RSS / ВСЕ

|  Новый автор - Елизавета Трофимова
|  Новый автор - Владислав Колчигин
|  Новый автор - Алина Данилова
|  Новый автор - Екатерина Писарева
|  Новый автор - Владислав Декалов
|  Новый автор - Анастасия Белоусова
|  Новый автор - Михаил Левантовский
|  Новый автор - Алексей Упшинский
|  Новый автор - Настя Запоева
|  Новый автор - Светлана Богданова
ART-ZINE REFLECT

REFLECT... КУАДУСЕШЩТ # 42 ::: ОГЛАВЛЕНИЕ


Бустанай. ТО, ВО ЧТО ВЕРЯТ ВСЕ



aвтор визуальной работы - Тьермес (лат. Термес) - кельтиберский город. Rоманскaя капитель.



(Сказка об иудейской королеве-колдунье и её четырёх смертях) *

Страна Тамазга (1) – скомканное одеяло, покрытое редкой шерстью горьких трав и светлых лесов. Его розовато-рыжие проплешины навсегда окрасил кислый свет тяжёлого закатного солнца. Здесь – край мира, Запад. Дальше – океан, а за ним – тёмное ничто. Из океана или даже из этого тёмного ничто сюда когда-то пришёл народ колдунов-имазиген, называющих себя Свободными или Благородными.

Закатное солнце заливает нагретые человеческой жизнью пещеры, крепенькие горные замки, свившиеся каменными кольцами деревеньки. Когда гаснет очередной закат, в сырой траве между холмами, в холодных щелях скал просыпается жизнь, более хищная, чем любой ночной хищник, и множество смрадных чудовищ разбредаются по Тамазге, рыщут вдоль «слепых» стен селений. Днём и ночью тысячи демонов заполняют эту землю, ищут человеческую плоть.

В домах «благородных»-имазиген (2) пахнет волшебными травами и недавно приготовленной едой, покачиваются маленькие фонарики, развешанные матерями или бабушками, каждая из которых – колдунья. Шепотки-заклинания бегают по углам как мыши, стерегут дом, песни-заклятия ходят привидениями, смешиваются с текучими бликами света на стенах. Детям страшно, они жмутся к очагам, смотрят, как бабушкина песенка ходит среди теней, трогает фонарики огромными, лёгкими рукавами.

– Папочка, милый, открой мне дверь,
Из лесу идёт за мной страшный зверь!
– Позвени браслетами, дочь моя,
И страшный зверь не тронет тебя! (3)

Благородные носят только тяжёлое серебро, изрезанное старыми узорами. Золото, металл зла, никогда не касается их кожи. Такими же знаками, как на украшениях, покрыты прекрасные странной красотой лица замужних женщин и крепкие руки мужчин. Тайные смеси в мешочках спят угревшись под их одеждой, отгоняя беду.

Только одно существо не подвластно заклятьям старух и тихим приказам местных «святых»: в ночном тумане, от одного заснувшего в глухом кольце стен селения к другому, бесшумно перелетает птица ширри. Её нежные, похожие на женские, груди осторожно касаются ртов спящих детей и поят их медленно сочащимся молоком. Из одной груди тяжело струится сладкая удача и славная судьба, в другой тихо сворачивается кислая смерть.
Испившие молока ширри проживают свой век и умирают, кто кем: святым, на чьей могиле спят паломники в ожидании вещих снов; старой ведьмой, поссорившейся с богами и погибшей под лавиной; злобным духом, обитающим на небольшой вересковой проплешине возле узкой горной тропки.

Как-то незаметно проходило время, иногда проседая, как подмытая ручьями земля. Римляне смяли потомков хитрых финикийцев и долго правили побережьем, потом их сменили вандалы, потом – высокомерные ромеи. Приходили и селились гости из разных земель. Приходили и селились заносчивые и поджарые римские иудеи, изысканные, с птичьими лицами, иудеи из Химьяра, сдержанные иудеи-хиджазиты и крепколобые купцы-иудеи из Византии. Иудеи быстро стали для имазиген своими, выучили благородный язык тамазигт и научились варить травки на все случаи жизни. В Тамазге зазвучали Имена Ангелов и заклинания на древнееврейском. Имазиген перебирали верования гостей, словно зёрнышки для чёток, и часто выбирали иудейскую. Целые кланы и племена переходили в веру Авраама, хотя большинство выбрали для поклонения крест, а кое-кто – уже наступающий на усталых ромеев ислам.

И вот пришёл срок: исчезли последние царства имазиген, сгинули великие воины, в чьих татуированных руках хранилась нечеловеческая сила, умерли неправдоподобно прекрасные женщины, танцевавшие с духами, чьи покрытые магическими татуировками лица вселяли ужас в иноземцев. Последний герой легенд, вождь христиан Аксель, свернулся калачиком и уснул навеки под одеялом Тамазги. Но старая Тамазга ещё жила.

***
– Дураки! Жалкие дураки! – огромный амазиг медленно ехал на крепкой лошади между покрытыми пожухлой травой холмами и горько разговаривал с этой самой травой. После его слов в траве воцарилась жуткая суета, будто стебли забегали и зашушукались, пытаясь выяснить друг у друга, кого, собственно, он имеет в виду. Поняв, что те, о ком идёт речь, в данный момент устилают своими телами поля под Карфагеном, трава затихла.
Всадника звали красиво: Аместан. Правда, этого имени почти никто не знал, а звали его все «Посланник Королевы», каковым он и являлся. Это звание сильно выделяло его в толпе огромных, как на подбор, королевских приближённых и телохранителей. Кстати, Королева и сама была очень высокой и мощной, что, скорее всего, и породило в народе легенду, будто она и её окружение ведут свой род от Голиафа. О Королеве вообще ходило слишком много легенд, чересчур много.

А ещё Аместану достались незаурядная внешность и характер.

Если кто-то долго на него смотрел, ему начинало казаться, что перед ним леопард-оборотень, совершенно дикий, но, к счастью, слишком задумчивый. И очень молчаливый: на людях Аместан редко открывал рот по собственной воле, в основном он только передавал волю Королевы. Зато когда он оставался один, его язык не знал удержу. Аместан разговаривал со всем, что видел вокруг себя, причём он был уверен, что вторая сторона (трава, камни, ручьи и прочая природа) принимает в разговоре самое живое участие. Разумеется! Он ведь ощущал всё вокруг как абсолютно живое и чувствовал мельчайшие смены его настроения.

Последнее своё поручение Аместан провалил и совершенно не чувствовал себя виноватым, тем более, что Королева заранее ему сказала, что так и случится.

Он скакал день и ночь и, наконец, прибыл в Карфаген, чтобы передать ромейскому наместнику предупреждение о приближении мусульманской армии и приглашение Королевы присоединиться к ней. Его встретили со смесью настороженности и иронии и далее предлагали ему всё более и более сложные смеси настроений, которые он не был способен ни понять, ни переварить.
Главной и самой круто замешанной смесью была причина отказа.
С одной стороны, наместник считал, что сможет справиться с мусульманами сам, особенно если ему помогут христианские кланы имазиген. Аместан ответил, что идущая на Карфаген армия гораздо больше, чем принято считать. Наместник вежливо поинтересовался, почему он должен думать, что у Королевы шпионы лучше, чем у него. И, получив ответ, что Королева знает это не от шпионов, совсем погрустнел. Вот-вот, в этом, пожалуй, и состояла главная причина отказа.
Византийский наместник был ревностным христианином и мудрым царедворцем. Он знал, что даже если переломит себя и пойдёт на союз с иудейским царством, в Константинополе ему этого не простят, по крайней мере, многие решат, что лучше бы ему этого не прощать. Но и переломить себя он никак не мог: королева-иудейка – ещё куда ни шло, но королева – известная на всю Африку колдунья!.. Ох! Он не сможет себя заставить даже просто заночевать в её горах! (4)

Аместан вылетел из Карфагена, как ошпаренный, по пути нечаянно ошпарив своим гневом не один десяток встреченных им на пути камней. Наверно до сих пор морщатся и ёжатся. Но далеко не ускакал: Королева велела ему дождаться развязки.

Дальше всё тоже шло наперекосяк. Мусульманская армия появилась под Городом быстро и неожиданно, и Аместану пришлось пробираться к Карфагену уже после начала осады. Пробраться он никак не мог, поскольку мусульмане были везде, куда ни сунься, и скоро выяснилось, почему. Оказалось, что часть армии скрылась в засаде, а Город окружили разъездами и вылавливали любого, кто хотел проехать. Когда ромеи, думавшие, что под Городом стоит не так уж много врагов, гордо вышли им навстречу, из засады появились остальные и быстро расправились с ромейскими гордецами. Ещё день осады – и город пал. Ромеев то ли вырезали, то ли взяли в плен, никто точно не знал. Были люди, которые клялись, что видели в море десятки парусов уходящих в Византию кораблей. Ну, дай-то Бог!

Аместан полюбовался на заваленное телами поле брани и уже хотел возвращаться домой, как вдруг узнал, что к северу от Города произошла ещё одна битва. Оказалось, что ошмётки ромейской армии и те имазиген, которые опоздали или передумали, решили устроить мусульманам засаду. Засада, впрочем, не удалась, просто появилось ещё одно усеянное христианскими трупами поле. Цвет христианских кланов имазиген погиб, остатки, судя по слухам, сбежали в дальние горы. Аместан, ругаясь на чём свет стоит, отправился домой.
– Бессмысленно, глупо и бессмысленно! – бормотал он себе под нос. Одинокое дерево разводило руками и качало головой в ответ. И действительно, что тут скажешь! – Ну при чём тут вера?! Она же объявила: Тамазга для всех, кто в ней живёт!

Последние слова Аместан проорал прямо в лицо сохранявшему скептичное выражение холму, будто холодно поднявшему одну бровь. Выражение не переменилось: холм явно остался при своём мнении.
Вскоре выяснилось, почему: за холмом обнаружились пять всадников, одежда которых была причудливой смесью арабской и местной. Заметив Аместана, они быстро развернулись в цепь и поскакали ему наперерез. Посланник Королевы перехватил поудобнее короткое копьё и почувствовал, как меч-флисса нетерпеливо лизнул бедро своим волнистым языком.
– С удовольствием! С огромным удовольствием! – пробормотал Аместан с нехорошей улыбкой.

***
По тихому, полутёмному дому облезлым котом бродил запах давно съеденного ужина, в воздухе невесомыми водорослями стелились смутные предчувствия.

Сидящий на холодном полу Давид со смесью нетерпения и отвращения положил перед собой тяжёлый, вечно кажущийся сырым пергамент, поставил рядом наполненный тёмной водой таз и кувшинчик с кипящим маслом. Страх спрятался в углу левого глаза, время медленно потекло сквозь волосы.

Мерно падающие в воду капли масла расплывались мутными, желтоватыми пятнами, рассеивали взгляд. Казалось, что кипящее масло и тёмная вода перетекли в кровь и то ли борются, то ли играют в лихорадку.

Через какое-то время капли, наконец, обрели цельность, ручеёк заклинаний перестал вытекать, как слюна идиота, из ставшего безвольным рта и холодной струйкой побежал назад, в сжавшийся от страха живот.

В привычном тошном, желтоватом мареве Давид увидел очертания города, не узнать которые было невозможно. С одного края изображение дрожало, будто он глядел через раскалённый воздух. Перекривившись от напряжения, Давид всмотрелся, и увидел, что край города действительно горел. Чёрный дым рывками выталкивало к белёсому с желтизной небу, и там он принимал странные, жутко-человеческие формы – это демоны танцевали над городом, наряжаясь в жирные клубы. Несколько чёрных пятен расплылись, увеличились и превратились в обгоревшие трупы. Пелена кое-где лопалась пузырями, и Давид видел сквозь неё чёрные, ветвистые прорехи сгоревших деревьев. Потом деревья, трупы и тени домов стали, как всегда, собираться в намёк на жуткое чёрное лицо, и Давид с лёгким ознобом быстро вынырнул в явь.

С тех пор это видение появлялось постоянно, давая всякий намёк на что-то другое. Сбудется ли оно, что означает этот пожар в Городе и когда он случится – было неясно, но в груди у Давида поселился мешающий дышать камень.

Прошло немного времени, и настала несчастная ночь, когда Давид громко давился слезами, сидя на ледяном полу выстывшей комнаты среди холодных, как ночные камни, котлов. Так безнадёжно плакать, будто ничего хорошего в жизни уже не будет, могут только наказанные дети и брошенные любимыми жёнами мужчины. Его действительно оставила любимая жена. Их последний разговор был таким горьким, что собственная жизнь показалась Давиду ворохом грязных верёвок без начала и конца. Днём сухой, ледяной ветер унёс неизвестно куда жену и её тихого отца, состоятельного купца, торговавшего с ромеями. Скорее всего, они уплыли в Византию.

