому дереву Григория Чубая

Так начинается наша осень
                        с маленькими деревьями
Литература желтеет быстрей, чем листва
кое-кто даже считает, что она уже созрела
для разумного, доброго, вечного,
                        для понимания человеческой сути,
приблизилась к горизонту ожиданий
                        среднестатистического украинца,
на душу которого приходится полкнижки,
                        да и те – ещё советские сберегательные.
Чем закончится наша осень
                        с маленькими деревьями,
если за ними не видно леса?
если писатель – это только человек,
                        дошедший до ручки
это только человек, дошедший до ручки,

это только человек?..


Выписки из домовой книги


Соседка с девятого после себя оставляет
      заметный след на мягком от зноя асфальте
под балконами, где обычно мы играли в классы,
      где теперь в дождь собирается грязная лужа
я не могу вспомнить, как её звали,
      как она выглядела, когда ещё выглядела
просто время от времени выхожу на балкон и вижу,
как она пролетает мимо меня –
                        перезревшая женщина-груша
говорили, что она не могла передвигаться по квартире
говорили, сын её исчез при неясных обстоятельствах
говорили, ей некому было купить продукты
(нет, это несправедливо по отношению к другим,
                              этого не говорили)
удивлялись:
неужели она не могла пустить каких-нибудь квартирантов,
записать на соседей квартиру, оформить опеку,
не наклоняться через поручни,
                        не замыкаться в себе...
говорили:
      какая же она нерасторопная, какая нетерпеливая
можно было бы залечь на дно,
                        немного переждать
всего несколько несчастных лет, каких-то несколько лет
до улучшения климата цен на рынке,
                  до сытой старости,
                        до счастливой смерти...



Памяти филолога


Изменяет ему память –
наверное, с кем-то из первых храбрецов,
(скажем, с Васылем Чумаком,
                  расстрелянным в восемнадцать)
а может, с каким-нибудь прекрасным двадцатилетним
       (из варшавской Праги, как Марек Гласко)
или, избави Боже, с одним из этих проклятых поэтов,
с нечёткой ориентацией
         и непонятными душевными порывами
(как Верлен, Рембо и ещё несколько прочих –
            их обычно изучают на третьем курсе)

память ему изменяет,
пока он ходит по всем этим кругам ада Данте,
пока сидит
      над супругой Джона Донна в лихорадке,
пока он старается
      вывести в люди
            всех малолетних детей Роберта Бёрнса,
она находит себе тем временем кого-то другого –
первого встречного Дон Жуана,
            Захер Мазоха или маркиза де Сада
как последняя шлюха,
            у которой не осталось ничего святого,
ни Шиллера за душой,
            ни последнего Перси Биши Шелли...

но мир не без добрых людей,
      которые всегда переживают за ближних,
стараются раскрыть им глаза, сочувственно вопрошают:
что у вас, дорогой,
            с этой, как его, памятью то есть –
а что у него с этой, как его, памятью –
                  уже почти ничего общего,
ничего такого, о чём вообще стоит вспомнить


* * *

есть такая форма человеческих отношений – бывшие любовники
ушедшая нежность временами находит как рецидив заболевания:
болезненное набухание лимфоузлов памяти,
                        аллергический насморк дистанции,
фантомные боли в теле, которое тебе уже не принадлежит

тогда помогает смотреть на воду, которая кружится
      в поддоне душа, поднимая пену,
смывая верхний, отмерший слой эпидермы
      с застаревшими рубцами прикосновений и поцелуев

тогда свернувшиеся калачиком
      скорчившиеся волоски интимности
на белой эмали поддона – как трещины,
      как щели, сквозь которые боишься упасть в никуда


* * *

по дороге на вокзал, провожая женщину, которую уже не любишь
– после всего – за всё, что между вами было
            что подаришь ей на прощанье –
подошёл бы цветок – кактус, к тому же округлой формы,
чтобы не восприняла как фаллический символ
            как намёк на продолжение.
после ночи, притворной, как неживое пиво
что ты скажешь ей на прощанье
            выбивая из подушки запах её волос:
завтрак готов? жизнь возвращается в норму,
            как человек в конце концов возвращается в землю?

