РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВЗвательный падеж
Ксения Чикунова
16-03-2026 : ред. Сергей Круглов
ЛОМАЯ ПАНЦИРЬ ДО КОСТИ
I. Каркас
город натягивает на себя
тяжёлый кирпичный каркас —
дым, стекло, усталость.
всё, что держит людей
на безопасном расстоянии.
он вращает фигуры
в своём бесконечном круге,
и мгла
ползёт за каждым —
тень, которую никто не выбирал.
я тоже ношу этот кокон:
пальто, кашемировый шарф,
деловой, сухой ответ.
в кармане — пачка мятных леденцов,
прячу внутри хрупкую правду,
которой здесь
больше нет места.
но иней на стёклах
рисует мои черты,
напоминая:
броня — это только тень.
под грубой коркой бетона
мы всё ещё ждём
своего пробуждения.
II. Трещина
дома
ты медленно ломаешь свою оболочку.
распутываешь пальцами
тугой рабочий узел —
коса рассыпается по плечам,
освобождая мысли
от пыльного течения будней.
окно поддаётся
с коротким, колючим скрипом.
сад врывается внутрь,
разрушая строй.
он пахнет разгорячённой сиренью,
предлагая тебе
наконец-то снять маску.
здесь старая чешуя трещит.
под ней проступает живое —
трава сквозь весенний лёд.
в этом зелёном кольце
время течёт иначе.
оно возвращает тебя
к самому первому метру.
III. Свеча
мой старый друг,
в твоей груди —
запертый кованый ларец.
там, на дне,
сквозь толщу прожитых лет,
горит свеча,
не боясь ни теней, ни холода.
ты прячешь душу
за плотным, тяжёлым пиджаком.
но когда ты молчишь
и просто садишься рядом —
мир перестаёт казаться
пустой рыболовной сетью.
ты ловко вплетаешь
свои золотые нити
в отрывок моей жизни.
пожалуйста, просто будь.
останься за моей спиной.
IV. Наследство
красный свитер с высоким горлом.
бабушка купила его маме,
когда той было пять —
первый щит,
связанный из колючей, жёсткой шерсти.
они держались за руки,
пытаясь согреться в мире,
который всегда был холоднее, чем кажется.
прошло двадцать пять лет.
теперь уже мой сын
натягивает этот футляр на себя.
шерсть впивается в кожу,
оставляя красные следы на шее —
так память напоминает
о своём присутствии.
мы чистим апельсин
теперь вдвоём.
резкий, кислотный запах цедры
смешивается с запахом старого шкафа.
это не нежность.
это передача эстафеты:
как носить на себе чужое тепло,
когда своё
ещё не успело вырасти.
V. Скала
мой дед носил
тяжёлую костяную кору —
из старых обид,
морщин
и седой щетины.
он шёл сквозь года,
как упрямые, грубые пальцы,
не зная жалости
и компромиссов.
он казался скалой,
об которую бьются волны.
но если коснуться его —
почувствуешь холод
под сухим, безжизненным слоем.
скрывалась твёрдая корка —
застывал иней,
узор, прозрачнее простого стекла.
это была его кожа,
которая в детстве знала тепло солнца.
он прятал нежность
за скрипом сапог
и дымом сигарет,
чтобы никто не увидел,
как выхода — не найти.
я трогаю старый свитер,
он уже как кольчуга.
я чувствую его грубую фактуру.
за каждым заслоном —
тихая пропасть,
в которой так много
любви
и немоты.
VI. Дорога на Север
двое суток в железном коробе на колёсах,
который стонет на поворотах,
как старая скрипка.
здесь время заварить крепкий чай
в гранёные стаканы с фирменным подстаканником,
бесконечные разговоры с теми,
кого ты забудешь завтра.
окно — это тоже заслон,
но сквозь него проступает иней,
рисуя на стекле маршруты,
которых на карте нет.
ты спишь, укрывшись тяжёлым одеялом,
и чувствуешь, как засыпает город,
оставшийся где-то за спиной.
деревья за окном не строят укрытий —
они и есть защита.
в этом поезде ты наконец-то
снимаешь первый слой.
не шубу,
а привычку
быть постоянно начеку.
впереди — только лёд.
VII. Териберка: край земли
здесь берег завален
гладкими валунами —
большими и серыми,
как яйцо дракона.
море катало и затачивало их
в течение долгих лет,
пока их скорлупа не стала камнем.
ты окажешься там,
где суша рвётся вниз,
где пена бьёт
в высокие, злые обрывы.
соль на губах —
это главная победа,
стирающая город
и каждый его фальшивый звук.
на самом берегу —
пустые качели.
их цепи ржавчина
прогрызла до самого основания.
но ты летишь над серой массой воли,
пока душа твоя
окончательно не очнётся.
внизу гниют
разбитые в щепки суда,
похожие на рёбра
огромных китов.
и кажется, что ты стоишь
здесь — сейчас и впредь,
на китовой спине,
посреди застывшей вечности.
VIII. Анатомия льда
здесь понимаешь:
лёд — это тоже панцирь.
ледяная кольчуга
покрывает океан,
выставляя в небо
сосулек — кривые стебли,
пронзая насквозь
и ветер, и затуманенный маяк.
лёд кажется мёртвым,
тяжёлым и слишком грубым.
но если присмотреться
к его холодным губам —
увидишь в трещинах
отблеск былой черты.
а иней —
это тонкая, нежная кожа.
она боится пламени
и случайного слова.
это изнанка льда,
его хрупкая, живая основа.
мы все взрослеем,
обрастая своей чешуёй.
кажемся миру
монолитом, застывшим во времени.
но ломая панцирь —
упираешься в белую кость,
в самую суть,
в колючую, честную правду.
а под ней —
немеет и просит огласки
самая тонкая кожа.
белый,
колючий
и злой…
на морозе иней
может ранить —
а может…
растаять.
дальше — тишина.
и в этой тишине:
холод
либо вгрызается под кожу,
тихо…
медленно…
меняя твою плоть,
либо остаётся снаружи —
чужим, тяжёлым,
как камень в ладони.
и тогда
его тяжесть
ломает всё,
что не успело
окрепнуть…
до основания.
b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h