Во всём был виноват свиток. Вернее, то, что Давид отдал всего себя его изучению и больше ничего не мог делать. Старался, но не мог.

Два года назад, когда Давиду исполнилось девятнадцать, к нему попала написанная на смеси греческого с финикийским книга – тяжеленный и тёмный, всегда будто сыроватый на ощупь пергамент, полный заклинаний. Вернее, он всем, даже себе, предпочитал говорить, что она к нему «попала», но на самом деле он её добыл, а как – постарался забыть. Впрочем, как тяжело она ему досталась, мог прочесть каждый по его вечно немного испуганному лицу. Правда, на тот старый испуг слоями легли и криво его замазали десятки маленьких новых страхов, но тот, первый, всё равно проглядывал, словно старая фреска из-под новой штукатурки.

Давид приручал книгу, как детёныша дикого зверя, сначала долго пытаясь разобрать и понять написанное, потом начав его осторожно осуществлять. Начал он с масла.

Это казалось самым безопасным: капай себе горячее масло в медный таз с водой, шепчи заклинания и увидишь…

Беда заключалась в одном: что бы ты ни увидел в тошном желтоватом мареве, как бы ни сложились тени и проступающие через масляную плёнку чёрные пятна, всегда наступал момент, когда они обретали цельность, словно за пеленой горячего масла стояло что-то тёмное и холодное, будто глыба грязного льда, и смотрело на тебя. И ты знал: лопни горячее марево окончательно, и эта грязная, холодная мерзость вынырнет и окажется прямо напротив тебя, и ничего страшнее и мерзее этого нельзя было себе представить. В этот момент надо было делать огромное усилие и выскакивать из вязкого, жаркого тумана, стряхивая с себя наваждение, а потом мучиться ещё много часов от муторной оскомины.

В ночь после расставания с женой ненадолго уснувший Давид увидел себя скачущим к горящему Городу. Проснувшись, он словно во сне оседлал лошадь и полетел к Карфагену, похожий на чей-то озябший кошмар. Город был совсем недалеко, прошла лишь пара часов после рассвета, когда Давид доскакал до холмов в его окрестностях.

Карфаген горел. С тех пор, как настырный римлянин всё порывался разрушить этот Город, последнее происходило с ним довольно часто и каждый раз по-особому. Но никогда ещё знакомые всем очертания не менялись так сильно и так быстро. Потому что только сейчас было разрушено большинство древних зданий.
Огонь лениво похрустывал чёрствой коркой стен старых домов, быстро обгладывал деревья. В пронзительно-синем небе невидимые демоны величаво наряжались в жирный, чёрный дым.
В самом Городе почти не было видно трупов, только изредка проблёскивали в углях, как рыбья чешуя в костерке, доспехи убитых византийцев. Зато поле перед стенами было всё усеяно телами ромеев и имазиген-христиан. В отдалении стояла кучка шатров, и возле них лениво копошились мусульмане – будущий гарнизон.

Давид сидел на земле и, моргая, глядел на пожар. Видение сбылось, только горела не часть Города, он пылал сразу в нескольких местах, почти весь. Произошедшее не помещалось в голове: кто бы мог подумать, что мусульмане возьмут Карфаген!

Значит, Книга лгала – вернее, по-детски подвирала, мешая откровенную ложь с убедительной полуправдой. Она всё ещё оставалась неприрученным зверем, но кроме неё, у Давида ничего не осталось. Он привязался к кожаному ужасу, как к медвежонку-людоеду, и не собирался его бросать.

***
Была тёмная, глубокая ночь. На высоком, неровном холме стоял небольшой, приземистый домик. Из раскрытой двери косо выпали прямоугольная плита тусклого света и несколько странных теней, осторожно отброшенных обычной домашней утварью. Каменная лавочка перед входом, рядом – круглый камень-стол. Несколько похожих на перевитые венами худые руки деревьев поднялись вокруг.

На лавочке, на земле возле неё и стола, на торчащем из земли тонком пеньке сидели штук восемь детей. Их силуэты едва угадывались, и приподнятые лица едва светились, словно отражения. Высокая женщина вешала маленькие лампадки на ветки, ставила на стол, на выступ под окошком и тихо, нараспев рассказывала сказку.

Недалеко, в заросших жёсткой травой и кустами холмах, бесшумно появилась бледная рябь и потекла к тропинке. Скоро донёсся странный, лёгкий перестук, и на тропинку между тремя сгорбившимися над своей загадочной судьбой склонами легла кривая, зазубренная тень. Страшный, закутанный в чёрное всадник на верблюжьем скелете легко двинулся на свет.

Женщина что-то пела и, тихонько посмеиваясь, говорила на разные голоса, гуляя между бледными пятнышками детских лиц, как между фонариками, вроде тех, что развесила сама. Она легко притрагивалась то к неподвижному лицу, то к лампадке, лампадки начинали раскачиваться, покачивались руки-деревья и чёрный, бархатный воздух.

Из сырых канав в холмах, из-под затянутых паутиной корней выбирались упругие, длинные твари и, странно прыгая, двигались к холму с домиком. Жилистые, сухие, будто вяленые и обрубленные с одного края тела, несли слишком большие головы с одним глазом, из зловонных пастей иглами торчали зубы. Твари ловко прыгали на одной ноге, оскальзывались на сырой траве и падали, но продолжали упорно ползти, цепляясь за траву одной рукой, похожие на идущую по земле на нерест рыбу.

Судя по ставшему низким и особо певучим голосу женщины, она теперь рассказывала что-то страшное и интересное, и, казалось, свет слабее отражался от неподвижных детских щёк и лбов. Нехотя шевельнулись листья, кривая, зазубренная тень чиркнула по присевшей от ужаса траве. За низкой оградой свет мазнул по верблюжьему скелету и даже немного по глухой, чёрной хламиде сидящего на его спине существа. Голодное рыбье шлёпанье и смрад кишели с другой стороны оградки, готовые перепрыгнуть её каждый миг.

–…а пришлых демонов нам не нужно, – нараспев проговорила женщина, будто продолжая свою сказку, – у нас и своих, как песка. Да и не приживутся они тут. Здесь где-то, в этих холмах, ходит дух моей прабабки... Думаю, если она повстречает это ничтожество верхом на косточках, ему будет не на чем ездить и нечем покрыться.

Холодный и насмешливый женский голос смыл призрака, как студёная вода смывает прах. Хищное копошение с другой стороны тоже затихло. В узком входе во двор, отмеченном двумя большими камнями, неожиданно появился высокий, сухощавый мужчина и, скромно улыбаясь, осторожно пошёл к каменному столу.

– Таким образом меряться со мной силами тоже не надо, – высокая, статная женщина в тяжёлой и яркой берберской одежде стояла недалеко от освещённой двери, слегка вытянув вперёд правую руку.
В её пальцах, сжатый за тонкую шею, висел короткий, но явно тяжёлый волнистый меч-флисса и по-птичьи смотрел на гостя глазом на клювастом навершии.
Мужчина постоял в нерешительности, потом ткнул куда-то в одежду покрытой рукавом рукой, и неизвестное оружие, так и не показавшись, спряталось в складках. Потом пришелец резко посмотрел в сторону стола и остолбенел.

Никаких детей там не было. Застывшие бледные лица погасли, словно лунные блики на стене. То, что казалось слабыми намёками на фигурки, оказалось тенями от веток.
– Я бездетна. И живу на отшибе. А иногда так хочется рассказать детям сказку.
На незваного гостя мало что могло подействовать, но тут его, кажется, проняло.
– Меня зовут Малик, – в его голосе явно звучала неловкость.
– Меня зовут Маркунда. Правда, я такая же «Маркунда», как ты «Малик».
Мужчина снова замешкался:
– Я хотел предложить союз в одном деле.
– Сначала нападаешь, а когда ничего не получается, предлагаешь союз? К тому же вы, арабы, не соблюдаете договоров.
– Я не араб, египтянин. Я договоры соблюдаю. А насчёт нападения... Это лучший способ узнать, достойный ли перед тобой союзник.
– Ну-ну... Значит, принял ислам и побежал за добычей?
– Вы все скоро сделаете то же самое…
– Все, да не все... Так что за дело?
– Книга.
– Зачем мне какая-то книга?
-Таким людям, как ты и я, она нужна скорее для удовлетворения любопытства, а таким, как халиф Хасан или... ваша королева, она может рассказать самое важное для них в жизни. Поверь мне, самое важное.
– Что ж, пойдём в дом, поговорим. – Дом, внутренне напрягшись, принял в свой свет двух колдунов. Входной полог опустился, и вещи, как хвосты, подобрали свои тени.

***
Окружённая походными шатрами большая площадка была переполнена народом. Сияло яркое утро, и все, кто занимал сколько-нибудь важное положение, сгрудились под огромными зонтами. Перед восседающим на двух подушках великим полководцем Хасаном ибн Нуманом, назначенным владыкой ещё не захваченной Ифрикии, закаменела шеренга роскошно одетых имазиген – в разное время принявших ислам вождей. Поодаль небольшой толпой стояли сопровождавшие этих избранных люди. Именно там находился похожий на толстенького попугая и такой же умный и насмешливый Благородный по имени Йизри. Он с умильным удовольствием ел глазами своего господина, стоявшего в шеренге счастливцев, а заодно старался не пропустить ничего из происходящего.

В полной тишине Хасан ибн Нуман с точно рассчитанным отсутствием какого-либо выражения на лице несколько минут смотрел на своих приближённых, а потом нарочито громким и величавым голосом произнёс:
– Итак, остались ли ещё в Ифрикии сильные властители, которых мы можем покорить?

Йизри чуть не подпрыгнул: вот оно, началось! И невольно усмехнулся: точно такой же вопрос и совершенно тем же тоном Хасан задал перед походом на Карфаген, причём все знали, что ему отлично известны имена всех вождей имазиген, названия их областей и их расположение, а также имена начальников византийских гарнизонов и, часто, число их солдат. И вообще, если говорить честно, Хасан любил всё обставить так, чтоб летописцам было что писать, но не очень это умел. Он был слишком нетерпелив, и ему надоедало продумывать мелочи.

Имазиген не надо было учить, как себя вести, они сами могли кого угодно поучить этому искусству, поэтому, выждав ровно столько, сколько нужно, из шеренги выступил тот, кому было положено выступить, и, столь же громко и нарочито, ответил:
– Повелитель! В горах Орес правит женщина, которую боятся все ромеи и которой подчиняются все имазиген. Она известна как колдунья и прорицательница, аль-кахина. Ни одно её предсказание не было ложным! Победишь её – Ифрикия твоя!

Повисла многозначительная тишина. Йизри поёжился: да уж! И снова усмехнулся: ох уж эта игра для летописцев! Так-таки мы впервые услышали о королеве Дихье, которая сражалась против мусульман ещё вместе с Акселем! И никто, конечно, не посылал к ней с предложением мирно принять ислам и стать вассалом халифа Египта...

– Её боятся ромеи? Она не христианка? – преувеличенно удивился ибн Нуман после долгой и также весьма многозначительной паузы.
– Иудейка, как и всё её племя джерауа и большинство подданных её горного королевства, – с такой же преувеличенной готовностью ответил кто-то из имазиген.

Всё необходимое для истории было произнесено. Пока Хасан громогласно объявлял поход на королевство Орес, Йизри не сводил глаз с его неожиданно засиявшего внутренним огнём лица. Он отлично понимал Хасана, просто видел его насквозь.

С тех пор, как правитель узнал об этой иудейской королеве-колдунье по имени «Дихья», его кровь жарче бежала по жилам. Он был мудрым и честолюбивым, а потому точно знал: можно выкосить десятки тысяч ромеев и имазиген, язычников и христиан, прослыть героем и покорителем Ифрикии и... навеки остаться в скучных хрониках, тщательно составленных придворными летописцами.

Но победитель злой колдуньи-иудейки, жестокой королевы фанатиков-иудеев, залившей Ифрикию огнём и кровью… Чёрные чары которой держат в повиновении десятки тысяч лишённых воли воинов и злобных духов… Несметные сокровища и волшебные вещи которой спрятаны где-то в кишащих скорпионами и демонами катакомбах… Победитель такого врага навечно останется в песнях, на устах поэтов, в сказках и колыбельных, будет жить живой славой героя легенды, а не полусонной явью учёных писаний.

