RSS / ВСЕ

|  Новая книга - Коцарев Олег. Синкопа.
|  Новая книга - Сергей Синоптик. Нужное зачеркнуть.
|  Новая книга - Андрей Дмитриев. «НА ОБОРОТЕ БЛАНКА»
 

|  Новая книга - Ирина Машинская. Делавер.
|  Новая книга - Андрей Дмитриев. «СТЕРХ ЗВУКОВОЙ»
|  Фестиваль "Поэзия со знаком плюс"
|  Новый автор - Елена Зейферт
|  Новый автор - Евгений Матвеев
|  Новый автор - Андрей Дмитриев
|  Новый автор - Михаил Бордуновский
ПОМОЩЬ САЙТУ
РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВ

Алексей Чудиновских

Истребитель овец

19-12-2019 : редактор - Женя Риц





спой, пожалуйста, о земле, на которой сандалии детские топчут лепестки букетов невест и наступают на подол небоснежного платья
спой об этом, прошу, мне так это надо
или о том, как рано вставать до зари полезно родным
не узнали бы только они, что ты уже с ними, что ими любуешься

ты помнишь ту песню, которую пел на вокзале?
все замерли, слушая, как будто заснули в лунной воде
спой про воду хотя бы, которая вынесла утром тебя
помнишь, я сидела на берегу в синем платье
волны ласкали волны, а я любовалась водной тоской

ну вспомни же!
ты долго смотрел, наблюдал, на меня
я синим лежала платьем на камне
я сжалась я мёрзла безмолвно ознобом воды любовалась — была до небес полой
и не было птиц, и не было пляжа
и ног моих не было
а только синее платье и волны о волны

ты понял меня, наблюдая, и пел
о перьях и косточках ягод
о том, что на ощупь в тёплом песке — женские ноги, как хвост у русалки
о тёмной заре и о существе, живущем в жёлтом цветке
о том, где на теле могли бы лежать сатурн и венера

не помнишь?

* * *

на руках нарисуй поцелуи свои
и смотри через них
как ласково из леса тянется тропа
на которой ты в резиновых сапогах
в прошлый понедельник
когда в дождь уходило лето
стоишь с корзинкой опят
и скоро расскажешь что снова встретила зайчиху-мать;
лицо твоё переливается радостью жизни
а в карманах дождевика разноцветные листья;
ты приносишь домой ощущение дома
но сейчас ты хандришь — как ребёнок
ничего не болит а просто в школу не охота;
вот мы так и просидим в прихожей
а можем представить
что твои книги пошли с нами
и когда окажемся в гостях
то книги всех заговорят
мы незаметно уйдём на балкон и там
сочиним житейские воззрения нашего кота.

* * *

знаешь ли ты, что было со мной примерно семь с половиной часов назад?
не знаешь? а хотел бы стать хотя бы на тогда частью меня?
например, частью плеча или — что лучше — замеревшей кровью под кожей предплечья?
на мне была клетчатая рубаха, повязанная на талии,
белая футболка с дырками на рукаве и жёлтые часы из пластика — на циферблате рисунок мультяшки
в наушниках звучал гранж начала девяностых
два каучуковых шарика на штанге в языке — сверху и снизу белые — занимали моё внимание
я падала, сунув руку в карман, переключая песню
тойота ломала мне кости под скучную песню, которую ты бы не слышал, к счастью
из-за скрипа тормозных колодок
и моего куриного крика
мне было неудобно, как не в своей тарелке
на меня смотрели все, наверное, как на чумную
или на какую-то психическую с кривыми ногами — уже в сантиметре от бампера
было бы забавно: сейчас бы ты всё это слушал, став гематомой на моей руке,
а не на стуле рядом, так некстати без апельсинов, чтобы картина больничной палаты была закончена в мельчайших деталях: конечности в бинтах и гипсе, а также в синих бахилах, длинные лампы, в нагрудном кармане халата врача синее пятнышко, а на твоих коленях с полдюжины апельсинов — ненавязчиво, но в центре композиции «посещение анны»

* * *

Не рассказывай ещё о призраках
Не надо
Я спрячусь в левом кармане твоего халата
Где меня не найдут
Где я у мамы маленький
Где всегда новогоднее время года
Где не надо ходить по работе
И в гардеробе ото всех можно спрятаться
Даже от тебя
Я буду ждать тебя там
Не слушай всяких ябед-корябед
Они наболтают что я большой врун

Всё тебе отдам
Каждую мелочь
Только не дай мне пропасть
Я прошу
Посмотри мою душу надо латать
На пластырях держатся в ней твои взгляды обрадованные
Рассказы о призраках от бабайки плохо спрятаны
Они пропадут
Я тебя потеряю
Ничего не останется
Мне заранее жаль о тебе

* * *

в саду мокрый собачий нос обнюхивает велосипед — колёса как лапы собачьи на земле
в саду огрызки яблок на клочке паркета и царапины от каблуков на коре
в саду мерещится будто пробежал кто-то или кто пролетел, всё мимо или сквозь
в саду икра рыб и роса на фиолетовых листьях, черепки и черепица разбросаны где попало, а где и сухие сосцы рябины
в саду пьяные-пьяные жуки валятся пьяные со скамейки гурьбой, смеются над глазками, как у картошки, над лоснящейся засиженкой и над её стёртыми краями
в саду не найти ни кола, ни двора, как рубцов на макушке трухлявого пня (для кого этот нищенский дом? он уселся на отмель карниза дверей и сучит как ребёнок какой-то дурной ногой и ногой и снова первой ногой о полый воскресный час!)
в саду по утрам жужжит тишина и больше всего не хватает дождя
в саду как попадешь, может зубы сведёт, провода загудят, а может попадешь так, что один стоишь, дичишься всего и причитаешь, а у самого кулак в руке и зуб на зуб
в саду больше всего на свете сонных пчёл и слепых углов, те и другие бьются друг о дружку взаправду, а потом смеются понарошку
в саду потерялся пёс, а если кто будто видел его, то это был не пёс, а тот, кто в пне живёт, питается много и без разбора, молчит и похож на то, что мимо или сквозь
в саду разноцветные птицы клюют что до них клевали птицы и птицы будут снова клевать
в саду нет ничего, а кто что принесёт с собой, то и валяется где и как — одна сплошь голытьба шатается

* * *

Кто ответ тебе принесёт, ты ждёшь, вся другая, утренняя,
Прижимая к щеке робкую дрожь, вязь уходящую,
Куда прячутся уголки придыханий
И капризное биение. Так называется о лицо твоё стёртая чернота бессонниц;
Летящие щепки с обочин лобовое стекло разбивают положения тел
Неудобные, как симметричные рисунки на обоях,
Видения полусна покрывают муторно-карамельной патиной ожидания.
Чем занять себя, пока ждёшь, ты не знаешь; смотришь наверх, где таскают дети хвосты
И лапки, где натирают стекловатой щёки, и подумать только
Про постороннего, тонкого, как его и не было, незаметно для всех, нету выучки.
Ждёшь, но не той глубиной ожидания,
Так за это коришь себя после. Всё на тебе исчезает, или в том, что когда-то казалось тобой. А в боли, как помнишь, замереть необычно,
Точно вскользь в темноте человека увидеть себя, но как надвое разделённого,
На чужую усталость и рефрены истощённого нервными срывами тела, пустоту и пропажу.

* * *

На продольно срезанной плоскости выходного дня
За высокой травой
Слышно — жужжание клевера
Точно спрятавшиеся от города в мгновении счастья
Над нами
Или над теми, кто представлялись нам в будущем
В алой кроне — ты говоришь — постепенно собирается порыв ветра
Мы пристально вглядываемся в пасторальную глубину мизансцены
Где бутафор нашёл такую изломанную геометрию — ты спрашиваешь
На внешней стороне вещей проявляется пережитое нами
Или теми, кто о самом важном
В перерывах между звонками
Что-то пропущенное
Не произнесённое и в полуслове — я говорю
В настоящем времени
Есть что-то такое
В смотрении друг на друга через ожидание ветра

* * *

На первой странице тетради: «Свободная от мыслей рука»
Название твоего стихотворения
Где каждая буква на своей клеточке
Ниже записан рассказ «О путешествии»:
«Во рту прибрежной травы сидела мышь и от нечего делать окунула в прошлое под землю свои нос усы и уши — но не хвост»
Она глядела сверху на тебя «как тень от грозового облака»
Маленькая ты у загородной речки
Глаза на мокром месте
«Безвольная вода унесла на себе мышиное семейство»
От слёз набухли слова как «подушечки на пальцах»

Однажды было так: «Сегодня неуклюжий день я думала где начинается несчастье» и обратилась к Богу:
«Боже, я так хочу покоя Боже
Как медведи пяткой люди
На ковре под шелест юбок
Топчут в танце чувство скуки»
И надолго оставила тетрадь
Неизвестно что было
Возможно было хорошо
Ты носила на себе украшения и танцевала
А потом запись без числа: «моё лето — это строчка среднего роста»
Которое в твои ладони собирало крыжовник «похожий на недозрелых картофельных жуков»
Зелёным карандашом профиль на «телячьих стихах»
И на всю страницу крик: «объясни мне слово просто!»
И снова исчезла
До поздней весны

* * *

Забываешься если не сказкой,
То снотворным выскабливаешь на кафель нежелательные сны,
Просыпаешься в рассеянном под своими ногами сахарно-ватном тумане,
Когда в соседнем зале зрители смотрят ретроспективу твоих будущих ошибок
С девяносто девятого по две тысячи восьмой.
С комментариями родителей тебя оставивших друзей
И судмедэкспертов, пришедших в компании домашних людей в халатах интернов.
В то время ты плаваешь за стенкой в аквариуме,
Судорогой ледышек не доставая в полураскрытых ракушках тающие сумерки.
В программке звёздочками отмечены необязательные ошибки,
А те, что не сделаны, зачёркнуты курсивом,
В сносках обмякшие строчки советов.
Всё ежедневное кажется склизким.
Сухари в тарелке, крошки на полу,
По стенам размазанные портреты.
Незнакомой тенью кривляешься перед зеркальной ширмой,
Скрывшись от назойливого мира, если не в болезни,
То забавными играми или умилительно выныривая
Под наивную мелодию начальных титров.

* * *

ко мне стучатся в дверь
костяшками по рыбьей чешуе
шарнирные игрушки.
я прячусь в пистолетной кобуре,
вставляю пули в уши.
проверил цианид в десне
и продолжаю слушать.

я замечаю нотный ключ
в петле из ржавого металла,
все шорохи как будто ню
в мазутной записи мерцбау.
вторая сторона: осколки на снегу,
японский сад из криков пальцев.
открыв буклет, глотаю капсюль.

* * *

поверх южнокорейского оригинала
любительский войсовер
за кадром картаво
произносит реплики героев
культового романа,
в котором злой ретро-футуристический киборг
чистит город от иммигрантов,
а протагонист пьёт виски из пробирки
в баре, где ему наливает марсианка,
в которую он по уши влюблён,
но у него кишка тонка признаться,
поэтому он томно сидит за столиком рядом с окном,
за которым вонгкарваевская иллюминация
блестит нуаром асфальт и, конечно же, днём
ничего не происходит.
сай-фай роман заканчивался долгим диалогом
про ядерную зиму и химические отходы,
но в экранизации вместо него
начинаются финальные титры,
что по-своему очень смешно,
особенно, если их читать, как цикл верлибров.

* * *

хрустальные мошки в щербатой строке рта
смыты с губ сполохи зубного скрежета и ночного налёта
на завтрак тюря и газета в горле крынки
разбросанные на полях разводы рук солдат вытерты щётками начисто
история проливает чёрное молоко рассвета
перефразирует детали фактов оказий
лепит из них месяцы страниц и хлеба рытвины дат
и датские фильмы
мало картин витрин разбитых
и на плакатах забытых надорванных фамилий актеров
луч света высвечивает тонкие пальцы
все в патине
будто похожи на те что с перстами
обратная перспектива
фантазия множит на тысячи
мошку из тысячи гранул
перепаханную междометиями и матом
всё прошлое теперь под обложками
куда забегают монохромные буквы с треногами
по горючке памяти
пузырится вымысел
мёртвым известная в полной мере история
в отверстиях так называемой перфорации
ещё не тлевшие утром понедельника слова
сквозь облой зубов будущее сплёвывает по ветру
начинается день с колыбельной
ур нам поёт её

