polutona.ru

Сергей Круглов

ЛАЗАРЕВА ВЕСНА



1



ПРИНОШЕНИЕ


Так свищет март! Усердствует весна,
Чтобы в кадиле угли не угасли,
А в самом центре ветра – тишина,
Сочится свет на маленькие ясли.

Собор – как шлюз, отверстый в высоте.
«Покрый, владыко!» - дьякон возглашает,
И тишину Твою, Царю Христе,
Латунная звездица накрывает.

И глас, часы читающий, дрожит,
И хоры ангелов немеют в удивленьи,
А у амвона – Церковь предстоит,
Участвуя в Христовом приношеньи.

Цари и воины, оратаи, купцы,
Молитвенники, книжники, юроды,
Молчальники, певцы и простецы –
Все чают этой смерти и свободы.

Вино и миро, ладан и елей,
И плоти вкус, и цвет души нестыдный,
И хлеб с волчцом израненных полей,
И яспис принесли кристалловидный.

И девы пеннобедрые свою
Печаль приносят, ставят на амвоне,
И погребальную и брачную струю
Их горла точат в тонкие ладони.

В рубашках стираных, неловки и чисты,
Стоят нахлебники – общинные сироты,
Пришли по праву, руки не пусты:
В ладонях ковшиком – вода из водомета.

А вот поэт – сторонен, дик, как встарь.
Он знает, что минуло время теней,
Но две эклоги, оду и тропарь
Неловко он пристроил на ступени.

И вот – «Свершилось!» - рвется тишина,
И ветер злой не сдерживает свиста,
И без Тебя любовь не солона,
И ни одна свирель не голосиста!

Вступая в круг огня неторопливо,
Крещением креститься, чашу пить
Идет приход, чтобы с Тобою быть,
И закалается, чтоб мир благословить
Неосвященный, косный и блядивый.
                              
          


* *  *
1

      Я – Церковь, я –
      Наживка Твоя.


Я – ловец человека,
Я – жертва ловца.

Я – Церковь, я
На Твоих раменах овца.

2
Я – Церковь, я
Невеста Твоя.

Я – Церковь, я
Золотая любовь Твоя.

Кто – рыдая, смеясь? –
Выплеснул золото в грязь?

О помози!
Золота не видно в грязи.

Но, едва-едва,
Золотом грязь жива.

И Ты, Женише! -
В грязи, ниц,
Казнимый за моих убийц!

Я – Церковь, я
Первая боль Твоя.

3
Я – Церковь, я
Юность Твоя.

Я – Церковь, я
Песня Твоя.

В небе – Твоя
Иерархия,

В хоре – Твоя 
Мелодия,

В поэзии – Твоя
Строфа,

Я – сквозь века:
Маранафа!

ОТЧЕ НИКОЛАЕ


Говорят, что на небе все молоды,
Что в раю нету счета годам.
Отчего же ты, отче Николе,
Старым дедушкой видишься  нам?

Легкий кашель, морщины, залысины,
Жест святителя, свет, чистота, -
Да, и старость прославлена в Истине,
Как и детство, легка и проста.

Мир без тени, лазурный и розовый,
Белобровый внимательный взор,
Белый саккос, льняной и березовый,
Мирликийский  златой омофор, -

Образ вешний твой, церковка тесная, -
Сколько пролито слез и соплей!..
Деды внуков лелеют и пестуют,
Как не пестует мать сыновей.

В нас уже не отыщешь смирения,
В нас уже не осталось любви.
Покалеченные поколения,
Дети блудные, внуки – твои.

Ты  над нами, страстями болезными,
Держишь меч защищающий  свой
Не за крыж, как палач, а за лезвие
Узловатой, сухою рукой.

Человекам дорога накатана:
Предстоит всем умрети – и суд.
И чему ты, душа, нас сосватала?
Где найдем мы последний приют

Что присудится – то не изменится.
Но ты нас не забудешь и там, 
И дарить будешь золото девицам,
И являться в пути морякам.