Йизри ощутил в груди жар чужой мечты, лёгкую кислинку зависти и тягучий страх. Он хотел свою долю в этой легенде, пусть и небольшую, и, желательно, не посмертно.

***
По ночам в пещере стоял жуткий холод, зато и тоска вымерзала напрочь. Давид занял эту дыру, потому что на нормальное жильё у него денег не было. Их вообще почти не было: так, гроши. В соседних пещерах шла шумная жизнь привыкших ко всему людей, которые ничуть не удивятся, если завтра умрут. А он сидел тихо, как мышь, и пытался вызвать в себе чувства обиды, разочарования, страха, наконец, но в пещере его головы жило только неряшливое, как он сам, отупение. И всё.

Со свитком опять творилось непонятно что. В каком-то городишке, в который он случайно заехал через несколько дней после скачки к Карфагену, Давид попытался спросить демонов о своей судьбе, но те, кто приходил на зов заклинаний, казалось, вообще не понимали вопросов. Пытался спрашивать о знакомых – то же самое. Это было очень странно.

Он хотел было поехать за советом к тем, кто, как он знал, тоже занимался Тайным Знанием. Но вспомнил, как перетёрлись в последние два года и без того ветхие верёвочки его отношений с единоверцами, вспомнил поджатые губы, смотрящие сквозь него глаза. Злоба заметалась, судорожно роясь в его мыслях, пока не нашла ту, что искала: спрашивать совета не у кого.

Тогда Давид решил сломать эту стену и начать спрашивать у зеркала, хотя при мысли об этом всё в нём тряслось от ужаса.

Старое, потемневшее и какое-то облезлое зеркало, всё в странных полосах и царапинах, стояло на низком столике и со старческой вялостью отражало свет масляной лампы, превращая его в неправильный мутный круг. Долгое время оно словно не слышало заклинаний. А потом глянуло исподлобья, мигом превратившись из старого, потерявшего память нищего в старого темнолицего колдуна. По краям расплылись и вытянулись тонкие, похожие на человеческие тени, иногда наплывавшие на ровный свет в середине зеркала.

Он просто спросил о будущем, не называя ничего конкретного. Тени у краёв зеркала задрожали, потом словно кто-то тёмный наклонился поближе к поверхности, стараясь разглядеть, что там за ним, мазнул по поверхности тонкой рукой и...

Он увидел залитый радужным, волокнистым светом, будто сквозь слёзную пелену, роскошный дворцовый зал, полный чёрных силуэтов. На стоящем на возвышении троне восседал облачённый в сверкающие одежды человек с лицом голодного хищника. Дымили чёрные факелы, добавляя в величественную картину мрачности. Человек вскочил с трона, взмахнул рукой, и силуэты вокруг него взволнованно зашевелились.

Потом зал пропал, и в зеркале появилась такая же радужная, до боли яркая пустыня, чёрные очертания окружённого стеной города с иглами минаретов и чёрные вереницы пеших и всадников, идущих в сторону туманно-серых гор. Это была тоже очень величественная и мрачная картина.

Преодолевая тошный страх и отвращение, Давид позвал тех, кто показывал ему эти картины, и потребовал объяснений. Тихий, шипящий голос стал нашёптывать, нашёптывать, вязать и перекручивать тёмные нити слов.

Давид почувствовал, что у него рябит в глазах, а от едкого света выступили слёзы, в тумане которых прилипшие к краю зеркала тени стали слишком широкими, даже выступающими за раму, шарящими тёмными пальцами по векам...

Он быстро провёл правой рукой по глазам, смахивая с них липкие слёзы и пальцы, а левой махнул наугад в сторону зеркала. К счастью, попал и почувствовал, как оно падает.

Он снова был в холодной пещере в обнимку с жалостью к себе и тошнотой. Опрокинутый котёл, как идиот, раскрыл круглый рот с остатками каши

Вот значит как: мусульмане вернулись от стен Карфагена в Барку (5), и там их полководец Хасан решил идти войной на королеву Дихью.

Желание поговорить с Королевой зрело ещё два дня. Давид так до сих пор и не решил, стоит ли верить в её пророческий дар, но ему казалось, что она не может знать того, что теперь знает он. И эта мысль вызывала лихорадочное беспокойство и предвкушение.

Завтра, решил Давид, надо собираться в путь, но спешить незачем: когда ещё мусульмане доползут из Барки...

***
Несколько дней они отсыпались днём, а по ночам сидели, склонившись каждый над своей игрушкой: Маркунда – над кипящим котлом с жутко воняющим варевом, а Малик – над чистой тряпочкой с рассыпанными на ней палочками и косточками. Он, впрочем, мог и не сидеть, благо уже давно понял, что в данном деле его гадания не помогают, но поскольку делать было всё равно нечего...

– Да вот же он! – в одну из ночей Маркунда схватила своего товарища за затылок и почти ткнула лицом в котёл. Тот только дёрнул головой, сбрасывая бесцеремонную руку, но утонувшее в паре лицо не отдёрнул, только сильно прищурился. Маркунда ткнула пальцем в варево, Малик прищурился ещё сильнее:
– Что-то похожее на небольшой пчелиный рой...
– Смотри внимательно, египтянин, – усмехнулась колдунья. – Занимаясь некоторыми вещами, колдуны собирают вокруг себя столько всякой дряни, что к некоторым опасно даже просто приближаться, не то что...
– Это... нечисть?
– Ну да.
– Поэтому я его и не мог найти, не видел?
– Ага.
– И когда мы начнём к нему приближаться, они...
– Встанут на нашем пути, разумеется. Он же, сам того не понимая, кормит их собой. Пойди, вырви у собаки кусок мяса из пасти! Бедный мальчик!
– Ты стала такой доброй! Пожалела этого дурачка, меня не называешь больше «арабом»...
– Но ты же пересталвести себя, как попавший в стаю гиен щенок.
– Как ведут себя щенки в стае гиен?
– Пытаются вываляться в падали пострашнее,в какую ни одна гиена не полезет.

Малик обиделся. Но потом они скакали верхом почти целый день, и обиду растрясло. А когда солнечный свет стал тёмно-золотым и слабым, они въехали, наконец, то ли в большое селение, то ли в небольшой городок.

Оставив лошадей в неприметном закутке, парочка медленно побрела к теплящемуся в центре селения базарчику.
На полупустой базарной площади, присыпанные красновато-золотой, зернистой мукой уходящего дня, люди еле двигались. Было спокойно, томительно и немного тоскливо, пахло горячей едой и горькими травами. Бархатные тени обещали спокойную и такую же томительную ночь. Хотелось одновременно остаться здесь навсегда ленивым, со всеми знакомым обывателем и сжечь это скучное место дотла.

Вдруг Маркунда сильно дёрнула Малика за рукав и кивнула на противоположный конец площади. И он сразу увидел молодого всклокоченного иудея, сонно слоняющегося возле прилавков с таким видом, будто он ещё не решил: то ли купить чего-нибудь, то ли самому продаться в рабство. Конечно, это был он. Малик сразу заметил потрёпанную суму. Наверняка в ней...
Маркунда быстро развернулась и широкими шагами отправилась к видневшемуся невдалеке закутку между двумя закрытыми лавками. Малик проскользнул следом за ней в пахнущее гнилыми, нагретыми солнцем овощами пространство, но сказать ничего не успел: колдунья сложилась пополам, упала и съёжилась на земле, накрывшись плащом.
– Тебе плохо? – Малик так быстро к ней кинулся, что даже сам не успел понять, как очутился рядом на камнях.
– Придётся быть немного подлой, – ответила колдунья, быстро выпрямляясь.
Выглядела она теперь, как довольно симпатичная иудейка, молодая, невысокая, с удивлённо выгнутыми бровями и замкнутым, пожалуй, слишком строгим лицом. Малик перевёл дух, прорычал что-то невнятное и тоже поднялся на ноги. Вернее, на ноги поднялся не совсем он, а долговязый, смуглый парень, судя по одежде и движениям – слуга.
– Ого! – уважительно поглядела на него Маркунда.
– И что дальше? – поднял брови Малик.
– Так выглядит его жена, – усмехнулась в ответ женщина.
– Откуда ты знаешь?
– Прабабка показала.
Египтянин поёжился. После их первого разговора, в ту же ночь, под утро Маркунда ушла в укрытые туманом холмы. Входной полог она сорвала и бросила на землю у порога, велев ни за что не закрывать вход. Сказала, что уходит просить помощи у прабабки, и если вход в дом будет закрыт – она не сможет вернуться. Через некоторое время лежащая вытянутой кучей ткань стала напоминать ему то готовый встать труп, то огромного шакала. Потом началось такое, что дважды Малик был готов прибить полог к косякам парой ножей, и будь что будет. Не прибил.

Они снова вышли на площадь и огляделись. Иудей продвинулся ровно на одну лавку влево и выглядел как человек, каждый миг готовый потерять сознание.

Маркунда медленно пошла наискосок от иудея, скромно глядя себе под ноги. Малик с удивлением почувствовал, как его бесит эта чисто женская расчётливость, уверенность, что её заметит тот, кто нужно. Он шёл за ней сзади на некотором удалении, как и положено слуге.

– Евдокия?! Эй!!

Всклокоченный иудей нёсся к ним, куда только девалась его сонливость. Ничего, казалось, не изменилось, но Малик почувствовал, что его спутница вдвое ускорила шаг. Они влетели в узкий, резко обрывающийся вниз темнеющий переулок. Иудей нагонял. Маркунда уверенно свернула раз, другой, Малик одобрительно хмыкнул: он тоже чувствовал, что они направляются в безлюдные места. Так и было: маленький дворик, дом слева заброшен, дом справа – пуст.

– Евдокия!!!

Вот и всё. Иудей медленно, смущённо улыбаясь, шёл к женщине, а она молча, пристально смотрела на него без всякого выражения на лице.

– Я...

Она слишком часто поправляет локон у правого виска, подумал колдун. И тут он понял – это охранный жест! Маркунда отмахивалась, словно от комаров, от злобной мелкой нечисти, кишевшей вокруг иудея. Малик и сам вдруг почувствовал себя окружённым голодными крысами или мелкими гиенами. Его рука сама нырнула в спрятанный под одеждой мешочек за горстью толчёного угля, он махнул ей, отгоняя готовых вцепиться тварей... И заметил, что иудей заворожённо смотрит на «поправляющую локон» руку «жены». Он не мог не знать этот жест.

– Ты...

Иудей повернулся и бросился бежать. Маркунда молча ринулась следом, походя сбросив чужое обличье. Малик последовал её примеру.

Они проскочили селение насквозь и оказались на вершине пологого, заросшего высокой травой склона. Весь склон был залит тёмно-золотым, выматывающим душу светом, воспоминанием о дневном жаре; примерно на середине склона стояла небольшая роща, а вокруг неё были разбросаны несколько куп деревьев. Тёмные тени между пёстрыми стволами и у чёрных корней казались ледяными.

Преследователи успели заметить, как тощая фигура с всклокоченными волосами со всего маху вбегает в рощу, и понеслись следом.

Вдруг впереди раздался скрипучий, визгливый смех, и из травы мгновенно появились, словно выпрыгнули из ниоткуда, пять скрюченных фигур, напоминающих богомолов, одетых в коричневые плащи-лохмотья с драными капюшонами. Малик тут же отпрыгнул назад и с басовитым лязганьем извлёк странный, покрытый зелёной, белой и рыжей плесенью клинок. Они заранее договорились: если что – она смотрит, он сражается. Фигуры дёргались в такт заливистому смеху, хаотично мазали воздух тощими лапками.

– Нет! – взвизгнула Маркунда. – Это Мёртвые Цикады, не приближайся! Камнями их, камнями!

Плесневелый меч тут же исчез, и Малик схватил круглый камень размером с голову ребёнка, благо именно такими камнями был буквально усеян весь склон. Камни забухали вокруг фигур, пока под одним из них не раздался хруст и звук, будто кто-то захлебнулся собственным смехом. Одна из фигур исчезла. Второй хруст был тоньше и противнее, смех перешёл в тонкий хрип, фигура заколебалась, задрожала и тоже исчезла. Тут же пропали и остальные, в траве раздался тихий удаляющийся шорох.

– Быстрей, может, ещё догоним! – крикнула Маркунда, и они снова побежали вниз.

Холодная рябь рощи приблизилась к ним, и их пробрал озноб, как при виде ледяной воды, лижущей раскалённый песок. В мешанине теней и пятен света, похожих на стелющиеся по течению водоросли, началось медленное, вялое шевеление. Только подбежав совсем близко, они поняли, что это такое.

Лошади; серые, какие-то слишком пористые шкуры, слишком длинные странной формы морды и чересчур крупные, будто запавшие, чёрные глаза. Не было слышно ни шороха, но эти серые лошади медленно передвигались между тонкими стволами, мороз по коже продирал от их муторных, печально-голодных взглядов.

– Это не лошади... – пробормотал Малик.
– Разумеется, нет, – ответила сквозь стиснутые зубы колдунья. – О, боги, ну и гадость он умудрился собрать! Самое смешное, что теперь мы его точно упустили, а сражаться с этими всё равно придётся. Давай-ка медленно отойдём наверх. Только не беги.

Они побрели вверх по склону, не сводя глаз с рощи. И всё-таки оба упустили момент, когда лошади вышли на склон.
Они медленно, тяжело переступали, держа свои длинные морды у травы, будто паслись, время от времени поднимая их и посылая людям свой тошный, выворачивающий чёрный взгляд. С ними на склон пришла ледяная сырость рощи. Лошади были похожи на брошенные в тёплое масло холодные серые камни. И свет начал меркнуть, золото потускнело.

– О, боги! Если мы их не прогоним, они от нас не отвяжутся, пока не сожрут! Быстро, призывай своего дружка на верблюжьих косточках!
– Ты что?! Это же довольно слабый демон, а в этих лошадках силы в каждой на десятерых таких, как он, я чувствую!
– Делай, что говорят!!!

Малик больше не спорил. Зайдя в тёмную щель между домами, уже совсем тёмную, полную умерших от страха запахов человеческого уюта, он начал что-то поспешно бормотать, послышался шорох сыплющегося на сухую землю порошка. Лошади были уже совсем близко, когда в соседнем тёмном проулке по воздуху прошла рябь и двинулась им навстречу. Чёрный всадник верхом на верблюжьем скелете показался на вершине склона и остановился, будто в нерешительности.

Лошади встали, как вкопанные. Несколько мгновений они стояли неподвижно, а потом вдруг одновременно резко отпрянули, пригнувшись к земле, словно увидевшие палку собаки. Они то ли всхрапнули, то ли зарычали, и от этого звука у колдунов по всему телу побежали мурашки. Но и сами лошади дрожали, всё больше удаляясь на подкашивающихся тонких ногах, пока не исчезли в роще.

– Не понимаю, почему они его испугались. Каждая из этих лошадок десятерых таких стоит...
– Плевать они на него хотели! А испугались они верблюда, как обычные лошади. У демонов, как у людей, свои причуды и страхи.

От закатного света осталось только слабое, позолоченное марево, в городок просочились водянистые сумерки. Двое медленно, устало брели к почти опустевшей базарной площади.

– Надо напроситься к кому-нибудь на ночлег, меня еле ноги держат.
– У тебя тут есть знакомые?
– Нет, но это неважно.
– Да, имазиген гостеприимный народ.

Некоторое время между ними висело странное, беспокойное молчание, словно непоседливая девочка, схватившая двух взрослых за руки и раскачивающаяся, раскачивающаяся...

– Этот мальчик – довольно слабый колдун, к тому же он всего себя вложил в гадание по свитку... Каким же образом на его колдовство слетелась такая орава, а?

Малик остановился, опустил голову и покаянно улыбнулся земле под ногами:
– Я должен повиниться перед тобой, Маркунда...
– Ах ты скотина!
Голос колдуньи заставил Малика вздрогнуть и убрать улыбку.
– Я подумал, что если расскажу всё, ты не захочешь идти.
– Враньё!
– Да, хорошо... – Малик устало провёл рукой по лицу, которое и само стало очень усталым. – Просто, живя среди мусульман, я вынужден придерживаться их принципов: сначала война, потом союз, сначала война, потом объяснения... Сначала всегда война. Иначе... Я не смогу жить среди них. И так уж сложилось, что я не смогу выжить без них.
Он долго боялся поднять на неё глаза, потом всё же решился. А она будто только этого и ждала:
– Что это за твари?
– Это демоны полного забвения. Они – внешняя оболочка свитка. Они необходимы для существования пергамента, как противовес тем, кого призывают его заклятия.
– Демоны полного забвения?
– Да. Они не просто со временем убивают владельца свитка, они обрезают все его связи с другими людьми, с миром. Его никто не помнит, память о нём умирает раньше него самого. Этот наш «мальчик» забрал книгу с трупа своего учителя. И кто помнит в этом мире рабби Йосефа Магрибинца? Даже его ученик с трудом, и даже он не знает, где тот похоронен, они это ловко устроили. И он никому не расскажет об учителе, а сам он приговорён... Ну, ещё я знаю о Йосефе, а теперь ты. Но у нас хватит сил продержаться, тем более, когда дело будет сделано, мы сможем забыть.
– Бедный мальчик! А откуда ты-то так много знаешь об этом свитке? Ты же говорил, его создали в Тамазге.
– Мне рассказал человек, предок которого его и написал.
– И он рассказал тебе?!
– Он принял ислам и относится к этому очень серьёзно, ему подобные знания больше не нужны, но он любит быть полезным другим. Есть у нас такой, Йизри...
Некоторое время они шли молча.
– Если ещё раз поймаю на обмане, я тебя убью.
Малик не ответил, лицо его стало непроницаемым.

***
Небольшой горный городок Багайя стоял тихий и скрытный, не обращая внимания на суету вокруг и на сплетни, юркими ящерицами бегавшие между шатрами огромной мусульманской армии.

– Вырезали ромейский гарнизон и затаились...
– Как же они успели взять город штурмом, мы же сразу от Карфагена пошли сюда?
– Да не брали они ничего штурмом! Ромеи сами перешли на их сторону!
– А войска-то у Королевы, видно, не слишком много. В такой дыре с большой армией и недели не выдержать, а в окрестных горах никого нет, проверено.

Багайя молчала с непроницаемым видом, будто её вообще здесь нет. Закат залил её своим нервным, едким светом, мимо неё рассеянно проползла, не заметив, сырая ночь. В горах кто-то тихо елозил, словно невидимые пальцы шевелились перед сонным лицом армии-великанши. Внезапный страх вздёрнул людей в сёдла, заставил схватить потными руками оружие. Но к утру всё улеглось.

С рассветом Хасан уже приготовился было к штурму, но тут ворота Багайи открылись, и оттуда начали выходить стройные ряды ромеев и менее стройные – местных жителей и иудейского ополчения.

– Всё-таки решили выйти, – усмехнулся ибн Нуман. – Странно, всё же Багайя – не Карфаген... А где же, собственно, наши берберы?

Кто-то предостерегающе закричал, и сразу же стало ясно, что берберы уже здесь.

Появившись из ниоткуда, они толпами мчались вниз со склонов позади штурмующих. Арабскую армию накрыл рой стрел, камней и дротиков, потом ещё и ещё. Когда в воздухе утих их тёмный, злобный свист, конница имазиген развернулась, как длинный шипастый бич, и врезалась в войско мусульман. Во все стороны, словно ошмётки плоти, разлетались тела убитых и затоптанных людей. Неимоверно быстро пешие имазиген оказались в долине и смяли встретившие их отряды. А с другой стороны уже подоспели византийцы и горожане.

Хасан и его командиры ещё метались между войсками, пытаясь криками команд перекрыть воющий и лязгающий хаос, но всё уже было, в сущности, кончено. Хороший полководец может что-то изменить в битве, там поддёрнуть, здесь отодвинуть. Но в переполненной кипящим кровавым супом долине Багайи не было никакой битвы, здесь шла обычная резня. И тут что-то противопоставить одержимости имазиген и их союзников не смог бы никто на свете.

Очень скоро мусульмане побежали.

Через день победоносная армия превратилась в отступающие банды мародёров, по ночам жмущихся к кострам и прислушивающихся к вою демонов и гиен. Все, кто остался жив, бежали под защиту крепостей Барки, охраняющих египетскую пустыню. Хасан и его приближённые, те, кто не попал в плен и не остался лежать мёртвым в берберских горах, поспели туда раньше всех и первые дни только и делали, что проклинали последними словами привычку берберов рыть под каждой крепостью целые катакомбы подземных ходов.

***
Он совершенно ничего не понимал: почему, за что! Книга обманывала его, словно склонная к бессмысленному и мелкому вранью баба.

Как полный дурак, Давид неторопливо ехал к Тиздру, шлифуя в уме, что он скажет Королеве, и с замиранием придумывая, как он будет просить о встрече с ней. Поджилки тряслись так, что его даже стало подташнивать от страха.

Слухи о продвижении мусульман прихлопнули его, как коровий хвост муху. Давид в ужасе заметался, поскакал назад и чуть не налетел на мусульманский разъезд. Хорошо, что добрые люди спрятали.

Всю следующую ночь он пролежал в чужом доме, пытаясь задавить в себе едкую горечь, какой не чувствовал со времени расставания с женой. Книга врала, бесстыдно и подло! Мусульмане и не думали отходить в Барку, они сразу от Карфагена ринулись на владения Королевы! Зачем же демоны ему врали? Хотели освободиться от назойливого заклинателя, наведя его на вражеское копьё?

Но расстаться с книгой у него всё равно не было сил, надо было понять, проверить... Давид подумал, что ведёт себя, как обманутый любовник гулящей девки, и стал хохотать, словно сумасшедший. А потом встал с ложа, запалил свою масляную лампу, нашарил в мешке таз и кувшинчик с маслом, налил воды, подумал, что колдовство для некоторых хуже пьянства, и забыл обо всём, ушёл в ненавистный и привычный желтоватый туман.

В масляном тумане вилась небольшая речка. Вверх по течению стояла огромная армия мусульман, но разлегшаяся внизу течения армия имазиген, иудеев и византийцев была гораздо больше. Где-то на заднем плане чернели горелые развалины крепости. Очертания гор показались Давиду знакомыми, а ещё через секунду он понял, что это Багайя.

Армия Королевы тяжело ползла вверх. Люди бежали во всю мочь, лошади и верблюды выбивались из сил, но двигаться вверх было тяжело, и армия продвигалась медленно, как во сне. Наконец, два войска сшиблись лбами, коснулись друг друга щербатыми рылами, и их стальные жвала заработали, разбрасывая трупы.
Время остановилось. Кто-то падал, кто-то кричал, волны людей накатывались друг на друга, но это ничего не меняло и ни песчинки не прибавляло в огромные песочные часы. А потом что-то лопнуло, сломалось с хрустом, и...

Будто пелена спала с глаз и ума. Как-то вдруг выяснилось, что мусульманская армия напоминает разорванную тряпку, а её лоскуты уносит ветер паники, ударяя об острые камни гор и разрывая на более мелкие части. Жёлтый туман видения был весь усеян чёрными трещинами трупов, усеявших долину. Трещины стали похожи на сотканное из верёвочек лицо. Ветер шевельнул нечеловеческие черты, лицо потяжелело. Давида обдало ужасом, и он, давясь и задыхаясь, пробкой вылетел из масляного удушья.

***
Тамазга снова стала ничьей и ожила. Тьма в океане, из-за завесы которой приплыли предки имазиген и о которой давно думать забыли, снова заколыхалась перед внутренним взором людей и стала темой разговоров. Древние вещи полезли из-под земли людям в руки, ожили забытые духи и замелькали тенями вокруг селений, застучали в стены домов. Давно утерянные узоры появились на этих стенах, на лицах женщин и на руках мужчин. Давно писавшие только по-гречески люди вдруг вспомнили древний алфавит «тифинаг», а заодно и многие написанные им легенды и песни.

Ожили вещи, ожили души, острее стал вкус закатного света. Вечером, перед самым заходом солнца, всё больше женщин в тяжёлых покрывалах собирались в заповедных местах танцевать с духами, а тощие старые колдуны поднимались на холмы, скалы и крыши и подолгу вглядывались в сторону Тиздра, где обитала Королева и откуда ветер доносил нечто неопределимое, но волнующее.

Часто в предзакатные часы Королева выходила на улицы Тиздра, распустив свои тяжёлые волосы, чтобы пророчествовать. Она шла через погребную сырость сизых теней, через душный и беспокойный жар багрово-золотого света, а люди старались затаить дыхание и не касаться глубоких предвечерних теней, не касаться становящегося невыносимо холодным металла и камня.

Говорили, что Королева отпустила всех пленных мусульман из знатных родов, кроме одного. Звали его якобы Халид ибн Йазид, был он молод, красив, знатен и отважен. Не успели те, кто не испытывал особого почтения к Дихье, поглумиться всласть над этой новостью, как разнеслась весть о совсем уж невероятном событии: Королева усыновила бывшего пленника.

