РАБОЧИЙ СТОЛ

Инструкция по выживанию на третьей планете

Не пей сырую воду — в ней известь и следы распада.
Здесь кислород разъест сосуды, но без него дышать не надо.
Здесь тяжело, здесь каждый атом чужой, как первая чума.
Мы этот мир бомбардируем бранью, но он не слышит — глухая кора.

Ты будешь мёрзнуть — здесь сменяют друг друга чуждые сезоны,
И солнце светит не для нас, а по каким-то их законам.
Ты будешь жаждать, есть и плакать, копить в суставах соль и соду,
И называть планету домом, привыкнув к этому восходу.

А через сотню обращений, в плену у плоти и у тлена,
Ты вдруг поймешь: из всех растений здесь прижились лишь те, что семенем
В твоём кармане затерялись, что залетели в атмосферу.
Мы прорастаем в этом горе неизбежной химерой.

Анализ спектрограммы

Смотри: вон там, на сорок пятом: железо, медь и сера, сера...
Должно быть, там взорвалось сердце, не выдержав чудовищного веса.
А рядом — хвостик натрия, водорода пунктир.
Мы из такой же, в общем, плоти, из тех же самых блёсток и дыр.

Мне страшно нравится вот эта, похожая на уголь, полоса.
Там, может быть, сейчас купается в озоне чья-то слеза,
Чья-то зелёная ресница, чья-то неслыханная тоска.
А мы всё смотрим, как пророки, и ищем в небе молока.

Мы заложники света, идущего от мёртвых, сгоревших тел.
Кто-то хотел согреться, а кто-то — успеть,
Кто-то хотел, чтоб мы прочитали эти следы на золе.
Мы ищем Бога по картам, по выцветшей мгле.

Зимний сад

Я вырастил пальму из косточки финика, купленной в супермаркете.
Она горбатая, хилая, но тянется к свету, как все растенья на этой планете.
Я поливаю её водой из-под крана, где хлорка и ржавь, как приправа.
Она не знает, что мы с ней одной крови — чужая, немая, но с правом.

Ей снится песок и верблюды, которым она не чета,
И солнце, которое жжёт не как наша лампа, а втрое плотней, неспроста.
А мне снятся сны на чужом наречии, без словаря,
Где я не хожу, а скольжу надо льдом, где другие моря.

Мы — два инопланетных цветка на подоконнике тесной квартиры.
Мы — пленники керамики, пленники мира,
Где воздух спёртый, а почва мертва и скупа.
Но тянемся вверх. Где, говорят, есть трава. Где она слепа.

Те, кто улетели

Они улетели вчера на попутном метеорите,
Не взяв ничего: ни зубную щётку, ни нитку, ни память,
Ни проездной на земное метро, ни обид, ни званий.
Смотри, как им, должно быть, легко и свободно — летят и парят.

Они расстаются с проклятьем — быть твёрдым, быть плотью, быть весом,
Становятся ветром, пыльцой, гравитацией, словом, навесом.
Они огибают Юпитер, как стая слепых лососей,
Им нечего больше делить — ни планет, ни вещей, ни людей, ни страстей.

А мы остаёмся. Мы — тяжесть, осевшая на дно ковчега.
Нам светит одна звезда, но она не согреет, калека.
Мы машем руками им вслед, но ладони прилипли к стеклу.
Мы — те, кто остался на вечном, родимом, скучающем зле — на углу.

Код

В каждой моей митохондрии, в каждом витке ДНК,
Свернулся кусочек туманности, сжатой в веках.
Там, где азотистые основания сплелись в двойную спираль,
Я слышу чужое дыхание и собственную печаль.

Я создан из пыли взорвавшейся, древней, как первый вздох,
Во мне есть частица, упавшая в солёный земной горох.
И если меня сжечь на крематорском сухом огне,
То пепел мой вспомнит гравитацию и улетит к луне.

Не к этой, бетонной, остывшей, висящей, как фонари,
А к той, где мы были зачаты, где не было слова «умри».
Я — бактерия, посланная кем-то с надеждой: «Прими, сохрани, прости».
Но я не умею быть вечностью в этом конечном, земном пути.

Искра под кожей

Это просто радиация, скажут они, распад.
Это уран-238 в костях виноват.
Это просто от материи отслоилась вдруг пустота,
Это просто в разреженном воздухе сбилась с панталыку черта.

Но я знаю: под кожей, там, где пульсирует вена, у самого дна,
Тлеет искра, которой здесь быть не должна, не должна.
Она прибыла издалека, пробив все посты и кордоны,
Чтоб поселиться во мне и растить свои чуждые кроны, законы.

Я заложник свеченья, что мне не принадлежит,
Оно во мне стонет, и дышит, и даже дрожит, и бежит,
Когда я смотрю на ночное, усыпанное звёздной крупой, стекло.
Ему здесь душно. И мне здесь, наверное, тоже... светло? Тяжело.

Анабиоз

Прикинься камнем. Замри. Не дыши.
Нас ищут по пульсу, по спектру, по дрожи души.
Они сканируют почву на наличие влаги и тепла.
А ты притворись, что здесь жизнь никогда не цвела.

Мы научились спать без снов, замедлять до нуля.
Мы — споры, закованные в броню из углерода и бытия.
Мы ждём, когда кончится этот ледниковый период, эта война,
Когда другая, своя, долгожданная встанет луна, не одна.

Но будильник звенит по утрам, требуя кофе и лжи,
И в теле включается программа: живи, дыши, дорожи, не ропщи.
И мы просыпаемся, камни, с болью в боку и в виске.
Мы — послание в бутылке, застрявшее на песке.

Телескоп имени нас

Мы строим телескопы, чтобы поймать фотон,
Который, может быть, видел, как умер чей-то дракон.
Как лопнула атмосфера, как высох последний родник.
Мы смотрим в небо, и небу — наш собственный слышен крик.

Мы ловим сигналы из прошлого, из мёртвых, пустых галактик,
И в каждом шорохе чудится нам гравитационный всплеск — контакт.
Но контакт невозможен: мы сами те, кого ищем,
Мы — колба с жизнью, запечатанная стёклами, мы рыщем.

Мы тычемся в стёкла, пытаясь нащупать выход вовне,
И пишем стихи о космической, вечной, холодной войне.
А космос молчит, потому что мы — это он сам.
Заложники вида. Заложники по голосам.

Карантин

На въезде в Солнечную систему — строгий карантин.
Мы не имеем права вернуться в свой подлинный мир.
Нас заперли в клетке из водорода и силиката,
Выдали тело — скафандр, и паспорт, и лопату.

Сказали: «Живите. Размножайтесь. Любите вот эту грязь.
Когда-нибудь мы за вами вернёмся, собрав всю скоть, заматерев, озлясь».
Но мы проросли корнями в чернозём и в асфальт, в гранит,
И нам уже жаль покидать этот временный, с позволения сказать, зенит.

Мы боимся, что, если откроют люк и подадут трап,
Окажется, что наш настоящий дом — это склеп иль саркофаг,
Что мы позабыли язык, на котором говорили до ссоры,
И теперь наши души — навеки земные, больные, иные. Навеки одна.

Письмо домой

Мама, я пишу тебе с Земли. Здесь идут дожди.
Здесь так много всего, что не купишь, не продашь. Не найди, не уйди.
Здесь люди влюбляются в лица, а не в спектральный класс,
И называют «своими» тех, кто не похож на нас.

Здесь очень трудно дышать, потому что здесь много цветов,
От их запаха кружится голова, и не хватает слов,
Чтобы сказать, как здесь одиноко среди многомиллиардной толпы,
Где каждый — осколок далёкой, погибшей звезды.

Мы все здесь чужие, мама, мы все здесь ждём корабля.
Но корабли не летят, потому что кончилась земля.
И мы доедаем последний хлеб, выращенный из ничего, из золы.
Мы — заложники сна, мы — посланцы мира, где нет ни тепла, ни нужды.
Я обнимаю тебя. Твой сын. До востребования. Свет. С Земли.