повернётся ли язык спросить её:
                  а ты ничего не забыла?
растерянная, как вещи по комнате, ничего не ответит,
все слова мертворождённые
                  в этой стране с запретом абортов
по дороге на вокзал жизнь как открытая вновь возможность
            в какую сторону пойти и чего сторониться
полночный автобус разрезает ночь
            фонари вдоль дороги – как ежи врассыпную
отсеки всё, что тянется дольше,
            чем песня случайной радиостанции,
находишь её неожиданно,
            когда всё другое, кажется, уже закончилось
кто-то поёт о том,
            как девушка выпадает из окна и летит
делая ударение на "летит", забывая, что "из окна"...

всегда о чём-то приходится забыть, чтобы летать


* * *

Я раскрыла последние двери,
                  за которыми нет ни тебя, ни меня
другая женщина ходит по кухне в истоптанных тапках,
                                    грохочет посудой,
другой мужчина валяется на диване в спортивных штанах
лениво курит и сплёвывает на пол

другая женщина, совсем на меня не похожая,
            как две капли –
                  та, что из моря и та, что из-под крана
другой мужчина, сдутый,
            как протёртый на изгибах спасательный круг,
зачем же он тут? напоминает о лете?
      а разве у этих двоих могло быть какое-то лето?

я раскрыла двери, я впустила свет,
      и он бьётся здесь, словно птица о стёкла,
я открыла двери туда,
            где никому нет дела до птицы

другая женщина,
      грубая и плоская, как неоциклёванная доска
другой мужчина – крошащийся, безнадёжный,
            будто трухлявое полено

даже бытовая ссора
      не может высечь из них ни одной искры,
                                    развести пожар
Только пепел в пепельнице,
                  пепел на головах,
                              всюду – пепел
я раскрыла двери тяжёлые, словно крышка гроба,
                              словно веки умерших,
я раскрыла двери, и я не могу их больше закрыть


К Сильвии Плат


о Сильвия, поставил на меня силок
на ситцевых полях в мелкую клетку

да, поставил на меня силок,
на льняных полях в рубчик

хочет меня поймать
окольцевать, о Сильвия, хочет
на хлопковых полях, мягких как забытьё,

обозначить меня, занести в какой-то реестр,
как отмирающий вид, Сильвия

привязать меня, как за ногу, за пару-тройку детей,
чтобы никогда не смогла оставить его, а только:

– мять эти поля в клетку,

– орошать потом эти поля в рубчик,

– обессиливаться и седеть
на хлопковых этих полях, мягких как забытьё

о Сильвия, отчего женщине нужно платить за свободу
дороже, чем Америке?


* * *

Однажды ранней осенью, когда назойливые мухи мыслей
не сумеют разбудить тебя на рассвете,
на том последнем плацдарме сна,
                  с которого уже некуда отступать,
ты оглянешься на всё это, будто увидев впервые:
дом на пригорке,
весь в зарослях винограда и расхристанных хризантем,
аскетичное ложе, которое помнит все произнесённые здесь молитвы,
сложный мужчина за стеной, с которым не сложилось...

Признай своё поражение, наконец – признай своё поражение!

В эту израненную осень, которая, как отставший от своих солдат,
обессилено тянет за собой кровавый след –
подальше от людей,
            подальше от охрипшего радиоприёмника,
который каждый час передаёт новости с линии фронта,
подальше от линии фронта, которая никогда не бывает прямой,
                                          как горизонт

лучше будет сказать – ломаной,
                  как язык на оккупированной территории,
как кардиограмма твоего сердца,
               которое всё ещё бьётся само с собой
                              за право не биться.