Под утро в обложенных сырым, слоистым туманом холмах недалеко от Тиздра в присутствии уважаемых стариков и старух прошёл древний ритуал. Королева обнажила грудь и молодой мусульманин припал к ней, став приёмным сыном властительницы Тамазги.

Христианам в ожившей Тамазге было весьма неуютно. Они, да и многие другие, кому надоела эта излишняя живость, стали подумывать, что было бы неплохо, если бы Тамазга досталась мусульманам и заснула глубже, чем раньше.
Кроме того, в сухой траве разворошенного прошлого спали змеи старой вражды между древними кланами имазиген, которые теперь сонно ворочались, стряхивая оцепенение.

И, конечно, по Тамазге ездили многочисленные шпионы, подливавшие масла в огонь.

***
В зале дворца наместника в Тиздре было полно народу. Впереди всех стояла плотная кучка роскошно одетых, мускулистых ромеев, чуть позади них, тоже кучкой, стояли богато одетые посланцы Карфагена.

Византийцы выглядели, как единый, расшитый цветными нитями и золотом молчаливый монолит, такой тяжёлый, что, казалось, пол под ними прогибался, словно одеяло, заставляя всех окружающих немного крениться в их сторону. Так всегда случается, если где-то появляются представители Империи.

Тем не менее где-то в глубине монолита шёпотом шёл спор между двумя молодыми людьми:
– Да не может баба, даже будь она ростом с кедр и трижды пророчицей, управлять всем этим сбродом, да ещё победить такого врага!
– Ерунда!...
– Тише, дураки! – тихо оборвал их, почти не шевеля губами, стоящий впереди всех, самый старший по виду. – Не дай Бог, берберы услышат, какими словами вы их королеву обсуждаете, головы нам всем поотрезают!
Голоса смолкли. Потом прикрикнувший прошептал:
– Кстати, она отлично со всеми управляется. Никогда не думал, что такое возможно: унять вечную грызню берберских кланов, да ещё объединить в одной армии иудеев и наших еретиков, да чтоб они все друг друга не переубивали…
– Прямо «И возляжет лев с агнцем», – пробурчали негромко из недр пёстрого монолита.
– Королева на тебя посмотрит разок, и возляжешь, с кем прикажут, – прошептал старший. В недрах монолита хихикнули.

Занавесь ведущего во внутренние покои проёма отдёрнулась, и в зал вдавился Аместан. Голоса смолкли.
Аместан, как всегда, глядел куда-то поверх людских голов. Он слегка кивнул, должно быть, поздоровавшись с длинной трещиной, уже давно нашедшей себе приют почти под самым потолком, нежно, но мимолётно, погладил стену. Постоял ещё немного, рассеянно обшаривая взглядом стены, а потом неохотно двинулся прямо на толпу.
Посланник Королевы каким-то чудом миновал подавшихся к нему послов Империи, и оказался прямо напротив карфагенян.

– Королева, – плавно послал он свой голос немного мимо них, – передаёт правителям великого Города привет и пожелание процветания, но заявляет, что она не намерена делать Карфаген столицей своего королевства, и будет управлять Тамазгой из Тиздра.

После этих слов в воздухе повисло такое удивление, что он почти звенел.

– Землю Карфагена выманили у имазиген в незапамятные времена, а населяли его всегда чужаки, этот город никогда не принадлежал нам. Пусть сделка была совершена с помощью хитрости, это ничего не меняет.(6) В дни правления Королевы Дихьи чужое не будет взято. Город принадлежит живущим в нём.

Повисшее под потолком всеобщее удивление оборвалось, как чьё-то сердце в груди, но ещё не упало.

– Поэтому, жителям Города будет оказана всемерная помощь в отстройке зданий, водопроводов и всего, необходимого для жизни, но свои дворцы и храмы они будут возводить сами и на свои средства.

В зале надолго воцарилась тишина, но Аместан не уходил и спокойно ждал. Глаза ошарашенных карфагенян шарили вокруг, но нигде не могли найти подсказки, что сказать в ответ. Но тут их глава наткнулся взглядом на горящий взор старшего из византийцев и сразу пришёл в себя:
– Если так, если Королева считает, что… её власть не простирается на Город, то… хотя её покровительства нам достаточно, но… стало уже традицией, что…

Его никто не прерывал. Аместан стоял неподвижный, как стенка. Буйный ветер из глаз византийского посла словно прибивал говорящего к этой живой стенке, и только она не давала тому улететь.

– Не будет ли Королева против, если мы призовём византийцев и в Городе будет стоять их гарнизон? – карфагенянин наконец нырнул в пучину. Казалось, ромейский монолит стал таким тяжёлым, что сейчас проломит пол. – В конце концов, Город так долго был под властью Империи, наладились связи…
– Королева не против, – легко согласился Аместан. Византийцы смотрели на него во все глаза. Он поклонился им, поклонился послам Карфагена и выплыл из зала. За его спиной нарастал шум.
– Нам, конечно, это выгодно, но это что – разумная политика?! – пробурчал кто-то из давешних спорщиков.
– Молчать! – словно прихлопнул его окриком посол, неподвижно глядя вслед Аместану. Его взгляд не выражал особой радости, зато в нём было много понимания и даже некоторая зависть.

***
Давид старался гадать по своей книге так часто, как только мог, поочерёдно на масле и на зеркале, но результат был удручающий.

Каждый раз он погружался, как в кипящее масло, в жаркое, жёлтое, воняющее гарью марево. На этот раз в видении горело всё, от края до края. Казалось, что горит вся Тамазга. Люди мелькали чёрными тенями, ползали мириадами чёрных муравьёв и рушили, рушили, крушили, жгли. Сотни молотов жадно крошили чёрствые буханки крепостей и городов, огонь вылизывал колючим языком чёрные сады и поля. Время от времени в его видении появлялась стоящая на скале огромная женщина, глядящая вниз на весь этот хаос. «Королева» – шептал кто-то ему на ухо чуть слышно. Он выныривал из видения весь мокрый от пота, а потом его знобило весь день, потому что обычный воздух казался слишком холодным по сравнению с жёлтым воздухом его видений.

Самое жуткое, что его видения имели странный отклик в яви: ходили дикие, но упорные слухи, что Королева заявила, будто мусульман привлекает богатство Тамазги, и остановить их можно, только избавившись от этого богатства – сровняв с землёй крепости, выкорчевав сады и спалив поля. И якобы она отдала приказ так и поступить. Бред, какого раньше никто не слыхивал. Но люди продолжали шептаться, а однажды он стал свидетелем дикой поножовщины на небольшом базаре, где верившие и не верившие в разговоры о Королеве устроили между собой беспощадную резню.

В одном доме, где он гостил, домочадцы перессорились, пытаясь выяснить, отдала Королева Карфаген его жителям и ромеям, возложив на их плечи заботы о городе, или велела его разрушить.

Кроме того, почти каждую ночь Давиду снился один и тот же сон: он рубил дерево во фруктовом саду, а оно пыталось от него отшатнуться, но не могло. Он придерживал его за ветку, а оно пыталось несколькими более тонкими отростками расцарапать ему лицо, словно защищающаяся тощая девчонка.

А потом он видел, как медленно идёт по полю с факелом в руке. Поле было усеяно другими людьми с факелами, дым стелился, доходя до пояса, как бурлящая вода, сладко и удушливо пахло сгоревшей травой.

Этот запах застревал в ноздрях и долго не исчезал после пробуждения.

***
Никто не удивился, когда через два года атаки собравших свежие силы мусульман возобновились. Это было похоже на постоянный, колючий, жестокий ветер. Против такого не плюнешь, да и идти против него трудно. Атаки отбивали с тем или иным успехом, сохраняя большую часть Тамазги спокойной и цветущей, только краешек её потихоньку пригорал и крошился.

Тут и пришло в Тиздр посольство от Хасана с очередным предложением принять ислам, присоединиться к дальнейшему походу и получить долю в добыче. Многие, чья верность Королеве по разным причинам пошатнулась, пытались убедить имазиген джерауа согласиться, но натыкались на мрачное молчание. Аместан в эти дни, кажется, вообще перестал замечать окружающих: ходил, гладил стены, разговаривал с травой. Жившие в Тиздре иудеи держались нарочито отчуждённо, чтобы никто не подумал, будто они пытаются на что-то повлиять. У всех было тяжело на душе.

С посольством прибыл похожий на толстого весёлого попугая амазиг по имени Йизри. Он везде лез, со всеми разговаривал, шутил, не обращая внимание на тяжёлые, чёрные взгляды. Его носило по Тиздру, словно по велению ветра. И, совершенно случайно занесло в дом, где отдыхал за беседой с хозяином молодой человек. А хозяина ветер как раз унёс, и остались они вдвоём в прохладной, полной сдержанного беспокойства комнате.

– Ах, тот самый Халид! Как приятно! Да неужели всё правда?! Какая интересная судьба! И ты теперь, значит... Ах, не значит! Ведь у тебя остались родственники в... Да, конечно не там, там их нет, понятно! И веру переменил? Не потребовали? Ну надо же! Значит, мы единоверцы!
А как же будет дальше, сынок? Мы ведь как ветер, против которого плевать... Ты, говорят, всегда был очень привязан к родне, которой у тебя нет ни там, ни там, ни там... Вот так уходишь в поход и ещё долго можешь не знать, что случилось с родными. Да, и со мной может случиться что угодно, но ведь меня ждут, и если...
Написал бы ты Хасану, сынок. Он поймёт, он мудрый человек. Напиши про всё, что узнал, сидя здесь. И он поймёт. И родичи твои поймут, и будут рады. Это ведь так обидно и нелепо, когда люди гибнут, даже не понимая за что... Молчу, молчу!

***
Йизри пробирался через скомканное одеяло Магриба в Барку. Надетый на его шею амулет превращал его для всех глядящих в чересполосицу чёрных теней от сухой травы и рябь выкопанных ящерицами ямок, а для всех слушающих – в невнятный шум суетящихся зверей и трущихся веток. Шёпот баркских ведунов делал его неинтересным и незаметным, как старая кость или высохший скорпион. Имазиген напрасно искали его повсюду.

Халид оказался умным мальчиком! Когда посольство уже готовилось к отъезду, увозя ожидаемый отказ, он прискакал и сунул ему в руки хлеб, «в дорогу, во имя Аллаха». Молодец. Йизри не сомневался, что в хлебе лежит то, что нужно, то, за чем он ехал. Иначе и быть не могло.

Сразу после отъезда посольства Королева с распущенными волосами вышла из дворца наместника и бродила по улицам Тиздра, громко крича:
– Ваша погибель в хлебе… в хлебе, недавно взятом в дорогу…

Люди пугливо отпрыгивали с её дороги. Они слышали скрип и тяжкий гул огромного шара солнца, перекатывающегося через их страну и вдавливающего их во тьму. Духи с интересом смотрели из тёмных проёмов окон в залитых закатным светом стенах. Аместан и ещё несколько телохранителей Королевы, следовавших за ней на некотором отдалении, обменялись несколькими фразами, и двое из них сломя голову убежали прочь. Так получилось, что именно эти люди, жившие при Королеве-колдунье и евшие с её рук, были, поневоле, основными толкователями её пророчеств. Так что меньше, чем через час, в темнеющей Тамазге стало слишком тесно для зверей и чудовищ, она наполнилась топотом копыт и мельканием огненных точек. Меньше, чем через час, Королева удалилась в дальние покои и не выходила оттуда несколько часов, шепча молитвы и заклинания в острые уши рыжего огня.

Посольство нагнали довольно быстро, но того, кого искали, здесь не было.

Когда Йизри, наконец, доскакал до Барки, его быстро провели к Хасану.

Он молча вручил своему повелителю хлеб. Тот помедлил один миг, а потом улыбнулся. Понял.

Хасан быстро разломил хлеб, вынул кусок пергамента, развернул его и остолбенел: тот был почти совершенно чёрным, будто попал в огонь. Обгоревший кусок был весь испещрён буквами, но прочесть можно было лишь несколько слов и отдельных букв.

Хасан молча показал пергамент Йизри.

– Он бы не посмел... – пробормотал посланник в растерянности. – Ни за что не посмел бы.

Йизри был белее мела и имел вид человека, узнавшего, что возле его горла несколько часов держали нож, и непонятно, почему им не воспользовались.

– Наверное, ты прав. Тогда...
– Это она! Это их королева! Она знает обо всём!
Хасан с сомнением рассматривал сгоревшее письмо и изломанный хлеб:
– Ну и дела...