* * *

ЦЮРИХ — ЛОЗАННА — БАЗЕЛЬ

остановка дверного глазка изнутри,
и он закрыт:
на стёклах красные кресты наклеены
(и тюль, и гардины)
от взрывного хохота из вальдау.
на взлётной тумбочке открыты шасси в матрасе,
ту-номер на колёса то ли наколот,
то ли изнутри горит: дым

под треугольники одеяла — и покой;
в обойный ритм лицом,
снаружи (от уха до темени)
кровянка проползла звонком от друга:
он рассказал про тихий пляж,
он узнал откуда-то,
что в нём живёт ненайденный человек;
я передал ему привет
через правое ухо моего друга,
и повесил трубку: звонок — и пауза

записал на салфетке: творческая жизнь точек
тысяча девятьсот двадцать девятый год

точка

в стене

вспомнил звук скола в носу
нейтральный как остановка транспорта
багет-автобус-ракета
и земля ничья
рядом с космосом
а ты стоишь в хвосте
трясёт
на выход очередь
приехал-прилетел, блять

до отбоя-отлёта дни аберраций;
на обед артиллерия:
зелёные каски горошин в сиропе,
пупырчатая кожа и макарошки.
выморочный просыпаюсь к ужину
оттого, что дышу в блюде
из дроби, опалённой утки,
ночных глаз (утром днём вечером) красных
и других ощущений-вещей,
что я как черпак.
скоро соберусь на прогулку,
и уже известно, что всю её напишу

* * *

На деревьях
Позапрошлого года похожесть
Неприютность какая-то
Загнанная под ветки

После сна у вечерних прохожих
На щеках
От подушек тепло

Ангелы в петлях
Выходят из перехода
Испаряются
Жертвуя сами собой двери хлопают

Что ты пьёшь когда каждый день марионеткой на безымянном пальце вешается?

Что ты смотришь своими этикетками?
Что такое на мне неприметное
Что надеть бы это на дерево

Нету нас
Мы с тобою в кино
Нас широким экраном сценаристы не встретили
Развели на пороге
Уложили щенками в ложбины обочин

Что скулишь ты над книгой
Уткнувшись в пустую страницу?

Что ещё ты не видела
Близоруко читая во взглядах нотации?

И не видишь ты города
Заблуждала между колоннами
И зачем тебе прятаться там
Не признаваться что там
Ты такая как все

Наливаешься розовым ластишься
Дым колечками в свете луны
Выпускаешь из форточков
Ни с одним не прощаешься
В заполночь
Плакая

На плече
На бедро опрокинув стакан
Гроздь окурков у таза
Цветами валяются
На губах
Поцелуи сухие невзрачные

Сразу морщишься
Если напомнится
О тебе не тебе или той что в тебе
Или их на тебя отношение
От которого рвота
И потом потому

Что ещё мне не нужно озвучивать?

Проговаривать всё
При других
Ну скажи
Обязательно?
Тем кто ближе потом не достанется

* * *

за час от первого снега
удары на ранце
варежки снова
колтунами в накатанной горке
и самогон из полторашки
через затяг от вокзала до школы
вернулся домой
и не ответишь сейчас, где ты
и кто раньше
на обветренных губах
приносил на кухню разговоры
тот жив ещё
а тот в умат пьяный
к чужой бабе ушёл
третий — в лесу пропал
но в гости как миленький
на все дни рождения приходит
только ты без подарка
разве что сам приехал
и что
зачем ничего не осталось, всё ходишь и спрашиваешь
у брата у матери — ты
отец — седина и хромает, и тоже
и хотел бы жить
да только в тридцатых
в черновиках под кроватью
на чемоданах
или этапом на шпалах в папиных письмах
под обложкой в книге
а здесь как говорят
ушедших в себя, то есть хворых душой
долгие прогулки лечат
а тех, кто под стол забрался
и угол никак не найдёт
чтобы от жизни не шарахался
того в сухостой на ночь
а утром на поезд
и ездий по стране

 
blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah