РАБОЧИЙ СТОЛ

СПИСОК АВТОРОВ

Звательный падеж

Максим Чихачев
17-02-2026 : ред. Евгений Паламарчук

ОТЁК
Рождение Образа.

I.

Грозди гроз бродят ощетинившимися голубичной оспой пилигримами,
бутонами пороховых тел реставрируя чужечешуйчатую мимику верха.
Копоть топота от рук надышавшихся жженным чабрецом детишек:
вот чем обтатуирована остывающая к ночи чайнощёкая водонапорка.
Били об нее, как об колокол. Пытались раствАрить вечер шумом, отпугнуть богов леса – из рукотворного пантеона средних земель,
шахматного сказа Големики, явленного слогом Драгунского

[ПётрОдин%ОмульСеребристый=горелая творожность на доске.
Малыш, это оторачиваются фигуры, и ваше язычество рожает
привычные формы обезличивающей мохнатости.
Не потому, что Атаманов так взял и придумал].

Они выкорчёванные. Детской икотой жмутся в глюк-глюкозном стекле.
Эта липкость – иконостаса.
Коллажа из дагерротипов древнерусских моллюсков.
Тут они стерты на валуне Хийси, ошкуренном теплой щекоткой вгодуминувшего Шурале.
Так вихрь матовый «хатки бобра» озвучен набатом и возведен в маяк.
Стoрожи. Если что – вой!

Восток Ульяновской области,
месмерические арабески из мочевых ожогов тьмы —
это желтки фары лапают жестяные монокóсти спивален.
Фарный монокостёл: полиэтилен, самодельные колышки, общий ток.
Расстояние между ночью и утром, жевалка «Чувики», вытянутая
варикозным саксофоном, как между поцелуем в губы и в лоб покойника.
Сокращали через страх,
воспалявшийся материками белены на свекольных клубнях
сцепленных рук-проводников.

Пыльные изломы одноколейки, от избы до вагончика с «Чувиками» -
той веснушчатой земли раны, оглушенные желтушной поземкой,
будто незаметно вторящей пахучему порошку корня аира.
Позже, единственно позже: это было из ниоткуда в откуда.
Детство – матка парализованной.

Маме в руку, папе в лапу: «передайте ей, пожалуйста» -
шоколадные монеты в кусающейся отблесками, врущей светом обертке,
золотые, как синяки.
Но все тогда прокаливали шкуры, ветряночные Мидасы,
всухомятку тиснили кованость на обмылках себя
и спаивались одной ягуаровой радугой,
в хлебно-перепелиных рудах ее улыбки
силясь отобразить необречённость и что-то еще –
«Ей сейчас там темно и нет никого.
Я еще кучу этих монеток закопал около хатки бобра.
Мы на прошлой неделе ставили,
нас в лагере учили, это наш такой был ф-о-р-пост.
Мы там караулили, понимаете!»
- взявшись за руки, ритуальный обруч в оплетённых бляшках;
кислые молнии ветра со стороны
воркующих эфирными колыбельными костровищ –
«я ей как раз показывал, что делать настоящему робинзону,
когда темно и нет никого.
сейчас еще, там еще – я принесу» -
копилка съедобных мультиков в теплющих комьях черного божьего жира -
«когда она вернется (она же вернется?),
мы еще в вагончике попросим».

Дальше гонение, подобное лязгающему балладоборчеству Жиля де Рэ.
Тяжело, говорили, искать заведомо найденное.
Мертвые телячьи губищи, иначе говоря, формальность.
Небесный йогурт рубашек в крапе из чернильных жерл пота,
пивная морось на случайно выросших усиках
и пятилетний кахетинский незаметным пассом в кожаную сумку,
чтоб четче, чтоб ручка не споткнулась в бланке.
Опять сумрачно, но теперь плотность будто другая –
днем деревня карамелизовалась зноем в закопченную стеклянную кошку
и теперь лопнула,
режась изъятыми из квалии безлунья сколами виноградной пепельницы.
Пусть беззвучными пружинами гибнут белки фонарей в хрящах хвороста,
ибо ищут.
Ищут, теряются окисленным гемоцианином в инфракрасной тернистости.
Ищут:
В вывороченных колыбелях бурелома,
как в заросших изнутри огромных жалах.
в пульсирующем дерматите ягод, как в скопище вдов комариных слёз;
в спутанных шнурках ручьёв, как в кимбаку влагодавящейся земли.
Оглобли глуши жгут, жрут и жуют фонари, рубашки и время.
И не «тише-мальчик», а почему не возвращается (?!) –
мальчику через пару месяцев травится крутой вываркой сентября,
давясь холодными крупами в оцифрованным хмарью хаосе.
Ведь только мальчик найдет,
боязливо выглянув перед сном из окна.
На водонапорку паукообразно залезет труп-богоед,
паля свои черносливные уста, два гибко срощенных эмбриона-горбуна.
«Он что… их всех? Кого же отпугивали всё это время?» -
взгляд в секунду пигментируется страхом,
вытапливается кленовым глиттером –
хлопья ночника вылупляются в членистоокой коммуне слез.
Яростный мах и фигуры летят с доски рисованными инфарктами –
«Это была его. Его приманка, его «Чувик», чтоб…»
Как бы в ответ он вдумчиво всосет напрочь выбеленную ручку,
оставляющую на проржавевших бочках башни знакомые следы.
Будет тихо, пока глубоко ночью его тараканье устье
не прожурчит с кухни, выдавая себя за знакомый поддатый голос:
«теперь ей эти шоколадные монеты разве что на глаza».
И другой голос, почти ЕЁ, силящийся раствАрить тот,
прошьет захлебывающимся воем тьму маяка.

Споенный суд
Гнет в этом (нет).
Между метками,
Где
Вал экрана простуд,
Шепот клеткой
Куётся
Для смут.

II.

Волоколамск увязывается за ними ярко-синей грыжей,
исчезающим аэроснимком баржи цвета можжевелового кюрасао
в боковом зеркале,
вкрапляющим белизну своего буквенного скелета рыбы-поводыря
в сосущий их угольный шум салона.
Не ту, не ту! Имелось в виду что-нибудь из «Крюкокреста» -
им сейчас нужно сырье Рэизма, Артодианские кровочтения,
эпос тела вывернутого пурпурной изнанкой Флэтчера,
бережно подыскивающий на каждый шнурок (ручья) свою Сару Кейн.
Впервые эти надписи
они нащупали на внутренней стороне упаковки «Чувиков», еще давно.
Это потом уже, в дымчатых мырях привокзального закутка,
в канун августовского запоя,
почти прозрачный алкаш-глашатай в бесцветной рубашке
раздал им флаеры с крючковатыми объяснениями в дельте двуязычья,
искусно выколотой точкой посередине матовой бумажки,
кривым шаржем на Одигитрию и вот этим:

«МutterИАЛИЗМ МЫТАРСТВ:

Белый мох в принимающей норке
Белый мох в алюминиевой норке
Белый мох в футерованной норке
Скотством лет оголенная мама ###############################
####### Что же бьешься в окошко машины ####################
################################## Нанюханной голограммой?»

Точка объяснялась кристаллом космической станции,
который, как пулевое, «зияyet» наэлектризованной родинкой
на черном скотче, залепляющим Образ от них, от вообще их,
от понятия «их».
А сейчас
Mutterиализм пузырится многоглазой харчой эйфоретиков на сыре лба;
Марстон клич выводится как из пульверизаторов
при виде чреворубкого зигзага женской боли в ее искаженной оптике

{После пятой они переглянулись и рассмеялись. Шла достойно. Совсем вечер, поют зарянки, немного душит.

____: увидишь. когда разрешиться, главное не удивляться. она смущается.
____: я все-таки… не знаю. сколько нужно выждать?
____: по идее, три – четыре, до первой хрипотцы. И потом уже лезть с губами. Я пробовал то раз всего, но тогда другое. Сегодня не будет дождей до полуночи. Запомни главное: вдыхай. Как будто не дышал год до этого.
____: (с улыбкой) а потом еще вечность дышать под водой.

Сгущается, в простынях даже отсюда пахучая пыль. Пустырь с северной стороны каменного барака вязкий.
____: без «под».
____: без, да.

Бутылка теплая – водянистое масло, пряные запахи, фикусы любятся гудением батарей.

____: на флаере том было - «пророк знает прорубью. всё, что там в кайме - нервы лиминального».
____: (со спекшейся белой слюной на краях губ, грубо лапая словом воздух)
Да! и родит, родит, родит… прямо… в рот, прямо нам в рот, наш рот.

Она выходит из коридора, в светлую соль от кухонного абажура на проходе.
Они одновременно смотрят на нее и, помимо себя, своего эхообразного опыта и мерещащейся дороги, улыбаются как после наркоза}

Коленочки ее; тоже визжит как будильник в такт босым псалмам Милана Фраса,
хотя касается локтя нежнее июньской смерти.
Звала их насмешливо «оккулисты».
поясняя это ощущением «мучения таинств в выкаченных шарах».
Нужно отдать ей должное, держится умничкой.
Хотя читает в их овражных глазах алкание колик,
а вместо зрачка видит дырку во флаере.
На мокрой спине у каждого, сквозь прилипшие небесные майки, видит татуху - надпись, колышущуюся, как хоругвь. Вроде колыхания изнутри тела, а не от слипаний кожи:

«Алкоголь EST Купол:
censorная жизнь чья неви имая сердцевина
расположена как бы вне её
и парит киотом русских инородных сказок
Экклезия EST д%затор KEYOTNOWГО мира
Мира в котором
вмestо органов – символы
вмestо неба – вязь
вмestо нас – люди»

Поэтому заваривают кулаки покрепче, открывают глаза в своих глазах, готовят своё кувшинное подобие к вживлению.
РасПятье это когда разводишь в разные стороны ее клюквенные пятки,
чтобы помочь снести горящее яйцо глюк_глюкосмоса.
Хильдегарда из Волока-на-Ламе с мясной лавкой в раю тела.
Им ее каштановая копна – чем не купол?
Кукол-то купно,
а Экклезия всегда как обсидиановый стог на обжитой огнем земле.

@, Экклезия!
твой позвонок не «что», а муравьиный укус
ты вся бусы из реакций на п-у-н-к-т-и-р-н-у-ю боль.
терпче пой своим телом, загоревшая церквушка,
чтоб твой последний вздох облокотился о наши зудящие руки
и упал, как пустой вагон,
став треском рождения нового шума,
что сожрет, словно космос, салон.

Пора под юбку, сквозь свои кремированные слезы,
в соленую, раскаленную водку не остывающих губ.
Разбивается о лобовое Шаховская.
Mucus Groove особенно переливчат,
когда образ рождается в человечьих смолах –
тускло-ощущаемый уксус выцветает в мускус.
Теперь дышать, дышать, дышать.
Изобилие остро проступает только сквозь омертвение.
Пожалуй, только так водонапорка объяснит ту ульяновскую жертву,
которую мальчик так и не нашёл.
Обрёк, но обрёл;
со временем уставший, повзрослевший, разогнанный,
своим кубическим иконостасом ртов потянулся к шраму-родильне
за странными словами,
слагающими инородное бытие
с вечно найденными детьми и несъеденными богами.
Достаточно ведь быть любимым только ими, словами, чтобы дальше как-то –
и ничего, никого больше не нужно.
…
Играет уже Majdanek Waltz, а значит они закончили –
расплачивается в лавке и вылазит сушить мускусный рот в душную серёдку лета.
Видит ли искусно заевшее витьё сверху, в тучах?
Это по стеклу киота, кажется, вода растекается.

III.

помнишь помнишь ты в москву приехала мы по водке и в театр помоему?

Верх уже надрывно резался мясистыми черно-желтыми ресницами,
город жонглировал семью взмыленными окороками,
по углам валялись винные сумерки.
И казалось вот, сейчас – будет окаменевшая сметана,
косметическим нёбом моллюска чертящая абрис вестибюля,
и каштановый коньяк, вьющийся из уколотого твоим взглядом буфета,
и по школьному беззаботная лямочка –
прозрачный опиум в раковине ключицы.
Но для меня этот вечер оказался искусственно втиснут
{ } между { } отсутствий двух утр,
как счастливый душевнобольной на средней койке в пустой палате

[сильно чешется спина, лезу целоваться
и представляю улей, сытый пчелами.
ангел трещит коричневизной,
он извлечен из фритюра в форме ванночки для кровопускания.
шумок, и щедро крышуют нейролептических птиц.
частоты жмутся в брекеты, крошатся нуговым причитанием.
или это хрипят гвозди в аквалангах старого города.
магнитолы – сросшиеся фисташки – небритые танковые дикобразы.
можно ли так? грубо выплакаться в облеванные ладони вечереющего.
полощется таксидермия в мицеллярных водах пороговых часов.
итак, протезное лето. человекообразные сигналы.
сочусь в твои]

Вышивается старым южным воем
скольнибуть слышимое «зри-и-и-и, моя радость, узри»:
В палате объявляется четвертая койка, с полиэтиленовым бельем, колышками вбитая в коньячный воск - в вывихнутую землю палаты.
Этот {зоб*озноб*парфюм} вертограда-пандемониума
испещряет меня заскорузлыми влагалищами ран,
каждая из которых как необратимо не обретённое сращивание
{граната ноты*пушечная немота}.
Заостренный снобистским куревом урн {Вашизм*крик*исподлобья}
во мне, изжитый до новых общих минут,
но в них как {переспелость*ягод боли} синеет,
мчится дикой охотой короля Стаха
по вакуумным летописям эры слизи до {облик*домишко*страх}.
НЕ {было}.
На перекрестье переулков, где
зыбь несбывшегося особенно вяжет пустую божницу под аппендиксом,
грыжевеет фонарь, скорее даже {Нотр-Дам*капитан-скрючь*леденец},
оттеняя копошение старомосковской тьмы
в байдановых суффиксах булыжников, таких чужих друг за другом,
голых, матовых почек, сушащих в себе гримасы верха потому чточточто
Свешу васильковые пузыри ног с вытабаченного бордюра,
секундно забьюсь в двумерные курганы муралов,
угрюмо вплыву в прохожих, амальгамирую их гуры в
ни на что не похожий ртутный шепот {он*все-еще*с кухни}:
«сухость — это царь-арт недоцелованного рта».
Позавчерашний чай густеет до женской слюны перед тем
как вжиться точкой в дно.
Там Сюжет,
точнее разлагающийся диаметр его шунта,
точнее молекулярная мордочка детского следа. Вот где ручка споткнулась.
Зри-и-и-и, моя радость, узри:
Живут сказочники с «Талочками» и ставочники с дамочками,
образуя сухие дольки единого глагола спазма, прямо в точке,
всей в неснюханных чаинках мумифокации и отпечатках рук,
а именно {герцогиня*1932*абсент*verbum*знамя*ямы*сметь}.
Не { } было.
Вы уже искупались в тысячах своих детей,
нежно слиплись ими на почти жидкой простыне.
Пока {не{б}ыло},
сошедшее с небес и двоящееся нами,
истошно рожалось нуарными Аденоидами Неглинных катакомб.
Так и глядим друг на друга – обессилевший, не переступая порога,
и обессисевшая, над столиком, с дрожащей чашкой крепкого чая, – взглядами, ангелически выколотыми Паулем Клее.

Тут, тут:
Dodna, Dodna, Dodna, Do-DNA, d’ODNA
«позднего Рембрандта» в подвальном пургаtorium,
чтобы
{глинноцветная крышепадкость недопомерещилась выходовходом}.
Тем ощипанным с дури временем пороховые тела прорезались сплошными, как заячьи предсмертные крики,
оплодотворяя собой набухшую мимику верха.
Флаер в моей обезвоженной руке воцерковился зеркальной оберткой, изнаночным морем «Чувиков».

Наконец, отёк начинает буйно телиться.

- Дождь по звуку в сточной решетке как отпочкование сердец океана, пухло падающих в одном глотоподобном piano.
- Сыграем. Я слева, {ты} справа. Бегом; наши клавиши –
луж блеклых тушки.
- А каждый миг отпочкования, что ребенок под вечным поцелуем подушки.
- Слышишь? Дождь уже не просто идет, а нежно крадется обезглавленными миротворцами
средь торчащих, как дайверов трубки, аорт.
- Так сердца превращаются в органы гонок,
Чтоб блюсти на земле пропорции вод.

2024-2025гг.

fast_rewind fast_forward print

b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h

πτ 18+
(ɔ) 1999–2026 Полутона

Поддержать проект:
Юmoney | Тбанк