***
Давид уже много дней почти ничего не ел – еда вызывала отвращение. В холодном котле намертво застыла просяная болтушка, в доме не осталось ни куска хлеба. И ни куска жизни или посторонней мысли тоже. Здесь нудно пахло сонной одержимостью.

Шёл пятый год правления королевы Дихьи, третий год войны. Большая часть Тамазги превратилась в выгоревшую пустыню. Мусульмане упорно давили и шли вперёд, имазиген и иудеи упорно сопротивлялись. Королеву покидали союзники, но её верных сторонников оставалось ещё очень много. Никто не понимал, куда в конце концов склонится чаша весов, и эта неуверенность изматывала хуже всяких тягот.

Почти каждый день Давид смотрел в зеркало. Гадал на Королеву. На кого ещё можно было гадать в такие времена?
Тёмные фигуры тех, кому он задавал вопросы, виделись только как подрагивающие или слегка шевелящиеся разводы возле края зеркала, но от этого не были менее жуткими.

Каждый раз он видел, как возле горного источника, похожие на акульи челюсти, сшибаются две огромные армии, как зубы мечей жадно и неопрятно перемалывают и роняют на землю тела. Видел, как очень высокая берберка с неправдоподобной гривой чёрных волос, с флиссой и щитом в руках, окружённая ещё более высокими и мощными мужчинами, бросалась в гущу сражения и падала там, превратившись в растерзанные лоскуты плоти и ткани. Королева. Потом берберы бежали. А потом… та же высокая женщина, Королева, появлялась в отдалении от бегущих, прямо над каким-то источником, отбрасывала меч и щит, прыгала в воду и исчезала там навсегда.

Сырой пергамент, лживый и шкодливый зверёныш, явно опять врал. Или те, кого он призывал в зеркало, врали. И главное, что было странно: в масле он видел нечто похожее на правду, но тут... Падение Карфагена, битва с мусульманами Багайи – всё это было полно неточностей, но, в принципе, было. А в каком-таком смысле Королева могла дважды погибнуть – было совершенно неясно. Или она не погибала ни разу?

***
Война продолжалась. И случилось неизбежное: войска Королевы были оттеснены к её родине, к горам Орес. Горы Орес, старое, плешивое, шерстяное одеяло, натянутое до макушки, чтобы не видеть. Теперь – никаких засад.

Армия королевы Дихьи оказалась слишком большой, даже после всех предательств и расставаний. Настолько большой, что Хасану пришлось расспросить находящихся при нём знающих людей, не подняла ли старая колдунья мёртвых, чтобы поучаствовали в последней битве. Но те все как один отвечали, что мёртвого вокруг не чувствуют и что, наверное, часть из тех, кто покинул Королеву, вернулись к ней. Это было похоже на правду: Хасану докладывали, что даже некоторые имазиген-мусульмане недоумевали, почему новая вера делает их обязанными стать вассалами египетского халифа и изменить привычный образ жизни. А недоумение у имазиген мгновенно превращается в чёрную злобу.

Теперь никаких засад. Толпы имазиген и мусульман рванулись навстречу друг другу, берберские духи из мешочков с травами и мусульманские духи из нашёптанных узлов невидимыми червями схлестнулись где-то под землёй, и она задрожала. Снова развернулась, словно бич, берберская конница и хлестнула по мусульманской армии, разбрызгивая, как куски плоти, тела врагов и, как куски себя – тела имазиген.

Будто огромный, невидимый, медленный дурачок час за часом катал камешки жизней по изрезанной ножом и забрызганной кровью разделочной доске. Долго и внимательно, туда-сюда и снова – туда-сюда. Ой, несколько ссыпались с края! Тогда он старался именно с этого края камешки отодвинуть, но они летели в никуда с другого. Ой! Казалось, ему никогда это не надоест. И тем, кому было что терять, стало страшно, а те, кому не было, ничего и не заметили в кровавом, безумном тумане вокруг себя.

И всё-таки дурачку надоела эта игра. Долина накренилась, смахнув в бездну пригоршню душ и стряхивая на горы остальных. Нельзя идти против ветра. Имазиген бежали из заваленной трупами долины.

***
Йизри шёл по лагерю и потерянно озирался. Как после всякой большой битвы, лагерь напоминал ад, и он никак не мог к этому привыкнуть. К тому же кому как не ему было известно, что всё не так, как кажется большинству окружающих. Он знал, а они нет. Это было тягостное чувство.

– Королева погибла!
– Ага, её зарубил сам Хасан ещё в начале битвы!
– Ничего подобного! Я видел её ближе к концу!
– Это двойник! Служивший ей джинни принял её обличье.
– Да нет, её зарубил Халид ближе к концу! Она и не сопротивлялась, сама его нашла и почти легла на меч.
– Халид ибн Йазид всю битву прорыдал в своём шатре, его вой и стоны даже здесь были слышны, и лично мне страшно мешали наслаждаться происходящим...
– Ага, я видел, как ты наслаждался... Кстати, а это правда, что Халид привёз к Хасану двух сыновей Королевы, которые по её приказу приняли нашу веру, и попросил для них пощады?
В ответ раздались сдержанные смешки. Интересно, какой дурак пустил этот совершенно бредовый слух? Все знали, что один из сыновей Королевы Дихьи погиб ещё при Акселе, а второго, как утверждали шпионы, она отправила на границу гор Дальнего Запада и пустыни готовить место для отступления. Место, где их будут поддерживать племена пустыни, Кель-Тамашек, «синие люди». (7) Место, куда ещё много лет не сунется ни один мусульманин.

***
Тиздр, Тиздр, Тиздр... По слухам, армия Королевы прорывалась к Тиздру, к Колизею. Он должен был выяснить, жива ли Королева и в каком смысле она жива. Или мертва. Иначе всё вообще не имело смысла. Голова горела, в ней плескалась горячая, прогорклая каша непонимания и, кажется, болезни. Он скакал полночи и почти добрался до места. Правда, что делать дальше было неясно: где искать Королеву, как с ней говорить, о чём? Или не говорить, узнать из вторых рук? Бред, бред! Уже почти ничего не соображая, Давид нашёл пустую пещеру и завалился спать.

Ночь лежала на Давиде, как тяжеленная, плоская и колючая каменная плита. Окончательно задохнувшись под этой безнадёжной тяжестью, Давид поднялся и, пошатываясь со сна и от слабости, отправился на воздух.

Воздух большого облегчения не принёс: пещера, в которой заночевал Давид, находилась почти на самом побережье, а там как раз коптили рыбу, и жуткая вонь расходилась во все стороны мутным, едким туманом. Но возвращаться в пещеру было невыносимо, и он отправился бродить. Впрочем, какое-то время ему казалось, что он отправился искать место, где можно справить нужду, и тут же заблудился в одинаковых холмах.
Он совершенно не удивился, когда выяснилось, что пещера, в которую он с таким облегчением зашёл несколько минут назад, посчитав её своей, оказалась началом неизвестно куда ведущего прохода. Из непонятного, сонного упрямства, он не повернул назад, зато через некоторое время повернул влево, потом ещё куда-то и ещё, пока не заблудился.
Страх быстро растормошил Давида своими жёсткими, холодными лапами, как скорлупу с яйца, содрав с него тёплую одурь. Вокруг были шершавые стены с отдушинами, через которые струился мутный воздух чуть более светлый, чем тьма вокруг. Густая тьма сзади приглашала в обратный путь, впереди – в неизвестную даль. Давид благоразумно двинулся назад, но через некоторое время понял, что выбор ему предоставили мнимый: ему отсюда не выйти, куда бы он не пошёл.

Руки судорожно дёрнулись к боку, и тут же расслабились: сумка со свитком была при нём. Он ведь в последнее время всегда так и спал с этой колючей, задубелой сумкой на боку. Так что одежда, например, была на нём не вся, а свиток – вот он, здесь. Ну что ж...

Непонятно было только одно: как он всё видит без света? Вокруг давно не было никаких отдушин, а он всё видел, словно держал в руках слабенький огонёк. Несколько вялых шлепков по лицу развеяли надежду, что он всё-таки спит, и Давид, махнув рукой на тайну, отправился дальше.

Он ещё долго блуждал, пока ноги не загудели от усталости и не перестали сгибаться. Страх смерти давно стал ощущаться как нечто вроде смутного позыва к тошноте, доходившего до сознания сквозь странное отупение, так что совершенно не мешал лечь где-нибудь поблизости и начать дожидаться конца.

И вдруг Давиду показалось, что он видит едва различимый отсвет на стене. Через пару минут он уже осторожно заглядывал в маленькое освещённое помещение.

Вокруг тлеющих алым угольков скрючились четыре тёмные, тощие фигуры. Приглядевшись, Давид понял, что они похожи на измождённых химьяритов: тонкие, длинные, обтянутые кожей лица с запавшими глазами в пол-лица и с жёлтыми белками, с торчащими белыми зубами и спутанными гривами. Вокруг стоял невыносимый запах горелой рыбы, которую живьём сунули в костёр.

Один из сидящих заворочался, повернулся набок и слегка прополз в сторону Давида, цепляясь за камни тонкой когтистой рукой, заставив того отпрянуть.

От движения почему-то разворошились угли и из них показался жутко обгоревший рыбий хвост, который, оказывается, был нижней половиной тела подвинувшегося существа. Давид застыл, не в силах двинуться.

– Дальше иди один... – существо говорило, будто выплёвывало изо рта горсть мелких косточек. А смотрело оно почему-то Давиду за спину. Давид быстро обернулся и обомлел.

За его спиной стояло существо, похожее на огромную лошадь муторно-серого цвета, цвета безнадёжно мёртвого камня, какого в обычной жизни и не встретишь. Беззубая лошадиная морда тянулась к Давиду, словно он был пучком травы, а чёрные, запавшие глаза медленно выматывали из него душу.

Снова раздался шорох, Давид покосился на хвостатых и успел заметить, как один из них немного переменил позу, а первый быстро, будто ящерица, передвинулся к нему, опираясь на тощие руки. Потом в воздухе вдруг мелькнул красный огонёк, ударился в «лошадь» и рассыпался тучей искр. Это явно был горящий уголёк. Демон отпрянул, жутко захрапел и отступил во тьму, а Давид попытался унять дикое отвращение, вызванное удушливой вонью от разворошённого движениями обгоревших хвостов костерка.

Тем временем его начало вести: Давид опирался плечом о стену и вдруг почувствовал, будто то, что впереди него, это низ, и он туда скатывается. Ощущение было таким очевидным и сильным, что прекратить движение он не мог, хотя разумом отлично осознавал истинное положение вещей.

Его чуть не привело в себя раздавшееся сзади жуткое, скрипучее хихиканье. Давид вывернул голову и увидел стоящую на границе света скрюченную фигуру, похожую на мающегося животом богомола размером с ребёнка. Фигура мерцала и дрожала в такт кошмарному хихиканью, она то почти припадала к земле, то достигала полусогнутого положения.

Снова раздался ящеричный переступ когтистых рук, шорох рассыпающихся углей, треск потревоженного огня, и Давида накрыла с головой новая волна рыбно-горелой вони. Хихиканье стихло. Давида вынесло из комнатки с костерком и погнало в неизвестном направлении.

Он цеплялся за стены, ломал ногти, пытаясь остановить своё «падение», но «катился» вперёд и вперёд. Голова кружилась, в животе сжался твёрдый комок.

Он вдруг почувствовал непонятную лёгкость. Казалось, верёвки, много лет привязывавшие к его спине мешок с камнем, перетёрлись, бремя спало, а у него просто заняло время понять, что он свободен. Желтоватый, маслянистый туман, постоянно висевший в его душе, как болотное марево, рассосался. В многажды ушибленной о камни подземелья голове наступило прозрачное утро. Давно потерянные игрушки-воспоминания вдруг обнаружились на самых видных местах. А в самом освещённом месте сидел прежний Давид и исподлобья смотрел ему в глаза.

Ты стал игрушкой мелкой нечисти, сказал он себе. Мелкой, жалкой, местной нечисти. А раньше знал имена Ангелов, под пятой любого из которых эта нечисть хрустнула бы, как стайка жуков.

Давид недоверчиво заглянул туда, где раньше находил в себе Силу. Её, разумеется, не было, соты были пусты, остались только присохшие крошки. Но злоба, чёрная и суетливая злоба на себя продолжала шарить вокруг, переворачивая всё внутри вверх дном.

Вдруг он вспомнил маленькое заклинание защиты пути, переделку одного из Псалмов, которому его научил отец и которое там, где они жили, знали все иудеи от мала до велика. Это была скорее призказка, чем прямо заклинание, но эти слова всегда действовали. Это заклинание было, как простенькая старая вещица, грубая, но часто используемая, неизвестно как переходящая от поколения к поколению, неизменно переезжающая в новый дом и почти никогда не теряющаяся, как и любая мелкая бытовая мудрость.

Давид начал бормотать заклинание, хотя в его положении это было довольно трудно. Ещё труднее было поверить, что его бормотание хоть как-то поможет.

Когда перестаёт казаться, что низ находится впереди тебя, и он возвращается на своё законное место, единственный выход, чтобы не сойти с ума – упасть. Давиду пришлось довольно долго лежать, восстанавливая своё представление о пространстве и дыхание. Его трясло от тихого смеха, и это сильно мешало и тому, и другому.

Потом он снова шёл наобум, ничего не чувствуя и ни о чём не думая. Полумрак снаружи, и такой же, только чуть более тёплый полумрак – внутри.

Оказавшись в очередной небольшой пещере, он заметил справа какое-то светлое пятно, но если бы не раздавшийся с той стороны шорох, прошёл бы мимо.

Возле стены сидела обнажённая, безобразно толстая старуха, словно младенца, держащая большой продолговатый камень.
Она подняла голову, и Давид почувствовал взгляд, расковыривавший его, будто ржавым гвоздём. При этом глаз старухи он не увидел – может, они были слишком маленькими. Висящее вокруг молчание вызывало в нём всё большую растерянность.
– Ему нечего кушать, – сказала старуха тихо. Боль, с которой она это сказала, мгновенно пропитала одежду и тело Давида. Как горький травяной сок. Как паучий клей. – Может, ты его покормишь... Иначе он умрёт. Иначе ведь...

Давид не мог пошевелиться от страха, отвращения, жалости и чего-то ещё, чего не мог ухватить. И тут старуха слегка дёрнула жирными руками и плечами. Она едва шевельнулась, но продолговатый камень с бешеной скоростью полетел в сторону Давида. Тот отпрянул и ещё успел понять, что сделал это слишком вяло, но теперь поздно, поскольку острый конец с похожей на рот щербиной уже в паре пядей от его лица, когда кто-то невероятно сильно и быстро отбросил его влево. Давид упал, камень тупо клюнул стену над ним и рухнул вниз, больно ударив Давида по ноге, каменная крошка оцарапала его правый висок.

Дикий крик, смешанный с воем и рыданием, зашатал стены пещеры:
– Ребёночек мой, ребёночек мой, ребёночек мой!...
Казалось, это никогда не кончится, и лучше сдохнуть, чтобы не слышать этого рыдающего воя. Но кто-то вздёрнул Давида на ноги и толкнул в спину.

– Нет! Подожди! Может, тогда его, может его!.. Деточки мои...

Истошный крик словно схватил Давида за шиворот и заставил обернуться. Старуха с трудом поднимала новый продолговатый камень, и теперь Давид разглядел ещё несколько таких же, лежащих возле неё. И ещё он увидел тёмную и тяжёлую женскую тень, вцепившуюся в поднятый над старухой камень.

– Пусти, су-ука!

Давид отшатнулся от дикого крика старухи и чуть не разбил себе затылок об стену. Его тут же снова схватил кто-то невидимый и отшвырнул прочь, злобно рявкнув:
– Да беги же ты, маджнун!

Он очнулся и побежал, а сзади его гнали окрики и невежливые тычки в спину. И удаляющийся, нечеловеческий, выворачивающий внутренности, звериный вопль:
– Пусти-и-и, су-у-ука-а-а...

Потом у него кончилось дыхание, а ноги превратились в две окаменевшие от усталости и боли культяпки. И он рухнул на пол.

Придя в себя, Давид поднял голову. Было тихо. Прямо напротив него стояли две тёмные тени: довольно высокий, тонкий мужчина и мощная, гораздо выше его женщина. Их лица нельзя было разглядеть, вместо них появлялись и исчезали слабые, бледные блики, напоминавшие то одну деталь лица, то другую.

– Призраки...
– Конечно, какой дурак несёт в здешние подземелья своё тело, – тут же сказала женщина еле слышно, но зато довольно весело. – Извини, не хотела тебя обидеть. Это ж надо, сколько у человека удачи, – обратилась она к мужчине. – Я договорилась со всеми здешними хозяевами, с которыми только можно было договориться. Привела его сюда. Здесь его встретили, избавили от лишних спутников, направили... А он начал своевольничать и сразу же набрёл на Каменную Няньку!

Мужчина не обратил на неё никакого внимания. Он пристально смотрел на Давида, от его взгляда тому было не по себе. И тут он их узнал.

– Это же вы! – Давид заскрёб спиной и локтями по стене, встал, качаясь на почти непослушных ногах. – Это вы! – И он попытался злобно рассмеяться, но получилось нечто вроде громкого кряканья.
– Мы хотим тебя спасти, дурак! – сказал мужчина, быстро надвинувшись на него. Давид рассмеялся ему в лицо, на этот раз – гораздо удачнее.
– Помнишь, как умирал твой учитель? – продолжал призрак, и Давид застыл не в силах даже вдохнуть после смеха. Это был удар обухом, от которого с лица Давида осыпалась вся наслоившаяся за годы штукатурка, и выглянула старая фреска, написанная ужасом и непониманием. Таким стало его лицо в тот день, когда он унаследовал вечно кажущийся сырым свиток.
– Его же перестали узнавать давние знакомые, от любимой семьи ему пришлось уйти, он исчез из памяти всех, кроме тебя, а потом...

Да, он навсегда запомнил, как учитель бросался к знакомым на улице, а они смотрели мимо него, мямлили, не узнавали. Потом, когда он вынужден был уйти из дома, где для него не осталось ни капли тепла, учитель несколько недель жил, словно призрак, в какой-то развалюхе. А потом – скрюченный труп на земле в старых развалинах, похожий на труп мёртвого насекомого...

– Откуда ты знаешь?!
– Этот свиток всех так убивает, – меланхолично ответил призрак. – Знаешь, сколько он уморил колдунов, в том числе таких сильных, как Йосеф?

Давид очень хотел поверить, у него просто не осталось сил не верить. Ведь тогда надо снова бежать и что-то придумывать, скрываться, снова размышлять о свитке, гадать на страшном зеркале, на муторном жёлтом тумане масла... Но его глаза всё ещё искали выход, бегали, как загнанные в угол крысы. И нашли.
Справа от него кусочек темноты был темнее всего остального. Неужели проход?

Но он тут же понял, что это не проход, это кто-то живой. И сразу же раздался низкий женский голос:
– Так вот кто колдует в моей вотчине.

Женщина шевельнулась, видимо, откидывая полу прикрывающей лампу одежды и осветила маленькую пещерку и два смазанных тёмных силуэта.

Она была огромна, эта женщина, даже больше высокого женского призрака. На ней была тяжёлая и яркая, как ковёр, берберская одежда, из под высокого головного убора по плечам клубилась и извивалась неправдоподобно густая тьма волос. Огромные, чёрные глаза пригибали взглядом к земле. Так что Давид не удивился, увидев, как оба призрака сгибаются в поклоне. Он и сам кое-как перекосился вниз, насколько позволяло болевшее тело.

– Королева! – Давид был готов поклясться, что женщина-призрак говорит восторженно. – У этого иудея хранится свиток, который мы хотели показать тебе!
– Какая-нибудь гадательная книга? – улыбнулась Дихья. – Ко мне многие с такими приходили. Но мне это не нужно, я и так знаю, что случится. – Последняя фраза прозвучала довольно грустно.
– Дурачьё! – Давид снова смеялся. Он облокотился о стену, задрал голову и, глядя в потолок, высокомерно смеялся над жалким дурачьём, гонявшим его по Тамазге. – Эта книга только и делает, что врёт. Я гадал по ней сотни раз, и никогда ответ не был верным, ни разу!
– Сам ты дурак, – мягко ответил мужчина-призрак. Потом тяжело вздохнул и сказал:
– Эта книга не предсказывает будущее. Демоны, которых вызывают её заклинания, показывают то, что в будущем будут знать все, что останется в памяти большинства. Они показывают то, что большинство людей будут считать правдой о прошлом. Но ведь то, во что верят все, и то, что было на самом деле, часто не совпадает.

Молчание длилось всего миг. За этот миг Давид успел почувствовать, что подыхает и поймать сочуственный взгляд Королевы, походя, но непреклонно приказывающий ему оставаться в живых. Она как-то незаметно оказалась рядом с ним и положила ему на плечо свою тяжёлую, как бревно, руку:
– Давай, друг мой, раскрывай свой мешок. Мне уже некогда разбираться с твоим капризным свитком, так что придётся тебе погадать для меня. Вернее, на меня.

Через несколько минут Давид уже пытался сосредоточиться на старческой, страшненькой улыбке своего колдовского зеркала. Ему сильно мешало воспоминание о печальной и почти нечеловеческой улыбке Королевы Благородных.

***
Колизей в Тиздре напоминал тяжёлое, грубое, сырое тесто, прилипшее к огромным рукам, делавшим толстую лепёшку, и поднявшееся вслед за ними к одурело-синему небу насколько хватило липкости. А потом тесто схватилось и потемнело от времени и грязи. Арки, проходы, ступени, тени были перемешаны так, что при долгом взгляде начиналась рябь и головокружение. А под всем этим в бесчисленных проходах и казематах годами копилась пыльная темень, воспоминания о страхе и крови, эхо выдуманных наверху сказок. И казалось, всё это просвечивает сквозь камень.

Говорили, что катакомбы под Колизеем гораздо древнее, чем римская постройка, и тянутся далеко вглубь Тамазги и вдоль побережья.

Сейчас все проходы Колизея, кроме одного, были на высоту двух человеческих ростов завалены камнями. Как всегда, когда жители Тиздра использовали Колизей в качестве крепости. Делали они это веками, это было нечто вроде местной традиции, как и восстание против чужаков. Самой захватывающей частью обороны обычно был момент, когда враг врывался внутрь, и начиналась страшная и увлекательная резня в казематах и переходах. Сейчас этот момент должен был наступить с минуты на минуту.

Мусульмане уже неделю осаждали это жуткое укрепление. Защитникам приносили воду и продовольствие с побережья, доставляя их по подземным ходам. Днём раньше озверевшие от скуки телохранители Королевы даже стали швырять в осаждавших копчёной рыбой. Аместан ловко угодил какому-то знатному амазигу прямо в лицо, а потом ещё долго хохотал и прыгал по стене, уворачиваясь от стрел и копий.

Но мусульмане были как ветер, против которого бессмысленно что-то кидать. Настал момент, когда они вступили в Колизей.

Аместан вышел из тёмной арки и огляделся. На трибунах в иссиня-чёрных тенях, исполосовавших залитые тёмным зернистым золотом заходящего солнца камни, сидели сотни зрителей. Тени стали их телами, трещины в камнях – глазами и очертаниями лиц. Все, когда-то погибшие здесь на арене и в казематах, включая странно, по-человечьи сидящих зверей, с тупым интересом смотрели, как умирают после них. Легко перескакивая через трещины, Аместан выскочил на самую середину арены, развёл в стороны руки с флиссой и щитом и молча обвёл трибуны приветственным жестом.

– Давай-давай! Небось тут много твоих родственничков-рабов полегло! – крикнул кто-то из арочной темноты входа. Аместан подумал, что всё равно, где и кем умирать, лишь бы достойно, хотя это слово не всем может быть понятно, но ничего не сказал. Зато его тело отлично выразило невысказанную мысль, оно всё превратилось в непристойный жест в сторону кричавшего. На той стороне явно поняли и приняли оскорбление: со стороны голоса полилась брань, и кто-то быстро пошёл ему навстречу. Через миг выяснилось, что это Йизри, и они сошлись.

Поединок был таким долгим и муторным, что незаметно для себя подошедшие поближе воины обеих сторон стали ненадолго отворачиваться, будто им было неловко на это смотреть. Особенно смущённо выглядели мусульмане: ну, с Посланника что взять, он известный драчун и придурок, а что тут делает расчётливый и спокойный толстенький попугайчик Йизри, было совершенно непонятно.

Оба бойца были исполосованы и изодраны, из обоих сочилась кровь, но серьёзной раны никто так и не получил. Они запыхались и заливались потом, как загнанные лошади.

Вдруг где-то под землёй прокатился грохот, земля вздрогнула, и бой остановился. Йизри упал и явно не мог встать. Аместан с диким воплем кинулся прочь, за ним по пятам бежали его товарищи. Иссиня–чёрные тени смазались, трещины-глаза потеряли чёткость – мёртвым больше не на что было тут смотреть, и они потеряли интерес к происходящему.

Два дня в переходах Колизея и подземных казематах шла резня. Его защитники дрались как демоны, но с полным равнодушием, и это необычное сочетание вызывало у мусульман недоумение, а порой и страх. Затем почти половина сторонников Королевы были убиты или взяты в плен, а вторая половина, и Аместан в их числе, бесследно исчезли из окружённого Колизея. Что, впрочем, никого не удивило. Пленники рассказали, что Королева погибла в каком-то дальнем переходе, но тело её так и не нашли.

***
Израненный и опустошённый Йизри тихо брёл по лагерю у Колизея. Возле костров, как всегда, галдели и сплетничали:
– Я тебе говорю, она погибла там, в подземелье. Пыталась уйти по ещё одному тайному ходу, известному только ей.
– Да нет, я думаю, что это завалило проход у неё за спиной, а старая колдунья ушла в горы. Так что не спешите радоваться.
– Да она нарочно сделала так, что её завалило в огромной пещере, где хранились её сокровища. Чтобы ни они, ни её голова нам не достались. Все же знают, халиф эль-Малик сказал Хасану: «Или её голова, или твоя».

Вот и появилась новая легенда: полные останков, призраков и скорпионов древние подземелья, где-то в глубине которых теперь будет бродить, охраняя несметные сокровища, дух стодвадцатисемилетней королевы-колдуньи, иудейской фанатички, чёрная воля которой поработила тысячи воинов. На почётном месте в вечном колизее этой легенды навсегда теперь останется победитель колдуньи Хасан. И, наверно, он тоже.

Почему же сосёт сердце тягостное чувство, что легенда не осуществилась, а умерла? Почему так муторно и пусто на душе? Неужели слухи и свитки – это надгробья истины, то есть – живой сказки?

Йизри не любил пробуждённую Тамазгу, ему было в ней страшно и неуютно. Но так тоскливо было стоять на пороге её нового долгого сна!

***
В зале дворца халифа Египта было очень тихо: жизнь великого полководца висела на волоске.
Прямо перед халифом на низеньком столике стоял поднос с чем-то круглым, прикрытым белоснежным платком. Халиф переводил взгляд с предмета на Ибн Нумана: на предмет глядел брезгливо, на полководца – укоризненно. Ох уж эта любовь всё обставить как в сказаниях, ну, право слово...
Наконец, халиф медленно потянулся к подносу и откинул платок. Все увидели белый овал женского лица и два тёмных пятна огромных неподвижных глаз среди дикой путаницы волос. Голову отрубили после того, как её хозяйка пала в бою в горном ущелье Дальнего Запада, Аль Магриб аль-Акса, прикрывая вместе с отборным отрядом телохранителей Королевы отход берберов к пустыне. И слухи об это уже разошлись по всей Ифрикии. Из-за спины Хасана к подносу вдруг резко дёрнулся египтянин Малик, застыл на мгновение и довольно громко облегчённо вздохнул: женщина была совершенно ему незнакома. Халиф покосился на колдуна, долго всматривался в лежащую на блюде голову и, наконец, тихо пробормотал:
– Это же обычная женщина!
Платок опустился, в Хасана упёрся долгий яростный взгляд, но полководец остался невозмутимым. Халиф медленно отвернулся, потом поглядел на не знавших что писать и поэтому неподвижных, писцов. Усмехнулся. Тяжело вздохнул и с подчёркнутой кротостью сказал писцам:
– Я сказал: в сущности, это была всего лишь обыкновенная женщина.
И халиф снова, теперь уже лукаво, посмотрел на Ибн Нумана. На лице того не дрогнул ни один мускул. Писцы застрочили. Им случалось заменять фразы и менее похожими на первый вариант.

***
Сизые горы, пропитывающий камни кислый сок закатного солнца, чёрные вереницы телег и всадников... Разгромленные отряды имазиген и иудеев день за днём уходили через горы Дальнего Запада в оазисы на границы пустыни, где можно было продолжать жить так, как хотели они, а не кто-то ещё. Их никто не преследовал: победители были измучены войной, особенно – штурмом Колизея.
Аместан тоже был тут. Он ехал медленно, трогал жёсткими пальцами колючие ветки, наклонялся к камням, бормотал что-то, отвечая на кривоватые усмешки наплывающих навстречу гор. Висящая на его поясе флисса выглядела замкнутой, глядящей внутрь себя. Только преданно прижималась к ноге холодным, волнистым крылом.
Когда внизу, наконец, открылся роскошный вид на долину Драа, какой-то крепенький, низкорослый парень из византийских иудеев начал бормотать благословение «Создающему Мир» с таким восторгом, что Аместана чуть не вышибло из седла. Это благословение, читаемое каждый раз, когда человек встречает красивое или поразительное Божье творение, Аместан считал одним из самых правильных иудейских изобретений. Он дружелюбно смотрел на парня и думал, что с этих пор он, пожалуй, начнёт здороваться с этим человеком. А там будет видно.

***
Давид плыл на ромейском корабле на Сицилию. Он с большим трудом убедил себя, что именно там найдёт жену, и теперь старался больше об этом не думать. Тяжёлый, кажущийся сырым свиток всё ещё стелился под мысли, их часто окутывало жёлтое, маслянистое марево, взгляд ловил в воздухе на краю поля зрения дрожание тёмных, узких силуэтов. Его потеря была слишком велика. Давид чувствовал себя пьяницей, который по всем правилам дал обет не пить вино и теперь пугает себя небесной карой, чтобы его не нарушить. Но не мог себя заставить не вспоминать. Особенно его последнее гадание.

Во время последнего гадания он увидел те первые две смерти Королевы, которые и заставили его ехать в Тиздр. В той же очерёдности и с теми же подробностями. Оторвавшись от старческой гримасы зеркала, он тупо сидел в полной тишине. Потом ему пришлось пересказывать Королеве содержание всех прошлых гаданий, связанных с ней. Он дико от этого устал, его силы закончились. А потом Королева молча ушла.

После того, как два призрака вывели его в полустёртые вечером холмы и привели в нежилую пещеру, где лежали их тела, после муторного, но недлинного ритуала передачи свитка колдуну-египтянину, земля содрогнулась от страшного удара.

Он до сих пор не мог понять, что произошло. Да и думать об этом не желал.
Это уже не моё дело, твердил он себе. Свиток не у меня, значит, это меня не касается.

Взгляд на мутно-зелёную воду навевал дикую тоску. Хотелось заснуть и проснуться уже на Сицилии. Давид страстно желал встретить там хоть одного знакомого. Просто чтобы проверить, что он действительно свободен, и его книга, его медвежонок-людоед, действительно привязалась к новому хозяину.

***
Домик на высоком, неровном холме был похож на брезгливо поджавшего лапки кота, сидящего возле воды. Вернее, возле границы тяжёлого предутреннего тумана, окружившего холм. Полоска неяркого света от полуоткрытой двери напоминала осторожно высунутый огненный язык, не спешащий пробовать холодное, слоёное месиво.

Сидящий на дрожащей от страха лошади молодой всадник смотрел на домик, не решаясь приблизиться. Хотя клочок света сильно его притягивал: ночная Тамазга – не место для прогулок. Пахло сырыми травами, зверьём и ужасом, исходящим от демонов и чудовищ.

Однажды, когда он ел в одиночестве, к нему подсел колдун-египтянин и стал небрежно рассказывать о своей знакомой, берберской колдунье, которая славится на всю округу умением рассказывать сказки. Рассказывал он небрежно и, договорив, сразу ушёл. Было абсолютно ясно: он всё знает. Может, Королева сама ему рассказала, а может...

В тот последний вечер, перед тем как отослать его к мусульманам, она сказала: «Ради этого дня я тебя усыновила...».
Очень тяжело быть выкинутым в бурю зёрнышком, которое должно прорасти много-много раз, пока не наступит подходящее время.

Уже через год плена он сильно изменился, да и как мог не измениться такой человек, как он. Он пропитался кисло-горьким, багровым соком умирающего солнца, тьмой за океаном, откуда пришли предки Благородных, запахом травок, снами и сказками. В нём колдовское варево Тамазги смешалось с тёмным, полувысохшим древним вином прошлого его собственных предков. Даже капелька золотистого иудейского мёда пришлась в этой смеси кстати. Он влюбился в Тамазгу и в её воплощение – Королеву. Что мог он поделать?! И куда он такой мог податься?

У неё уже не было сомнений, что мусульмане победят. У него уже не было сомнений, что в этом случае никто никогда не узнает, как всё было на самом деле и тем более – как всё должно было быть.
А ты рассказывай о нас своим детям, сказала она. Лучше – сказки, они живучей.

Сказки ещё надо уметь рассказывать, они должны кипеть в крови, не то превратятся в сонные поучительные истории.
Халид смотрел на домик, вслушивался.

Низкий женский голос напевал песенку, и она медленно ходила по двору с кривым деревцем и каменным столом, задевая длинными рукавами догорающие фонарики, заставляя дрожать похожие на детские лица отсветы. Так сказка задумчиво кружит, ищет верный брод, по которому можно перейти море того, во что верят все.

– Папочка, милый, открой мне дверь,
Из лесу идёт за мной страшный зверь!
– Позвени браслетами, дочь моя,
И страшный зверь не тронет тебя!


Примечания

* Эта сказка основана на исторических событиях и легендах, описанных в хрониках исламских летописцев и сохранившихся в памяти берберов. Королева Дихья (Дахья, Дамья) аль-Кахина (пророчица, колдунья) – историческая личность, жившая в конце 7-го – начале 8-го века. Королева и её племя приняли иудаизм, и она встала во главе защиты Магриба от мусульманской экспансии. О её гибели рассказывают легенды, причем действительно существуют именно те четыре варианта её гибели, которые упомянуты в сказке.

1. Тамазга – берберское название Магриба, в переводе – «Страна Свободных (Благородных)»

2. «Имазиген» – самоназвание берберов, в переводе «Свободные» или «Благородные». Ед.ч. – «амазиг». Берберы населяли Северную Африку ещё до приходя сюда финикийцев. Их прародина неизвестна, но, согласно последним исследованиям, гены имазиген близки к кельтским, и в их культуре есть кельтские элементы. Этот народ действительно обладает богатой магической традицией, которая не исчезла в период ислама и частично жива и поныне.

3. Это мой, довольно вольный, перевод строфы из песни знаменитого берберского (алжирского) барда Идира «Avava Inova». Я переводил с французского варианта, вывешенного на форуме agraw.com.

4. Факт перехода сильных берберских племён в иудаизм и иудейское вероисповедание королевы Дихьи зафиксированы знаменитым средневековым исламским историком ибн Халдуном в его хронике «История берберов и мусульманских династий Африки». Есть французский перевод: Ibn Khaldoun, Histoire des Berbеres et des dynasties musulmanes de l''Afrique septentrionale, traduction Le Baron de Slane – Paris, Librairie orientaliste Paul Geuthner 1925.

5. Барка – область в Египте на границе с пустыней. Мусульмане построили там цепь крепостей, чтобы защитить Египет от берберских набегов.

6. По легенде Карфаген основала вдова финикийского царя Сихея Дидона, бежавшая из Тира от преследования своего родного брата Пигмалиона, убившего её мужа сразу после церемонии бракосочетания. Дидона попросила местного царя предоставить ей участок земли для создания небольшого поселения. Царь ответил отказом. Тогда Дидона пошла на хитрость и попросила царя выделить ей столько земли, на сколько хватит шкуры одного быка. Царь согласился на сделку. Содрав шкуру с самого большого быка, которого только смогли найти её люди, Дидона разрезала её на очень узкие полоски и обнесла ими довольно большую территорию. Удивлённый хитростью Дидоны царь отдал ей то, что она просила. Это и был большой холм, на котором впоследствии возник Карфаген.

7. Кель-Тамашек – берберское название туарегов, берберов пустыни. Их ещё называют «синими людьми» потому что они носят одежду синего цвета, защищающую их от злых духов. Часть краски от кустарно покрашенной одежды переходит на тело, вот человек и становится «синим». Туареги являются элитой берберских племён, именно они сохранили в наибольшей чистоте берберскую письменность.






следующая Наталья Акуленко. ВОЗВРАЩЕНИЕ В МАДА-ДЖАА
оглавление
предыдущая Лариса Кириллина. ФРАГМЕНТЫ ИЗ ЦИКЛА РОМАНОВ «ДИОНИС»






blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah