Алексей Порвин - себя разжалуй - полутона

polutona.ru

Алексей Порвин

себя разжалуй

***
Форму сдаёт предмет усталый
в огонь, в приёмный пункт, открытый для эпох,
и просит человека: себя разжалуй,
сердцем давно уж пересох.

Капли небесные давно уж
не трогают нутро, не видят русла в нём – 
о новой корабельной свободе ноешь,
прежнюю вытравив письмом.

Буквы с шипением въедались
в знамёна: породить сквозную тишину
всяк легче, чем сдирать полумрак с медалей,
вызнав до блеска всю вину.

Древки вернулись в сумрак леса,
звериная тропа – теперь для них душа,
дождю в ответ позвенивает железка
с выправкой бывшего ковша.


***
Стены палаток пробиты, в брезенте
попросит ли кто залатать до поры
образы точечных побед: «проденьте
нитевидные ваши дары»?

Дальше в поля – монументы всё реже.
Вот мрамор, растащенный мхами, дрожит
лиственным заревом: оно прорежет
тишину, что покровом болит…

Ткани глядят на луну, прозревая
опасность дыры, разраставшейся вглубь:
краем понятливым она – живая,
а другой говорящим не люб. 

Струи речные с ветвями сплетались
в свободу, какой не изжиты пока
люди, молчащие на пьедестале 
пониманья: печаль дорога́. 



***
Всем людям, чья воля не кренится, 
не черпает тьму превращений 
(порханья – в мяч, наследной боли – в  птицу)
ответствует гнев? Ещё не?

«На коврике вдоволь потоптались
и деды, и прадеды: в нитях
засела пыль шагов – о капитале 
другом до поры молчите.

Ракеткой казалась и рампеткой
(какие бабочки, какой здесь теннис?) –  
по воздуху пылью пропетой 
восходят родные тени.

От каждого взмаха выбивалки –
ковёр воспыляет всё выше
своё нутро: оно походкой валкой
заменит стремленья ваши».




***
Руки протянуты в попытке поймать
тугое мгновение, что надуто
не воздухом тёмным, а жаждой понимать,
как под небом словарным зависает минута.

Небо прощупано футбольным мячом:
в законе всемирного тяготенья
осталась лазейка, а не ушла с лучом –  
всеприимным дрожаньем повисеть на антенне?

Волны вестей не притянулись к земле,
одна лишь – под тяжестью ожиданья – 
свобода в грунтовой копается золе
(как душа, не мечает о спасительной длани).

Радио гонит на живущих волну, 
прили́вному образу подражает:
«со слуха смывает присохшую войну
лишь одно колыханье занебесных лужаек».



***
Что синий горизонт, что белёсый – 
всё горечь, питавшая стыд:
утолить не способна откосы
берегов (кто по ним бежит?)

Покатым чувством будут пейзажи,
к низинам влекут, где вода
перемелет всю тяжесть, расскажет
о побеге твоём, звезда.

Кто вырвался из цвета, предстанет
собою (навек золотым) – 
а не всё же во вражеском стане
утыка́ться в бесхлебный дым.

Признать всё это – та ещё кара,
растёртая в пыль плавником:
золотится уплытие карпа, 
утомлённого местным дном.




***
Утром у дверей своих найдёшь
лист блокнотный: скомкан и пожёван.
Чьи зубы резались? Разорван дождь,
не ставший словам покровом.

Звери падшую помянут шерсть,
на обновки облако растащат
(клочками светлыми дано замшеть,
покрыться водой дрожащей).

Людям делать что, когда огонь
вырос – и ему приелись игры
в солдата и защитника? Погон
бумажный – съедают искры.

По ночам пластины плитняка
друг о друга трутся, запах гари
рождают: отпугнуть наверняка
пришествие всякой твари.





***
Сойдёшь в районе окраин, узнавший: торговля
запряжена в твоё вчера;
сыплется в пустую ловлю,
словно в гильзу, зачем – предгрозье нутра?

В домах сыреют запасы, а трубы над крышей
уютным заткнуты дымком,
выстрелов давно не слышит
волчья воля, шурша, как дальний пред-гром.

Перегоревшие буквы в неоновой вывеске
себе возьмёшь в учителя́,
свет кривой в миганье вывез
фразу, будто она – звезда, не земля.

Едва ли видно, как время тускнеет в повторах,
одна надежда на собак – 
в лае вспыхнет сучий порох,
выгнав слёзы домашней правды кой-как.





***
Пока шмели не живы, их ровный гуд
отбирает сгустки опыта людского
на роль послушной плоти, но слишком густ
всякий опыт – и кончается скоро.

Читать бы дальше, только в прошедших днях
кто развяжет узел, о любви заботясь?
Безмерный узелок тишины, ты – прах
(быть инаким, не цветочным – слабо́ здесь).

Разреженное небо лежит и ждёт,
водянистым облаком иссякнет вряд ли,
душа в такое тело не ищет вход,
выходом являясь (книги наврали).

Вчера ли жизнь проснётся другим цветком,
разбредётся лепестками по работам:
– собой страницы вытеснить; – значить дом;
(сердце/времена распутать – слабо́ там).







***
Сквозь ливень сомкнуть волну и закат
(будто прочих мест не стало, чтоб навек
перейти друг в друга)… Пристани дрожат
гневом пустым, тишиной в листве.

А лучше не знать, что вызнано днём:
больно видеть, как присвоено людьми
право непрерывности – скажи о нём,
чувство, а лучше себя затми.

Заботился кто о ходе времян:
разве люди? Невместительной душой
только свет (для встречи с утвержденьем) зван:
станешь хоть кем, но едва ли тьмой. 

Смыкалось одно мгновенье с другим 
в человеке, будто не было ветвей,
листьев, ливня… Этим знаньем бередим
слово, которому всех больней.



***

Идущие по брегу знали толк
в незыблемой опоре,
но взвизгнул в камне древний ток,
как ягода, внутри запрятавшая море.

Чередований равномерный свет
сказал над миром встану,
такому слову ли вослед – 
ритмично сердце, как давильщик неустанный?

Не зря взлетали брызги, становясь
прозрачным силуэтом – 
я буду жизнью вместо вас,
где целостность лежит сомнительным ответом
.

Пьянящей слякотью проговорит – 
какого слова ради
пытались уберечь гранит
от разложения на тыщи виноградин. 



ГИМН САПОЖНИКОВ

Для звёздной выси шагнут предметы – 
видеть, как тоннель под землёй
гулкой обувкой стал для света
(ноги по́лнятся похвалой).

Здесь каждый атом лучи восхвалит,
только вот в подмётке – дыра,
жизнью людской её назвали,
будто помыслом недобра.

Прибьём к душе, прослывём в народе,
право не сказать закрепим:
нищий в подземном переходе – 
словно камушек, нестерпим
.

Внутри ботинка попросит камень:
временем, ступня, поболи,
только у злого – шаг чеканен,
хромый движется для земли.



***
Поглубже в корни – истину прячут клёны:
не призвать соседство благой зимы.
Придётся этого в его вихреньи грузном
отвлекать от жажды к небытию.

Трущобы тронуть музыкой утомлённой,
раз не хочет время хитином тьмы
сказать: доставщик ли отождествился с грузом,
принимая тяжесть за жизнь свою?

Заглянешь в грунт, не вызнаешь суть вопроса
неурочной силой среди канав.
Курьер давно не ходит на работу – ведай,
как забыть о главном, январский гром.

Не улетает облако дихлофоса,
тараканьи души насобирав,
волочится по комнатам, шуршит газетой,
телевизор смотрит по вечерам.