РАБОЧИЙ СТОЛ

***

мы живем с тобой между строк

в недосказанном,

в том, что в воздухе

повисло

несообразно

остальному пейзажу,

как белье на веревке растянутой

перестирано

капает, капает

многоточием в подворотне

и все-таки

мы синхронны,

как часы

на разных концах планеты

пролетевшего лета,

перепутавшего

твои и мои стихи,

но есть все же

момент перед пробуждением,

когда ты кладешь руку мне на колени,

и мир замирает

ради одной горячей руки

а мне кажется,

что мы с тобой опять так близки

на перроне

снова дышим

дышим одним дымным воздухом

наступающей

на нас с тобой осени,

в которой больше не я не ты

и не нужно ничего объяснять,

потому что мы между строк

живы дольше,

чем в них самих

в недосказанном прожитом,

но проходит сон

и с толпою праздною

провожатых

вагоновожатых

сжатые со всех четырех сторон,

мы проносимся

просимся

в череду бессмысленных многоточий

и взаимных тире, двоеточий и точек

до исступления

до отчаянной сентябрьской просини

с улетевшими птицами запятых

и оставшихся зимовать междометий –

но, ей-богу, мы с тобой словно дети

дети –

те, которых на целом свете

никому уже не сыскать.

 

***

листья нужно сгрести до заката,

пока золото не потемнело,

пока ветер не стал виноватым

в том, что лето уже облетело,

в том, что сны раздарило бездумно,

расколовшись на части, на счастье,

но опять репетируют Шумана

за окном, растворенным в ненастье,

и не спится, как это бывало,

в задохнувшемся зноем июле,

там, где нежилось все и гуляло,

на террасе забытые стулья,

и букет застоялся в стакане,

и адажио нежное льется,

этой осени ветреной ранней

только музыка и удается,

только золотом день и сияет,

застилая притихшие крыши

а беспечная музыка тает

и уносится выше и выше.

***

день отступает молча, без прощанья,

сморенный сном в заброшенном краю

среди кузнечьих скрипок и жужжанья

безглазой мошкары, там я стою

среди стволов, укутанных туманом,

у тонкой нити, свитой по ручью,

с простым не совладавшая обманом,

сыгравшим с днем растаявшим в ничью,

там я иду за горизонт заката

туда, где смерть приходит как сезон,

но мчит еще с письмом без адресата

на вечность опоздавший почтальон.

 

***

Смерть приснилась, но не та, из книжек,
а коснувшаяся, как озноб.
Ты был мертв, но чувствовал излишек
бытия сквозь свой обшитый гроб.

Рядом плакал кто-то из знакомых.
Только кто, не вспомнилось во сне.
Был бессилен ты, как насекомое,
припечатанное на стене.

Сон реальней яви был, как в детстве.
Помнишь, так случалось иногда:
разверзалась, выедая сердце,
под ногами черная вода,

и печаль накатывала валом
по себе, растраченному зря.
И ругая в этом запоздалом
сожаленьи краткость бытия,

ты проснулся. Плакавших виновно –
кто увидел то, что снова жив –
ничего не удивило, словно
смерть твоя, как краткий перерыв,

между жить и жить, неслышно, мимо
покаянной парией прошла,
и тебя, земного пилигрима,
как пустой излишек отдала.

***

И вот неторопливо, как не надо,
вдоль тополиных улиц и детсада
покатит мой невидимый трамвай.
А все, кто будут в нем, не обернутся,
и до того, как я смогу проснуться,
меня не остановят. Ну, давай,

вези меня, вези, как было прежде,
пока живут в отчаянной надежде
мои так и не сбывшиеся сны,
и пух летит над крышами панелек,
и мой трамвай, с которого не смею
сойти на полпути. Со стороны

не кажется, наверное, все это
сбежавшим от меня, и катит лето
в свой неизбежный августовский тлен,
и во дворах еще скрипят качели,
гудят шмели над мальвами, и еле
живущий дед не жаждет перемен

на лавке в парке. Он, теплом согретый,
вот-вот и заберет с собой все это –
все это, что живет пока во мне,
где за руку с отцом – как мало надо –
вдоль тополиных улиц и детсада
еще иду в своем грядущем сне.

АВГУСТ

Август – это когда уже больше не верится

в то, что время еще вчера было летом,

когда яблоки падали с измученных веток,

не сожалея об этом,

когда бабушка резала, прижав к себе, хлеб

щедро, крупно, кусками неровными, где-то

в детской комнате еще не остывший пол

заливало последним светом,

а в саду догорали последние мальвы.

Скоро школа, совсем уже скоро

листья станут редеть и пылать,

легковесный их ворох

дворник станет метлою сгребать.

Скоро, скоро наступит дурное похмелье,

будут где-то забытые мною качели

во дворе опустевшем вздыхать.

Кабы знать, что случится потом,

кабы знать.

Тот повесится, эта уедет в Америку

перестанет совсем писать.

Мать проверит перед сном дневник и тетрадь –

завтра в школу, завтра рано вставать

и бежать сквозь еще не остывшее лето,

и последних свидетелей в парке встречать,

не забывших, какими мы были счастливыми. Мать

из окна мне помашет. И если бы знать,

что, вернувшись, я снова застану все это –

и качели, и лето, и бабушку, и пустую тетрадь,

где еще не исписаны криво пустые, в линейку, страницы,

где не нужно стремиться, доказывать, лгать,

говорить не о том, не за тех воевать,

гнать, вертеться, держать и без смысла спрягать

все, что было напрасным. Лишь август опять

в опустевшей квартире меня будет ждать

с молчаливо распахнутым в осень окном

странным днем, в который вернусь я узнать

то, что лето оставило нам с сентябрем.