КРЕСТНЫЙ ХОД   НА ИЛЬЮ ПРОРОКА

Кто способен молиться ногами,      
В крестный ход с нами вышел в поля.
Режет небо молитва над нами
И клубится сухая земля.

О презрение чистого духа,
О брезгливость, в надменьи таком,
К глине, ейже не сделаться пухом,
Унавоженной щедро грехом!

Погоди! Вот у края дороги
Остановимся, - хрип, пузыри,
Шила в спинах, истертые ноги, -
Вот попробуй тогда говори!

Станут в круг, задыхаясь, старухи,
Серый батюшка возглас подаст, -
Что ж замолкнул ты, дух тугоухий,
Ум без мозга, мерцанье без глаз?

Что, пытаешься? Рылом не вышел.
Только тот с этой речью знаком,
Кто запевы акафиста движет
Пересохшим, как жизнь, языком,

Не о высшей зовет благодати –
Все о жажде зовет, о еде,
Все о трате, тщете, об утрате,
О себе, о суде.  О дожде.

КУПАНИЕ В КРЕЩЕНСКУЮ НОЧЬ

День календарный  Страшного Суда
Начался в полночь. Тяжкая вода
Забилась в иордани, - так грудную,
Разваленную накрест лезвеём,
Заполнит клетку сердце. И живьём
Крест входит в воду, словно в плоть живую. 

Дыхание Судьи: мороз и пар.
Сто сорок тысяч праведников в дар
Свои судимости несут в ковшах ладоней.
Чуть медлят, в ток клокочущий ступив,
В алмазный свод согласно устремив,
Кротчайшие из всех, глаза дюгоней.


К 90-ЛЕТИЮ УБИЕНИЯ
ГРИГОРИЯ РАСПУТИНА
1
Раденье крови, правды кровоток,
Дух-голубица, мать-сыра калека,-
Пророк в России больше чем пророк,
Но уязвимее и смертней человека.

На персях крест, в устах смертельный мед:
Русь кончена, прикончена, пропнута,
Огромной шубой втянута под лед
И никогда не выплывет оттуда.

Как маятник, небес качнулся груз,
Над полыньей комета повисает,
И черных льдин неправильный прикус
От плоти душу отстригает.


2
Так Церковь Божию отстригли от земли.
И се, сиротствует, плывет в межзвездном дыме
И плачет о России, о вдали
Покинутом, как труп, Ерусалиме,

А Церковь изрыгнувшая земля
Недвижна, непроходна и безводна,
Самой себе равна, с собой несходна,
Господня вся, и исполнение ея.

И Кто родил тебя, и Кто оплакал – Тот
Суставы рвет твои, хребта ломает звенья,
И, в смертный шар тебя катая, мнет,
И месит глину нового творенья.


В РОЖДЕСТВО БОГОРОДИЦЫ

                     Mein Land, nicht von lichten.
                                               Rilke
Уж в полях картошка собрана,
Даль промокшая  темна.
Мы сидим с тобою, деточка,
У осеннего окна.

-Лужи черные, бездонные,
Слякоть-плакоть, скоро снег…
-То, что в этих лужах черное –
В небе светлое, как смех.

-В лужах – листиков насеяно,
Грузовик плывет по ним…
Неужели листья мертвые
Светят золотом таким?

-Разве, детка, это листики?
Блик да блик, горят во мгле:
Это свечки храмов Китежа
Отражаются в земле.

-Что так густо дождик сеется,
Тихо-тихо, льет да льет?
-Это – слезы Богородицы,
День рожденья у нее.

-Кто же плачет в день рождения?
Там ведь гости за столом,
Там и смех, и поздравления,
И подарков полон дом!

-Что же, плачут и от радости.
Век – слезам, потехе – час…
Это плачет Матерь Божия
Оттого, что видит нас.

Как с тобой сидим мы в сумерках,
А окно – синей, темней…
-Но ведь мы же – там, на празднике?                                  
-Да, мы там. Мы тоже с Ней.

ИКОНА БОЖИЕЙ МАТЕРИ «ТРОЕРУЧИЦА»

-Молитвы мои пред иконой Твоей,
Как облака, легки…
И только одно непонятно мне: 
Зачем Тебе три руки?

-Бегуч Мой Сынок – не хватает рук
С такими, как Он, детьми!..
Того и гляди, забежит на крест –
Попробуй потом сними.

ЛАЗАРЕВА ВЕСНА 

Ни солнца, ни дождя, ни птиц, ни листьев -  словно
Вся кончилась земля, и в персть вернулась персть.
Конец весне земной! Пора весне духовной
Обещанное слово произнесть.

Но нечем мне сказать: четверодневен смрадом,
Мой голос сгнил во тьме, и полон рот червей.
О мать сыра земля! Не ты мне стала адом:
Я для тебя тиран, я для тебя злодей!

Креста не избежать, меча не убояться  -
Мной был погублен мир, и будет мной спасён,
Но чтобы  мне  вослед любви Твоей распяться,
Ты должен дать мне жить, из смерти выгнав вон.

                                  









2

* * *


Мчится лавой и рубится  конница,
Кричит потревоженное вороньё, -
Это поэт со священником борется,
И поле битвы – сердце  моё.


А Ты, Господи, поодаль, в одиночестве,
И нет улыбки, не мягок взгляд:
Какая ирония, когда, по пророчеству,
Восстал войной на брата брат!


Не будешь Ты ломать, обличая, трости,
Не будешь льна пылающего угашать,
Но Ты выжидаешь, когда просвет откроется –
Броситься между и лезвия удержать.


В БИБЛИОТЕКЕ


Все – книги судеб (краденые, мнится).
Мою – не стоит и перелистать:
На первой и семнадцатой странице
Горит стыда лиловая печать.


И что ж Ты вычитал, когда не в тексте дело,
Зачем вспугнул междустраничный прах,
Подчищенные бритвой неумело
Скабрезные рисунки на полях,


И, в белой лампе света не убавив
И штрих-корректора флакончик не открыв,
О чем задумался, в ничто глаза уставив,
На оглавленьи палец утвердив?



КЛАВИШИ


И Гершвин опускает в летний зной,
И в ток ледяный Вагнер подымает.
Жизнь кончилась, но я еще живой.
Нет, не зову я музыку Тобой –
Тебя, Тебя из звука вызываю.

Свободу, улетающую в смех,
Вернут любовь и жалость на попятный,
И здесь – неслышимый, записанный поверх,
Твой тихий голос, чаемый, невнятный.


НЕВОЗМОЖНОСТЬ МЕТАНОЙИ


Над иллюзорными  мирами
Взойдет синюшная луна -
И между полыми умами
Как раз поместится она.


Она ничто не отразила –
Ничто нельзя растождествить,
И то, что голо и постыло,
Мне не на что переменить.

ДРУГОЙ, НЕ ТАКОЙ, КАК Я

Абсолют Твоей свободы –
Эти чёрные пустоты
Там, где нет Тебя.

Но под жестью небосвода
Есть и у меня свобода:
Ждать и ждать, скорбя.

НОЧНОЕ

Ни в силе, ни в брёвнах, ни в правде, ни в рёбрах –
Нигде я тебя не нашёл.
Ты спрятался? – что же, насмешливый Боже!
Обиделся я и ушёл.

За город, под гору, -  в полночную пору
Сквозь ад я бреду без огня,
Но знаю: за мною спешишь стороною –
Просить о прощеньи меня.



* * *

Ты этой ночью претворил в святыню
Всё бессловесное, всё косное доныне:
Простую воду, хлеб, вино.
Монах-молитвенник, поёт огонь в камине,
Как очи мученика, в ночь глядит окно,
И скатерть-исповедница легла
На грудь дубового апостола-стола.


О вещный мир, творение святое!
О дом, сияющий Божественным покоем!
Единство кладки и стропил,
Земною плотностью венчая неземное,
Для сына блудного в ночи Ты возводил.
С конька петух вдогонку пропоёт –
И сердце беглое навскидку полоснёт.


Рыдающей, завшивевшею мразью
Вернусь в ночи, найду тебя, со страстью
Отринутый когда-то кров.
Как смею наследить житейской грязью
На девственной тиши половиков?
Но где я был, не  спросят у меня,
Лишь передвинут кресло у огня.


* * *


Прости, что сердце не хранил я целым,
Что всё проспал, что жизнь считал я сном,
Прости добро, которого не сделал,
Прости мне грех, который мнил добром,

Прости, что не Тебе я в жизни верил,
Но той мечте, какой на свете нет,
Прости, что я в молитве  лицемерил
И за Тебя додумывал ответ,

А не простишь – приму и смерть в огне я,
Но только вот сейчас не уходи!..
Дитя торгуется, и в пол глядит, не смея
Глаза поднять на Свет, что впереди.


ПОСТНОЕ  (БОРЯСЬ С ПОМЫСЛАМИ)

я вчера
не пришел в себя

где же ты, сволочь! пошел искать

и что вы думаете? поймал
себя на мысли

мысль-то ладно: завизжала
прикрылась убежала

а с собой-то  что делать

так и стоим сжав кулаки
вне себя


* * *

Мочи её плетью, секи дождем –
Осень  суха.
Зерно протлевает землю тесным путём
Греха.


Птицам не привитать, плодам не зреть,  не прикроет срам
Жухлое златое трепло,
Разве что,  ствол в печи,  в корчах  отдам
Одолженное  тепло.

Это я, Господи, это я,
Это моё родство,
Но  зерно в земле тлеет, и земля
Не объяла его.


* * *

 «Нужно беречь ощущение тайны по отношению к
Богу. Я доволен, когда я не знаю.»
                   (Архим. Сергий Шевич)


Как одышлив сегодня ноябрь, непролазен  и густ!
Снега нет две недели,и глиной глухой переложены дни.
Видишь, желтым огнем не сгорая горит  облепиховый куст? -
Здесь ты ноги иззуй, и помедли, и лучше назад поверни.


Силясь неба коснуться, лишь глины коснешься рукой.
Верность, нелюбопытство святое, далекий Эдем!
Не смотри в эту высь, примирись со своей слепотой:
То, что слишком прозрачно, не существует совсем.


Не дерзай, не упорствуй, не трожь, услужи,одолжи,
Претерпи, не вопи, отступи в  одинокую тьму,
Словно пластырь на раны Его ты смиренье свое положи,
Дай Ему в этой осени тоже побыть одному,


И молитву, как щупальца, не напрягай, опусти,
Овладеть не пытайся, покайся в любви как во зле:
В жадном сердце твоем Ему места Себе не найти,
Как медведю – берлоги в бесснежном таком ноябре.



Пусть дистанция веры твоей, как отверстая рана, горит,
Пусть началом премудрости, словно цикутой,  упьется душа,
Пусть во тьме золотой славословит  и плачет Товит,
Рыбью желчь к бесполезным глазам подносить не спеша.


*******

Сначала нас сведут  на страшный суд
Потом нас выгонят из рая
Потом нас как хоругви понесут
Победу православья прославляя


Неделя за неделей и весна
Пройдет стремглав но как же вечна
Но как бездонна как длинна
Но как неуловимо  скоротечна


НАЧАЛО ЗИМЫ

Смерть кончилась, а жизнь не началась.
Зима условно-белым развилась,
Углы подобрала и  землю застелила.
 Напяль на окоем подсевший  глаз,
Хозяйственным  намылив  мылом.

Нечеловечески застиранная новь.
Твой голос смолк, на белом – нет следов.
От этой белизны полуслепая,
Ворона  цепенеет – так  Иов
Глядит, не глядя, в лица пришлецов,
Перелицованных детей не узнавая.



* * *


Не смог вытерпеть – умер. И ты
Обиделась на меня за это.
Родная, прости меня! Больше, обещаю,
Это не повторится.

                          


* * *

                         Детям: Полине, особенно же
                                                 – Андрею и Савве

Уже на нас, отцах, природа отдохнула.
Я – среди ветра серого – один.
Как скоро в утро ваше ночь моя минула!
 («Один» - «седин»: я ль рифмы господин!..)

Меня слабей, болезненней, чудесней,-
И как воздушны ваши плоть и стать! -
Стремительней! Как в книге – Песнь Песней:
Листаешь  и не можешь отыскать;

Стремительней,- как исчезает слово,
Мое немотство стреловидно прободав,
Как этот май к Восьмому дню Христову
Летит стремглав, меня не подождав.

                                           
    

К ПОЛИНЕ


Быть может, странствуя в сферах,
Я найду, что рай есть маленькая спальня,
Белая и голубая,
Подвешена на шелковых цепях,
Где спят в кроватках ангелы, как дети.
Им снятся золотые сны о земле,
Стеклянные кошмары негустые,
Молочные и алые виденья о нашем мире –
Юдоли Мая и Приключенья.
Свет горний ночника; локоны струисты,
Губы волглы,
Нежна свирель в веснушчатой ноздре.
Им снятся подвиги: над изумрудным морем
Вздымает ветер стяги облаков,
Мнет пряный вереск,
Рвет плащ пурпурный с худеньких плечей;
На бой! Из мглы встает опасность
Над Королевством Солнечного Сна!
И белый конь копытом роет берег,
Победно воет рог, алмазный меч
Сияет ярче дня!
О милое дитя! Ты – храбрый воин,
За свет и зелень мира
Ты рвешься поразить дракона,
И счастье мечут серые глаза!
Но тщетно ищешь: в этом мире
Есть многое, вот только нет драконов.
Есть враг – но он иной,
Без чешуи, без гордости клыков
И стати крыл кровавых,
Так кошмарно-ясных
Воображенью ангела!.. когда,
От поисков дракона утомившись,
Размаянно ты ляжешь на траве,
Средь васильков и кашки, в звоне полдня,-
Он явится. Щитов он не бодает жалом,
Хотя он и пчела: он собирает мед
От века на земных лугах.
И этот мед, дитя, он поднесет
Тебе – густой и сладкий, и насквозь лиловый,
К губам твоим, в фиале костяном,
О, улыбаясь, только улыбаясь!
И прянет вон, растает без следа
В кипящем полдне.
О сладкоежка! Где ж твоё оружье,
Где равнодушье ангельское, где
Рассеянность, святое невниманье
К оттенкам запаха! И что теперь твой меч!..
Игрушка.
После ты проснёшься. А он – он будет ждать,
Как ты, в своём раю, среди друзей,
С глазами, полными печали липкой
По сну ушедшему, с немой и сладкой тайной,
Застывшей слизью в уголках глазниц,
Со смертоносным медом на губах,-
Восстанешь  и откинешь одеяло.


                            
* * *
                                        Савве

Откроем книжку в сотый раз с тобой,
И ты, картавя, утверждаешь снова:
Я – доктор Айболит, и я больной,
 И Бармалей, пытающий больного!..


Да, сыночка. Кораблик – человек,
И пассажиров много по каютам,
Но лишь один из них сойдет на брег
Лимонной Африки, маршрут не перепутав.

                                    

* * *
                                                                  Савве

Сосуд скудельный, слепленный вслепую!
Когда тебя ведут насильно спать –
Твой гнев, твои
Картавые, святые богохульства,
И серый жемчуг ангелов – в глазах!

Тебя рисующим мы видим:
Летают скрюченные пальцы левой
Над контурными картами страны,
Пока невидимой; а ямочка – на правой
Щеке.
И мысль – во всём: в диагонали тощих плеч,
В затылке напряжённом,
А уши охраняют тишину.

Когда б ты знал, Кто твой второй Отец!

Всё – впереди. Пока же длится детство,
Как флаг, победно ты поднял  рисунок, -
«Глядите, что!» -
И с гордостью, в которой нет гордыни,
Нам предъявляешь: в два карандаша,
Неверными, но крепкими штрихами, -
Вот небо, пальмы, негры, вот пираты,
Вот крестный ход зверей, - веселый праздник
Бананового Спаса в Уругвае.


* * *

                                                 Гале

Наш брачный пир оплачен без обмана –
Рачительная смерть счета вела.
Откроются врата небесной Каны,
Мы снова сядем во главе стола.



Поднимет искристые чаши каждый гость,
Поздравят дети нас, молодоженов,
И, как тогда – ты помнишь? – мы смущенно
Замешкаемся отвечать на тост.


И будут облака как дверь литая
В опочивальню, и в пространстве голубом,
Собою небеса переполняя,
Взойдет Господня Слава золотая
И милосердие, как кровь на золотом.

                                

ВЕНЧАНИЕ


Латунные венцы с подкладкой бархатной,
Потёртые, - три круга пронести;
Вино в корце, в окне, в февраль распахнутом,
И в водоносах каменных шести.

И серафимы пламенные выросли,
И гулко на сердце, и руки не разъять,
А трио в унисон на левом клиросе
Исайю призывает ликовать.

От каменей честных – святой, летающий
Под куполом невидимый огонь,
Тепло свечей, двух равномерно тающих,
Священника сутулая фелонь.

Качнулся храм, и день сместился, скошенный –
Против теченья двинулся, плывёт
Льняной рушник, двоим под ноги брошенный,
Как ледокол, проламывая лёд.

Зиме конец! И, странствуя меж льдинами,
Пристанем к берегу, потонем ли в ночи,
Но, плоть одна, с тобою триедины мы,
Как отроки в пылающей печи.

                                  

С ТОБОЮ ЧИСТИМ ГРИБЫ


Нет, не в плероме, не на облаках –
В тебе изображается Христос:
Терпенье неизбывное в руках,
И внешнее плетение волос,

И голос, и морщины каждой ход,
И детскость, близорука, как со сна, -
Мы старились с тобой, за годом год.
Свидетель я, как ты сотворена.

На этой кухне, в этот поздний час,
Самих себя мы сеем в темноту.
Господь сказал, что Царство – внутрь нас.
Внутри тебя. Я там его найду.

                                   
ПЕРЕД ОСЕНЬЮ


Скоро лист полетит.
Скоро и мы полетим.
Стартовать именно с этой земли - как подарок:
  Как еще выразить мне
"До встречи!" вместе со слезным раскаяньем
В собственном черном грехе пред тобою,
Как не русским "прощай"?

Ближе, чем прочие, к небу находится русская  речь.
Ближе к небу - не значит,
Что быстрее туда долетим,
Ближе к небу - дар догадаться
Здесь попрощаться, пока еще вместе,
Но до того, как будем вместе мы там.


                       

ВЕСНА


«Кто отвалит мне камень от гроба?»- воскликнула  горестно ты,
И, хрустя, остеклила хрусталик слезою зима,
Но понтифик-ниссан надо льдами содвинул мосты,
Смерть ребенка баюкала, пока не уснула сама.


Ты потрогай меня: мы на санках, в луче, на лету,
Я и дети; и смерть – не кончина, а только  причина; гурьбой;
Под сугробом – багульник и примула, посмотри –  наши дети в цвету!
И я буду стремительно двигаться, чтобы остаться  с тобой.

КОВЧЕГ


Бескрайний океан прощения обид
(«Прости меня! ты слышишь?» - «Бог простит» -
«Да Он простит, я знаю, - ты простишь?»), -
О птица-вестник! ты назад летишь:
Ад перестал, и сверзлась хлябь небес,
Но суши нет еще, и некуда присесть,
И против солнца, через даль волны,
Из-под ладони мы смотреть обречены:
Вот возвращается на палубу, но кто –
Иль голубь «не за что», иль ворон «ни за что».


                                                   * * *
            Памяти о.Александра Меня
 
Что в сентябре – астры да сухоцвет.
Сирени, воздуха, соловья!
Скоро в лодку – не в свет одет, 
Не так уклюже – но взойду и я.

Батюшка, благослови, прости
За жестокую выю, за слухи, полные льсти,
Благослови, батюшка, простить
Опомнившихся в начале пути;

Батюшка! Из этой полузимы
Поплывем  - небо внизу, весна впереди,
Поплывем в сосновой лодочке мы, -
Бок о бок, руки крестом на груди.

Лодочка без мотора! Волной завьет,
И пусть осень в свои силки
Уловит лишь вылетевших воробьев –
Глупые земные обиняки.

Суетна погребальная кутерьма
(лодочка  причаливает к косе) -
В новой деревне, на склоне холма,
Все равно деревенские встретятся все.


Новое утро, новое пиво, новый из-за
Престола свет, из нового света фелонь,
Брада твоя Аароня, оленьи глаза –
Благослови новый храм и входящих в онь!

И тогда-то, в восьмой невечерний день,
Уже не упущу немногого своего:
Всего, что хотел свершить, да было лень,
Всего, что хотел спросить, да не было у кого.


                    

ПЕРВЫЕ МЕНЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ, 2006 Г.


Конечно! Теперь им с тобой легко:
Ты стал темой докладов.

Впрочем, я, неуч,
Слушал вполуха, перелистывал
Детектив в мягких обложках:
Вечный палп фикшн!
И у той, и у другой родни твоей, отче,
Хватало мотивов для убийства;
И развязка разгадана уже на третьей странице.

Вижу тебя: у врат
Нового Иерусалима, сияющего, как яспис,
Стоишь, в ладонях держишь
Белый камень. На нем – надпись:
Твое новое имя.
Назовешь ли нам его, заново знакомясь?

* * *


Тридцать восемь лет расслабленный,
Жизни клейкая вода,
Суета людей и ангелов
У купальни Вифезда.


Это золото терпения
Сильным вам не оценить,
Хлеб святого невезения
Вам зубастым не вкусить.


Затолкали, не заметили –
Что ж, дорогу молодым !..
Неудачники, свидетели
О Христе пред веком сим.


* * * * *

                       Памяти  всех ушедших.

Мы из земли сотворены,
И в нас живет земля.
В нас есть стояние стены
И гибкость ковыля,

Многозаботливый живет
В нас ход кротовьих нор,
И гулкий ток подземных вод,
И камень в дырах пор,

И  тонкий жирный перегной,
Беременный теплом,
И колется культурный слой
Стеклянным толокном, -

Земли сопревшее быльё
Ты захвати в горсти,
Когда отыдеши в нее,
Зане земля еси.

Как выкуп брось ее, как медь,
Придя к причалу, ты, -
И будет плыть она и петь
Над бездной черноты,

Когда на узенькой скамье
Устроишься, дружок,
На запад – памятью своей,
Глазами – на восток,

Когда, в фелоньку облачен,
Дав возглас тенорком,
Взмахнет молоденький Харон
Кадилом как веслом.

* * * * *

О.Олегу Тихомирову – батюшке, живущему с своею матушкою  в затворе в казачьем селе  Краснотуранске, на берегу Красноярского пустынного моря, служащему подвижнически в маленьком храме, в который ходит полтора человека.



Кладбище над морем на горе...
Неприютен май, как в ноябре.
Красный обезглавленный Туран,
Сукровица рыжая из ран.
Радоница - Господи, прости! -
А не спеть, и не произнести:
"Во блаженном успении
Вечный покой..." -
Через море не достать рукой...
Безприходный я священник, сирота!..

...только ветер - тень казачьего креста.

АНТИПАСХА

                Федору Васильеву и Облакову_Штанаху


Не всяк невидящий - блажен.
Не всякий жаждущий – напьется,
Когда тысячелетний плен,
Чтобы закончиться, начнется.


Но ты – узнаешь ли Меня
В соитии вина и хлеба,
В смиреньи смерти и огня,
Фома, попавший пальцем в Небо?




* * * * *

Как сладко это  «Ты» - в мольбе, в обиде,
В нетерпеливом : «Знаешь, без Тебя…»
Блаженны, кто любил Тебя, не видя,
И прокляты, кто видел, не любя.


ЖУК

Ползет навозник кучею кротовой,
Без сердца, но с молитвою златой,
А на спине – лиловый  дом пудовый,
Хитин слоистый, панцирь нажитой.


Соломина – Сил Боже, буди с нами! - 
Вздымается !  Падения не ждешь,
Перевернуло – и  сучишь ногами,
И мнится, будто  по небу идешь.

***

Дождь коленчато восходит,
как молебный водосвят,
люди к Небу хороводят
и, поя Его, поют:

"Вот мы, вот мы, влажный атом,
человечие зверьё,
не достоинство - куда там! -
достояние Твое".

*****

Льдинкой хрустит, март пророчествует
Сиреневая звезда.
Маленький город сонно ворочается
За пазухой у Христа.

Спи, ещё рано, спи, Мой выстраданный,
Суетный Мой!
Скоро будильник взорвётся, выстрелит
Новой весной.

Небо, как хлеб, разломим надвое, -
Синь, высота!
Радостно с серых крыш закапают
Кровь и вода.

СТРАСТЕЙ ОТВЕРЖЕНИЕ

лтп весны распахнуто
хмель земли сугробов яд
тополя в позицьях ромберга
виноватые стоят

ждем грачей! а небо-небушко
улыбается как дрожь
но постится не постится ли -
его вечно не поймешь

                                             

ЛИТИЯ

День испаряется в кадиле
Латунного литого полдня,
В белесоватом горнем мыле
Орарь как дьякон коршун поднял.

Гонима пляжным зноем зыбким,
Жизнь изошла бензинным чадом,
Тупою бухая музыкой,
Из города по автострадам.

И город, трупом утомленным,
Лежит, в поту лучей купаясь,
Величественно, просветленно
К суду и свету приближаясь.

На глас шестый воспой скорее,
Сопроводи благословеньем
В начале  новой мениппеи
Всю эту память, это тленье, -

Жесть гаражей, от солнца пегих,
Бычки недосмолённой веры,
И сланец, сплющенный в побеге
До сорок третьего размера.


ФОТОГРАФИЯ  ПЕРВОГО ЗИМНЕГО ДНЯ В МИНУСИНСКЕ

Голубоглазой, алой, стылой,
О минусинская зима,
Ты электронкой легкокрылой
Ко мне в Москву принесена.

Гляжу в экран – за рамки фото
Ползёт сребро твоих кружев,
И сосен ржа и позолота,
И смерти радостной припев:

«Расставим жизни и любови
Мы на заснеженном столе,
Мы ток разжжём унылой крови - 
Неси рябины, Сомелье!

Всех  лазарей, нагих и нищих,
Мы воскресим в пирах своих,
Вкусив  зимы, перебродившей
В давильнях бодрственных Твоих».

ЗИМОЙ В МИНУСИНСКЕ


Вернись в страну снегов сиреневых,
В пространства, мреющие сонно,
Недоброй памяти Сперанского
И деревянных лож масонских.

Вернись по черным рекам, венами,
Чтоб водкою и уговорами
Растить имперское надмение,
Кыргыз  крещать немирных орды.

Прикрой глухие звезды ставнями,
Черемух лед цеди обильно,
Чеши пером, как смоквы с репия
В садах, повысаженных ссыльными.

Ложноклассическое розовое,
С седым, как иней, с желтой вохрой,
Замерзшее, эвакуированное –
Всоси, присвой, согрей под вздохом.

Как  бодуном – гордыню пьяную,
Спаси дохой бродягу в полночь,
Романский  стиль сугробов зассанных,
В смоле и в  соли, всклень запомни!

Ведь на окраинах, где сосны
Приникли к ветру с той усладой,
С какою старовер-подросток –
К коротковолновому радио,

Там, на краях, - метель сворачивает
Замусоренный, темный город,
Сминает карту войн проигранных
В январский ком, в начало года.

Льды в крестный ход пойдут, и льдинами
Хоругви  март повышьет споро,
И между Пасхой и Сибирью –
Ни третьей силы, ни зазора.