RSS / ВСЕ

|  Новый автор - Елена Зейферт
|  Новый автор - Евгений Матвеев
|  Новый автор - Андрей Дмитриев
|  Новый автор - Михаил Бордуновский
|  Новый автор - Юлия Горбунова
|  Новый автор - Кира Пешкова
|  Новый автор - Егор Давыдов
|  Новый автор - Саша Круглов
|  Новый автор - Сергей Мельников
|  Новый автор - Лотта Заславская
ART-ZINE REFLECT

REFLECT... КУАДУСЕШЩТ # 25 ::: ОГЛАВЛЕНИЕ


Игорь СИД. KОРАБЛЬ. Интерактивный роман.



aвтор визуальной работы - фото с сайта http://www.livt.net/: мадагаскарская руконожка, или ай-ай.



Фрагменты с лемуром*

   АЙ-АЙ
   (27 ноября, 2:22 пополуночи)


   (…)
   Пушкин умирал.
   Смерть в окружении близких друзей, которые держат тебя за удлинённые слабые пальцы и закроют твои глаза, когда они остекленеют… Вряд ли об этом мечтала его маленькая нежная природа.    Сказать «Друзья мои, прощайте», но не книгам и людям, а валяющимся кругом едва надгрызенным кокосам… Это из области арт-проектов и концептуальных жестов, то есть наше, человечье. Здесь же – просто медленная агония, то есть борьба, бессмысленная, в конце концов. Зверёк проиграл дуэль с собственной жизнью. Вынужденное безбрачие, – ни единой самочки за полтора десятка отпущенных лет. Бесконечная смена хозяев, самые добрые из которых были самыми недолгими. Приближение давно забытой родины не придавало сил несчастной твари, несомой по шкале времени неумолимым током физических причин и физиологических следствий. Пушкин умирал от старости.
   Идея была подсказана Дмитрием Александровичем Приговым, и называлось это – разумеется, большими буквами – «РЕСТИТУЦИЯ». Делегация писателей репатриирует редчайшего мадагаскарского лемура на родной остров, где понемногу создаются условия для сохранения вымирающих видов. (В некоторых отдельно взятых заповедниках, разумеется.) Мысль окрестить, специально для акции, единственную в России руконожку, или ай-ай, Александром Сергеевичем Пушкиным принадлежала также Дмитрию Александровичу Пригову, и здесь я поначалу усматривал корыстный, чисто пиаровский замысел. Живой поэт заставлял лишний раз помнить о самом себе через аналогичный ритуал принудительного употребления отчества великого предтечи: авторов с отчеством в нашей поэзии всё-таки всего два. Однако, любитель объяснять всё тайными реминисценциями и аллитерациями, я скоро обнаружил одну убедительную связку. В известном игривом восклицании классика было как бы зашифровано будущее тотемическое имя: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!». Понятно, что коннотация «руконожка как Пушкин» быстро вылилась в нашей литературной команде в импровизации на тему «Пушкин как руконожка». Припомнили Александру Сергеевичу-человеку и терцовские «венерические ножки», и лицейское прозвище «Обезьяна» (другое название лемуров, как известно – "полуобезьяны").
   Судьба животного, о котором я пишу, достойна отдельной повести или даже романа. Пищащим в тоске по маме ушастым комочком лемур был куплен в окрестностях порта Туамасина работавшим со мной в той давней экспедиции водолазом Володей. Цена зверьку оказалась пять банок тушёнки. В конце восьмидесятых природа охранялась на Мадагаскаре в основном только на бумаге, а повальная бедность сбивала цену на самые что ни на есть ценности. За шестую банку Вовик купил здесь же за постройками любовь двенадцатилетней нимфетки. И привёз таким образом с Великого острова в свободную Россию не только некоторое количество зоологических раритетов, но и лечащийся с огромным скрипом и болями эндемичный штамм триппера, карающий всех, кто пятнает девственность края, однако почему-то не заразный за его пределами. Уникальный остров – уникальные болезни, следовало бы понимать.
   Ай-ай, как и прочая живность, был куплен на перепродажу. В Санта-Крусе на Канарах, где прямо к судну приходят скупщики персонажей Международной Красной Книги, то есть в последнем иностранном порту перед возвращением, сбыть товар Володя не сподобился, так как прокуковал весь световой день в корабельном медпункте. Покупатель в Москве нашёлся не сразу. Был это герпетолог, разбогатевший на добыче яда гюрзы и щитомордника и услаждающий себя разнообразной надомной экзотикой. Однако ни шипеть, ни кусаться, несмотря на наличие огромных резцов и на предпринятые хозяином пытки с применением пинцета и зажигалки, тихий и ласковый лемур не желал. И раздосадованный змееборец перепродал его университетскому профессору математики, в молодости преподававшему год на Мадагаскаре и не сумевшему забыть волшебную страну. Профессор вскоре умер. Дальнейший список хозяев опустим из одной только жалости к животному, добавлю лишь, что, вдохновлённый грамотной, глубоко экологичной приговской концепцией, я предпринял интенсивные розыски. И добыл ай-ая, уже дышащего на ладан, за символическую цену у человека, чьё имя я по некоторым причинам назвать не могу.
   И вот теперь у нас были все шансы не довезти руконожку до конечного пункта. Ай-аю с каждым днём становилось всё хуже. Я в тоске и тревоге вспоминал историю одного судового цыплёнка, рассказанную Новиковым-Прибоем в документальной эпопее «Цусима». (Не то чтобы я читаю такие книжки, но к Экспедиции готовился, как всегда, тщательно.)
Во время стоянки на Мадагаскаре на одном из кораблей эскадры Рожественского, броненосце «Орёл», из купленного у островитян яйца неожиданно вылупился петушок, ставший вскоре любимцем не только команды, но и офицерского состава. В числе персонажей, лиц, замечу, вполне реальных, действуют лейтенант Павлинов, гальванёр Голубев, минёр Вася-Дрозд, кочегар Бакланов и мичман Воробейчик, но главное, что случайная смерть домашней птицы ввергла в уныние и апатию чуть ли не всю эскадру, считавшую курёнка, на беду, своим талисманом. Безумное только на первый взгляд допущение, что именно это и решило исход Цусимского сражения, заставляло меня замирать от ужаса при одной мысли о неизбежной смерти руконожки на корабле.
   (…)
   (…)
   Стихотворец Андрей Поляков стоял на верхней палубе у левого борта, в паре метров от двери в мою лабораторию, уже слегка перегнувшись через фальшборт и приподняв одну ногу в некотором раздумьи. При виде меня мучительно улыбнулся и икнул.
   – Си-душ-ка... – медленно произнёс Поль и поник очками. – Я был у тебя в лаборатории… Помирает Лексан Сергейч.
   – Поэтому пришлось добывать из запертого шкафчика промывочный спирт? – холодно спросил я, но почувствовал, что на этот раз совсем не сержусь. Меня тронуло внимание к зверушке моего друга, на суше славившегося равнодушием ко всему, кроме русской поэзии, девушек и, в какой-то степени, кошек.
   – Ну да. Ты один меня понимаешь… И вообще, Сидуля, дорогой… Объяли меня воды до души моей.
   – Жопа ты, – нежно сказал я, лёгким нажатием опуская занесённое им над фальшбортом колено. – Быстро в каюту! И спать!
   Всё-таки мы ещё постояли какое-то время, в скорбном, но уютном молчании пялясь поверх перил в ночной океан. Изредка в перемещающееся с кораблём пространство электрического света впархивала на бреющем полёте летучая рыба и беззвучно падала в невысокие волны. Одна из них врезалась в борт прямо под нами и осталась лежать на поверхности, слабо трепыхаясь Обтекающий борт тёплый, точнее, комнатной температуры ветерок мешал Полякову зажечь сигарету. Отступив к стене лаборатории, мы спрятались между выступами переборки, и я прикрыл ладонями его зажигалку.
   Поль сделал затяжку и, судя по сложноподчинённому жесту, хотел было что-то сказать, когда бронированная дверь лаборатории заскрежетала и не спеша отворилась.
   Через высокий порог ступила наружу до боли знакомая, вернее, узнаваемая даже во мраке, фигура. Это был не кто иной, как Дмитрий Александрович Пригов.
   Мы замерли, а Поль успел спрятать огонёк за спину и в кулак. Стояли мы с подветренной стороны, так что выдать нас мог разве что звук дыхания. Но дыхание мы затаили. Дмитрий Александрович же медленно с отчётливым шумом втянул носом свежий йодированный воздух и двинулся мимо нас влево, в направлении кормы. На фоне слабого свечения моря в метре передо мной проплыл его горделивый профиль вымершего млекопитающего. Ближний ко мне левый глаз внезапно сверкнул отчётливым бликом – то ли от фонаря с клотика, то ли от математически далёкой звезды.
   – …Слушай, я ведь там только что был, – скорее вопросительным, нежели утвердительным тоном сказал Поляков, когда смолкло гулкое эхо ступенек внутреннего трапа. (Но в следующую секунду вдруг вскрикнул, выматерился и швырнул за борт окурок, дотлевший, видимо, до сжимавших его пальцев.)
   – Ну, и значит, ты там был не один, – отрезал я, чтобы не допустить развития всяких мистических фантазий. Не то чтобы я сам этого не любил, но сейчас это точно было бы не в жилу.
   – Нет, погоди, погоди! Это что, выходит, мы там вдвоём плакали? – почему-то возмущённо повысил тон мой парадоксальный друг.
   – А что тебя удивляет? Видел, как у него глаза от слёз сверкают?
   Поль некоторое время в раздумьи смотрел на меня, после чего воздел в небо указательный палец.
   – Ага, вот что. Я слышал о методе лечения тяжёлых простуд, практикуемом колдунами. Больной берёт живую здоровую жабу и долго сосредоточенно на неё дышит. В результате он в тот же день выздоравливает, а жаба умирает.
   – Постой, теперь я чего-то недопонимаю. Это Пушкин, получается, на Пригова дышит? И кто должен тогда умереть?
   – Неважно! Мелкая философия на глубоких местах… – неожиданно резюмировал Поль. – Маяковский, стихотворение тысяча девятьсот… тридцать второго года**, да?..
   – Можешь ты хоть когда-нибудь не паясничать?..
   (...)

..................................................
* Фрагмент прочитан автором на совместной акции Крымского клуба и Клуба друзей Мадагаскара "ЛЕМУРЫ МАДАГАСКАРА: ГЕРОИ КНИГ И МИРОВОЙ ЭВОЛЮЦИИ" 26 февраля 2001.
** Неостроумная литературная шутка, характерная для эсхатологически настроенных поэтов. В. Маяковский, как известно, покончил с собой в 1930-м году.




следующая Екатерина ДАЙС. КУЛЬТУРТРЕГЕРЫ И ТРИКСТЕРЫ НАЧАЛА ВЕКА:
оглавление
предыдущая Александр МУРАШОВ. ВИЛЬЕ ДЕ ЛИЛЛЬ-АДАН И ПОЛЬ ДЕ СЕН-ВИКТОР






blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah