polutona.ru

Сергей Круглов

ЕЩЕ ПРО О.ФИЛОФИЛА



К о.Филофилу часто приходили прихожане, но не реже заходили и захожане.
Однажды в храм зашел один подающий надежды заслуженный писатель и сказал:
- Мне посоветовали обратиться к вам за советом.
- А почему ко мне?
- Ну как же. Это же ваша обязанность, по удовлетворению нужд. Вы же...ээ...божественный.
- А, ну если в этом контексте...- пробормотал о.Филофил. - И что вас интересует?
- Я заслуженный писатель, подал немало ценных надежд. И мне предложили вступить в Союз писателей. И вот прямо не знаю - как оно, если по-божественному? Что в Библии говорится?
- Сейчас... - О.Филофил раскрыл Библию и сделал вид, что читает. - Тут сказано: "Если кто позвал тебя вступить в Союз писателей, вступи с ним в два".
Затем, воспользовавшись паузой, быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал : "ВЖЖЖУХ!" и по-старому, как мать поставила, оплакал тот день, когда научился читать и узнал, что на свете бывают писатели.

Путешествуя в летнюю жару, один из привалов о.Филофил обыкновенно делал у ограды Царства Небесного - было там одно уютное местечко:  буйные лопухи в человеческий рост и тень от этих лопухов.
Лежал на спине, дремотно плыл глазами в горней сини... Вдруг - захрустел кто-то лопухами: апостол Петр запер КПП, зашел тоже в тени посидеть.
О.Филофил поднялся, испросил благословения.
- Да лежи-лежи, Филофиле... Филофиле-простофиле.
Шутка у старенького апостола всегда была одна и та же; посмеялись.
Петр  утерся рукавом ризы :

- Ну и пекло сегодня... Хорошо хоть, посетителей нет пока... А то и не отойдешь. У нас тут сиестов нету...не Бразилия чай какая. Где в лесах много диких обезьян.
Это была еще одна и та же апостолова шутка; опять посмеялись.
- А ты чего? Всё путешествуешь?
- Ага.
- А у вас там как?
- Ну как... Пост.
- И как там они, постом-то ?
- Да как... Всё так же.
- Бьются?!
- Бьются...
- И опять про пост?!
- Про что им еще...про пост. Каждый раз одно и то же... На этот раз война прямо какая-то. Инфоповодов других нету, лето ведь, мертвый сезон, вот и ярятся...Одни, как всегда, кричат, что искажение, изуверство и устарело, другие - что апостольский, и кто не постится - апостасия и кощунство...
- И мною грешником бьются?!
- И тобою, пост-то Петров...
- Господи...ахти мне грешному!.. - Петр вскочил, всплеснул руками, заморгал , как ни за что ни про что обиженное дитя, закапали с воспаленных век частые ясные слезы. Отвел лицо , стал рыться в ризе, искать якобы платок, прокашливаться, не подавать вида :
- Да где ж оно... Вечно в этих карманах...
Вытащил платок, какой-то большой, как бы большое полотно, развернул, держа за четыре угла, посмотрел внутрь: увидел четвероногих земных, зверей, пресмыкающихся и птиц небесных. Свернул , сунул обратно, вынул снова - на этот раз платок был обыкновенный, носовой; сморкался нарочито долго, трубно, на о.Филофила не смотрел, хмуро, тщательно складывал платок в осмь раз. О.Филофилу стало жалко старика:
- Да ну, ничего...пусть их. Ну, бьются...до смерти не убьются. Наши, они такие, их об асфальт не расшибешь... Покалеченных, конечно, много будет, а так...
Петр только махнул рукой, ничего не ответил, полез через лопухи обратно.
О.Филофил шел по жаре, ярой, но все же доброй, какой-то галилейской, шел - улыбался.
Предвкушал, как вернется к себе в клеть , затворит дверь, скажет : "ВЖЖЖУХ!" и поставит токающие усталые ноги в тазик с холодной водой, по-старому, как мать поставила.
 


Рабочий день давно закончился, когда в запертые ворота храма требовательно постучали.
Старик сторож пошел отворять.
За воротами стоял средних лет   лысоватый человечек с худым решительным  лицом изжелта, в перемотанных изолентой роговых очках, в футболке с полинялой надписью «GLASNOST» и сандалиях «Скороход». На шее человечка имелся милицейский мегафон, а в руках он сжимал древко с приделанным к нему рукописным плакатом: «Позор кагэбэшникам в рясах!».
Сторож с минуту оценивал человечка особым  взглядом, отчего тот стал часто сглатывать слюну и перехватывать   пальцами  древко то вверх, то вниз, словно мартышка – ствол пальмы, по коему вверх и вниз  носит она на себе драгих своих блохастых мартышат. Наконец сторож перекрестился, цыкнул через фиксу слюной человечку под ноги и иронично просипел:
- Ты че, раб Божий? Рамсы что ли попутал? Тебе случаем не в лихие девяностые, не?
Человечек пару раз моргнул мультяшными огромными глазками сквозь мощные диоптрии очков, на всякий случай отступил сандалиями на шаг , лицо его стало трибунного окраса, и открыл он было рот возгласить, но тут в калитке показался отодвинувший сторожа в сторонку о.Филофил:
- В чём дело?
Увидев о.Филофила, человечек ободрился, приступил назад отступленный шаг и возгласил таки:
- У попов под рясами погоны!!
О. Филофил непонимающе поглядел перед собой, потом, вдруг вспомнив что-то,  просиял, заохал:
- Ох!...Спасибо вам!.. Извините!..  Я и впрямь!.. Ох, голова садовая!..
Лихорадочно расцепив крючочки и пуговки, о.Филофил стащил с себя рясу. Под рясой у него и в самом деле были  погоны. Погоны цвета были нежнолазоревого, маховые же перья первого-третьего порядков на них были жемчужные и как бы ровненько мерцали изнутри, а плечевые были кремовые с отливом в мягкое злато подпуши. О. Филофил поцокал языком, расправляя замятости : «Слежались за день… Всё беготня да  суета, совсем забыл, а надо же следить…», подвигал плечами, потом осторожно подвигал погонами – погоны выросли и расправились. Блаженно улыбаясь, о. Филофил – ВЖЖЖУХ! - взмахнул погонами уже смелее, поднялся в воздух сантиметров на сорок, потом повыше, сделал осторожный круг по церковной ограде и, совсем освоившись, уверенно ушел ввысь ,  скрылся за колокольней.
- Ку…куда это он? – растерянно спросил человечек.
- Куда. На кудыкину гору, воровать помидору.  Не дадите отдохнуть батюшке… Иди уже отсюда, раб Божий, да ложись спать по-старому, как тебя сявку мать поставила.
Сторож заложил ворота на засов. Подумал, снова вытащил засов, раскрыл ворота и хотел уже торжествующе выдать  напоследок: «А вы на земле проживете, как черви слепые живут, ни сказок про вас не расскажут, ни песен про вас не споют!», но не выдал – некому было.
Пусто уже было за воротами.
Только ласковый вечер поднялся, всколыхнулся всем собою во всю свою ширь и медленно опустился на мир, словно  укрыл  умотавшегося за длинный летний день, срубившегося не помывши избеганных  ног  мальчишку теплой и прохладной простыней: доброй тебе ночи, сыночка, спи  посыпай  да добра насыпай.
 



Кроша капусту на постныя щи, жена о.Филофила напевала : "Гляжу в озера синие..."

- А я так, матушка, в озера синие давно не гляжу...- сказал о.Филофил.

- Чего так?

- Там окна постоянно всплывают.

- И чего рекламируют?

- Да фигню всякую, прости, Господи... "Увеличим вашу джигурду на 15 см"...

Жена на секунду задумалась; нож завис в воздухе, потом опять бодро застучал по разделочной доске.

- Угу... Ну, идите уже с кухни с Богом, нечего тут ...

О. Филофил вздохнул, быстро взошел в клеть сердца своего, сказал : "ВЖЖЖУХ!" и запустил в клеть осьмнадцать своих детей , чтоб в ожидании обеда поиграли по-старому, как мать поставила.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
 
О. Филофилу приснилось, что идет он, а навстречу ему – Пригов.
- Здравствуйте, Дмитрий Александрович! – воскликнул о.Филофил.
- Еще как здравствую! – радостно отвечает тот.
- Ну как ? Возлег Рейган с Милицанером?
- А то ! Еще как возлег!
- Значит, удалось вам ?
- Эх, батюшка, - смеется Пригов, - так мне ведь еще ТОГДА  удалось!..
- А, ну да, ну да!.. А живете-то где ? В Беляево?
- Так точно! Нет краше моего Беляева! Вон оно, внимательно только смотри ! – и пальцем показывает ввысь, в самую синеву…
Проснулся тут о.Филофил   - хороший сон, ясный! -  вскочил  с постели  бодро, словно  мать поставила, смотал ВЖЖЖУХ обратно в тугую спираль, растворил дверь, вышел из клети сердца своего, и всё улыбался, и смотрел , смотрел.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------



Очередная прихожанка завзыскивала духовного и пришла к о.Филофилу за наставлением, а там, глядишь, и в надежде выцыганить окормление – как беседа пойдет.
В том, что беседа таки пойдет, она не сомневалась: о.Филофил последние пару дней пребывал в благодушном настроении.
- Скажите, авва, а вот хульные помыслы – откуда берутся?
Напившийся только что холодного бодрящего настоя  каркаде, сиречь суданской розы, она же в крещении гибискус, о.Филофил сидел в тени под  яблоней, поглядывал  в кучевое летнее  небо, чая дождика, дождик вовсю обещал быть, а о.Филофил отвечал ему сердечной взаимностью, и по такому случаю проглотил «авву» не поморщившись.
- Ну, это просто. Это единственно от глупости сатаны.
- Неужто?!
-Конечно. Это когда он пытается нас совратить на грех, чтоб похулили мы самую дорогую для нас святыню  в самую для нас святую минуту – а добивается только того, что возблистывает у нас внутри молния когнитивного диссонанса, а в этом возблистании его, идиота, моментально становится видно.
- Страсть какая!..
- Да какая там страсть. Неразличимость и маскировка  – его главное оружие, а тут-то он сего и лишается. А нам нечего в данной ситуации особо переживать: чего нам из-за него, собаки, переживать, это его грех, а у нас своих полно…
- Спаси ж вас Господи, авва!
- Да не за что! – благосклонно отвечал о.Филофил, в голове которого эхо подхватило: «…есть за что!.. есть за что!..»
Беседа у них потекла своим святоотеческим чередом, а потному размаянному сатане, притутулившемуся   с той стороны яблони передохнуть в ожидании того же дождика, стало чрезвычайно обидно.
«По глупости, значит?! Вот сволочь!   Ладно!.. Перевернется, якоже рече народ, и на нашей улице телега с пряниками!.. Я тебе , засранцу, не поленюсь, устрою когнитивный диссонанс…Ты у меня хлебнешь каркаде… » - нехорошо усмехнулся печальный до того момента дух изгнанья, отряхнул кожистые крылья от травинок и муравьиного сору , покинул яблоню  и пошел к Богу.
- Господи, ты слышал?
- Ну, слышал…
- Признаешь, что он сам напросился?
- Ну, признаю…
- Бинго ! Ну, так я пошел?
- Ну, иди…
- Только чур, не вмешиваться! – уставил сатана в Бога длинный, нахальный,  с  нестриженым  ломким когтем,  в заусенцах и в ободке расплывшейся наколки-перстня палец, которым, бывало, столько раз заключал он разнообразные пари.
Бог сдвинул брови:
- Но-но! Ты, однако,  не забывайся ! Чуркает он!.. Иди уже!
Сатана принял  демонстративно  смиренный, но понтовый вид – такой вид имеют перед вошедшим в камеру начальством сидящие на кортах , хотел было, зажав ноздрю,  высморкаться  себе под ноги, но все ж таки  побоялся,  прощаться не стал ,  засвистел «Мурку» и моментально выскользнул за дверь.
О.  же Филофил  тем временем, закончив душеспасительную беседу и благословив прихожанку именословным перстосложением, так и не дождался дождика. Заметив, что день уж вечереет, он отправился в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал : «ВЖЖЖУХ !» и стал укладываться  спать  по-старому, как мать поставила. О.Филофил и представить себе не мог, какой длинной,  длинной окажется для него эта ночь.


------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
 

В дверь квартиры о.Филофила постучали. Жена, вытирая руки фартуком, пошла открывать.

- Мир вам !

- С миром принимаем...

- Мы - из епархиальной комиссии по расследованию кризиса семей клириков.

"Так по расследованию чего, кризиса, семей или клириков?.. Кто на ком стоял?.." - поморщился присунувшийся тут же о.Филофил , но вслух промолчал.

- Матушка! - торжественно сказал плотный, с бородавками и чем-то вроде опросного листа в руке. - Священноначалие выражает обеспокоенность тяжким положением семей нашего клира. Мы имеем благословение на мониторинг ситуации по приходам нашей епархии. Судя по документам, у вас осьмнадцать детей. Скажите, вот вы - давно отдыхали?

Та растерянно оглянулась, словно ожидала увидеть за своим плечом озвученную бородавчатым матушку, и неуверенно сказала:

- Ну...позавчера...

- Так! - с интонацией нетерпеливо торжествующего печалования молвил другой, моложавый, в залысинах и ряске , но без креста, а с академическим "поплавком", пришпиленным в области сердца. - Вот видите - позавчера! Всего один день?

- Ну почему один!.. Ой, простите, это я не так выразилась... Просто позавчера домой вернулась как раз... прилетела из Ниццы...

- Вы...откуда? Из Ниццы?..

- Да нет! Это я только прилетела домой из Ниццы-то, - расплылась в лучистой улыбке жена, - а так-то улетала на Красное море. Потом - Египет, Хургада... Ну, а потом любимые места - Венеция, Равенна, Рим... Пинакотека там, знаете, а то в прошлый раз закрыто было, не попала... Ну, потом в Париж к друзьям, а там уж и в Ниццу...

Комиссия в лице этих двоих, а за спинами их смиренно мыкалась по лестничной площадке еще и какая-то в косынке, пораженно замерла.

- Гхм... - сперва тоненько, перехваченно, а потом и басовито прокашлялся наконец бородавчатый. - Это... Это что же вы, часто так... отдыхаете?

- Да как Господь управит... Это, в смысле, если далеко куда-то? Ну, три-четыре раза в год летаю...

- Но. простите...это ж сколько денег надо?!

- Да каких там денег! - махнула жена рукой. - Откуда они у нас, деньги-то... Я не работаю, у батюшки зарплата - одни слезы, на требах ничего не натребничаешь, а тут вон осьмнадцать детей... Да и что - деньги! Ведь разве в деньгах-то счастье? Верно же?

Не найдя что возразить и вторично пораженная, на этот раз глубиной открывшейся истины про деньги, комиссия снова помолчала.

- Но если без денег - как же вы летаете?!

- А про это уж у батюшки надо спрашивать. Это он всё делает, у него это запросто. Филя?.. - обратилась жена к о.Филофилу.

Помрачневший о.Филофил дернулся было помыслом в сторону чего-нибудь по-быстрому соврать, но воздержался, не стал брать греха на душу. Вместо этого он молча полез в карман и протянул бородавчатому на ладони свернутый в тугую спираль ВЖЖЖУХ.

"Пусть их смотрят, ей, Богу содействующу... Всё равно ничего не поймут", - подумал о.Филофил.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Загремели фанфары, всколыхнулись ветры поновлений церковных, и прошел по епархиям указ : всем клирикам , вне зависимости от сана, возраста и груза несомых послушаний, готовиться к курсам переподготовки.

Маститые протоиереи, мужи славы, роптали. Не роптал только о.Филофил: во-первых, он не был маститым протоиереем, во-вторых, привык к откуда ни берущимся возложениям бремен неудобоносимых, а в-третьих, помнил мудрое присловье : "Началось гиком, да кончится пшиком", и только воздыхал.

Ночью видел вьюношеский сон: какие-то неправильные глаголы, нагие, жилистые и багрововозбужденные, преследовали перелесками бледное продолговатое Преполовение, откинувшее в обезумелости ловитвы на спину ветвистые рога ; глаголы орали: "Преполови его! Преполови! Отполовинь! В Марковы главы загоняй!"; просыпался, пил кипяченую воду, корил себя за то, что вместо учебников листал на ночь рассказы Вуди Аллена, отворял форточку - проветрить клеть сердца своего, говорил : "ВЖЖЖУХ!" и переворачивал пропотевшую подушку прохладной стороной наверх, по-старому, как мать поставила.