RSS / ВСЕ

|  Фестиваль "Поэзия со знаком плюс"
|  Новый автор - Елена Зейферт
|  Новый автор - Евгений Матвеев
|  Новый автор - Андрей Дмитриев
|  Новый автор - Михаил Бордуновский
|  Новый автор - Юлия Горбунова
|  Новый автор - Кира Пешкова
|  Новый автор - Егор Давыдов
|  Новый автор - Саша Круглов
|  Новый автор - Сергей Мельников
СООБЩЕСТВО ПОЛУТОНА
СПИСОК АВТОРОВ

Сергей Круглов

ДЕНЬ ФИЛОНОВА

17-03-2019





                                              

 НЕ УЗНАТЬ


Ночь напролет
Что-то писал, строчку на строчку низал,
Себя не помня;
Устало откинулся – и вдруг
В зеркало  на себя гляжу,
Как Цветаева из Елабуги: чужой,
Мертвый!

Нет, брошу-ка стихи,
Встану да помолюсь:
Да воскреснет Бог,
Да воскреснет и человек,
Да придет в себя, станет
Сам на себя похож!

               30.09.2005 , под  утро



НА СМЕРТЬ ПАПЫ  ИОАННА ПАВЛА  II


Пусть  сожгут меня с мокрой  соломой,
И вдова пусть заплачет навзрыд.
Рим,  вдова моя, пенная Рома!
Я не избран, а ты знаменит.


Днесь ромеям отдать предстоит
Город, гордый до дрожи, до грома.
В нимбах света, летая над домом,
Я увижу, как город горит,
      
Как Вульгата хохляцкою мовой ,
На два «г» придыхая, шипит,
Смрадом веет от взмахов рипид,
Как пустеют соборы.  И хрома
Голубого когорта пылит.


ГОД  1996

 «Все двери
настежь будут вам всегда. Но не
грустно эдак мне быть нищу;
я войду в одне. Вы – в тыщу.»

   И. Бродский, «Послание к стихам»


Как я дерзил тебе в своей Сибири!
«Иосифу Прекрасному» - как только
Я начинал писать, чернила в ручке
Кончались. Нескончаемый сюжет:
Египет, братья,  год неурожайный.


Яко по суху пешешествовав, Иосиф,
Ты перешел через себя земного
Невлажными стопами, и, быть может,
Во тьме увидел свет нерастворимый:
Тебе навстречу шли.
Тебя приветил,
Сновидца вещего  и царедворца речи,
Тот, Кто в нас речь посеял и взрастил.

Все, что мы создали – все обретаем снова!
(Прости мой тон: все, что есть свет и праздник,
На воляпюке менторски звучит).

Из тысячи дверей есть тысяча дорог,
И человек, Иосиф, так велик,
Что  всеми тысячью идет одновременно.

Я в это  верю. Ты же – знаешь точно:
В тот год, когда ты умер, я крестился.

                           



* * *

                                         Игорю В.

Опереточное зло по-своему брутально:
Выход ярок, голос поставлен,
Берет лихо заломлен,
Философский камень – 
Чернокнижный презент за неспокой
Вечной души, предлагаемый ненавязчиво –
Драгоценен и  сияет
Всей прелестью грубой поделки из плексигласа.


Не скоро в гримированных
Чертах лица Мефистофеля
Узнаешь гнилые зубы,
Хронический  педикулез будней
И морщинистые манеры травести.


Но, когда спектакль окончен
И ты сидишь в его гримерной,
Будь скуп на реплики, не пей больше двух рюмок,
Поглядывай на часы, но не слишком явно,
И, трогая его бутафорский кинжал, памятуй,
Что и крашеный картон отворяет вены
 (Хотя потеря трехсот граммов крови неопасна
Для долгой жизни).

                                

МИХАИЛУ ГАСПАРОВУ

1

Желтый, книжный, облетает –
Пястью лет – с осины лист.
В ветре свиста не хватает:
Умер честный атеист.


Внепартиен, необузен,
Густоперчен, как центон,
Тих, классичен, русск, внеруссен,
По-еврейски умер он.


И воскрес, весьма встревожен:
Там, средь света и весны,
Вдруг узнал, что в Царстве Божьем
Переводы не нужны;


Что единым, птичье-смычным,
Светозарным языком
Хоры ангелов синичьи
Распевают там о Том,
  

Кто – не То, а Тот, Который
Есть Искомый, Вся Всего,
Переводами из Фора
И латынью пел Кого;


И воспрял к сраженью снова
(С Милым – рай и в неглиже!)
Фехтовальщик Бога-Слова:
Запись, выписка, туше.

  2


У кого это (спросите – найдете):
Слово стало не текстом, но плотью
(Прочитано в плотном тексте) – пальцем в небо!
Текст и есть плоть (хлеба);
Вот во плоти вероятностная тема:
Внутри текста мы – энтимема:
Раз в слезах, как в лучах, утром мое лицо,
И в руке подрагивает копьецо,
В восковой бочок просфоры наставленное  упруго -
Значит, вечной будет весна старшего, светлог друга!
Логика вероятного, лошадка конника
Аристотеля, скрытого платоника,
Риторика вечности сей,
Которую вам уж давно проиллюстрировал  Алексей, -
Беседуя по солнечным гравиям райского сада,
Куда и мне бы, неучу, надо, -
Полюбоваться на вас, подслушать издалека
(При служении Ангелов) – а пока
Слезы, читают часы, частицы и вечная память,
Чаша лучится гравированными боками,
Хлеб и вино как животворящий Текст
(Чтущий да ест!),
Имя ваше, на белом камне, вплетено в акростих,
И свет танцует, обнимает пылинки, не впитывая их.







НА ПОЛЯХ ЗАМЕТОК В.В. БИБИХИНА ОБ А.Ф. ЛОСЕВЕ, ИЗД. 2004 Г.


1

                               «Между прочим, у Гомера есть девять  пониманий смерти» - и ниже, до конца с.199
                                                               
                                                            

Казачья кровь, в кристальный
Геттингенский сосуд влита!
Эак на Радаманта кивает,
Миносу и тому не разобраться.
Такие идей сонмы!
(Скандал в темном  семействе:
Что обретают тени,
Вкушая жертвенную идею? –
Память о  глубокогрядущем!)
В аиде – жилищный кризис,
И так и живешь в библиотеке
(Дом, в сиреневое  окрашен,
По сю сторону Ахеронта,
Вывеска: «Свято-Эдемское  подворье»).

                           

2

 «…распоряжался телом так, прямо» -                      
С.296

Так ум душонку в бой ведет,
Влечет на крест, на эшафот
Ослизлой мзглы вопящий клуб,
Анимулу – бичом вперед;
А сердце в мясо поддает
(До фени телу) туп да туп.
Июльский взламывая лед,
Взмывает  символ и цветет!
(Хоть ворон  вечен: «Невер, Марр!» -
Но Прокла кто  переведет?)
На крышку гроба сыпанет
Гудящей глины заступ, груб,
В капусту квасит кости гнет –
Но нус горит, и обожжет
Сошедшихся умастить труп,
И персть удобрит тучный жар.   

      
         

3

«Он перешел в католичество, считая, что
православие  бессильно  и слабо, продалось власти. 
А католичество гордо и грозно, закрепилось 
на всех материках под  единым руководством» - 
с.187 - 188


Вернись, вернись! Оставь свой стройный рай
За восковой спиной.
Запри свой дом, розарий размотай
Трясущейся рукой,


И с Авентина  положи земной поклон
В соломенную даль,
В поля подсолнухов, в копченый мед икон,
В смиренную печаль,

Где копны русая София ворошит
На жнитвах серых лет,
Где в светлой тьме, как в водах, сердце спит,
Где тихий свет,

Где сможешь быть, хотя не сможешь мочь,
Где в глине деревень
Светла твоя Варфоломеевская ночь
И тих Михайлов день. 





«Моя Церковь внутрь ушла» - с.173 
 
                 
Маленький кравчий,
Спросишь: «Откуда
Свобода такая?»

Не тайно ль шептали
Мы аллилуйю
Ночью в подушку,
Под взором хищным
Мойр красноглазых?



Мертвый для мира!
О, тайный постриг
Ножниц, стригущих
Нити судьбы!

ДИТРИХ БОНХЁФФЕР


Между двумя посылами фраз:
Взгляд через окно в сад. Пес
Взмывает за мячом,
Он черен и  грузен, глаза сияют, слюна
Драгоценна, к Господу он глассолает
В экстазе! Прыжок пса на миг
Закрывает солнце – и снова.


Как просто! Я знаю, о чем они говорят -
Пес-креационист, верующий в славу мяча,
И Бог; и язык не помеха.
Язык и не существовал.
Какая неловкость для секулярной теологии,
Какая заминка
В беседе за полуденным чаем!


Хотя – аргумент ли это для вас, Дитрих,
Уж наверное приготовившего для меня
Нечто существенное в этом как бы диспуте, -
Самое важное,- ведь времени
Вряд ли у нас достало: такая весна, конец войны,
Рейх повержен, столько конкретного дела,
И вы так спешили быть гостем сегодня –
Не прошло и двух часов после вашей казни.

ВАН ГОГ


От уха до уха – обычно
Так обозначают улыбку,
Широкую, как непередаваемая
Жажда, как небеса.
Вся история европейской
Культуры, ультрамарин и охра,
Составляет историю
Чувства: от уха
Малха до уха Ван  Гога.
Святой гнев.


Мы веруем, что все стихло,
Что улеглось безумие,
Что ты, наконец, свободен
И ласково понят.
В конце концов, небо
(Ты это доказал) над Эдемом
Не глубже,
Чем над церковью в Овере в июле,
А подсолнухи сияют
В глазах  райских львов.


* * * *
Когда перед смертью
Пикассо прощально
Прохрипел в пустоту: "Модильяни!..."  -
Из райских дождей
Бесшабашное донеслось, звонкое:
"Воистину воскресе!"

Там, в раю,- капли, радуга, и эта
Женщина с лицом виолончели,
Верхом на кучевых кентаврах.


ЯКОПО БЕЛЛИНИ  "СОШЕСТВИЕ ВО АД"



Готические фигуры да Фабриано,
Расставленные в  новизне перспектив Мантеньи и Учелло
Сыном лудильщика из Венеции, отцом династии рукомесла
Сладостного нового стиля,
Являют нам  Спасителя в красных одеждах
(Хотя – ежели воскрес, то  покровы,
Вряд ли красные – верно же, Иосиф? -
Если и  сохранились,  
Мерно сдуваясь, недолго храня формы,
Имитируя жизнь,
То в  гробнице?..) и с непременным майским шестом в шуйце
(И лишь общая измученность фигуры
Покрывает всё, воистину православна),
Подошедшего к пещере ада
(Великолепное лазурное небо вдали, ты ли не надежда!..) – к костному  пролому
В черепе праотца Адама.
 
Благообразные спасённые целуют прободенные Руки.  Некто,
Уветлив,  держит покамест крест – его размеры
Явно позволяют  трактовать сие сооруженье
Не умещающимся в данный конкретный ад.
(Да ведь и – в самом деле).
 
Чорные бесы визжат, грегочут,
Разбегаются в разные стороны ( по одному мненью,
Они только лишь стерегли снаружи,
По другому – были внутри, и отныне
Вся сия даёт богоборцам право
Обвинять Христа:  де мол что ж Ты, Спасе!
Зачем, изгнав бесов из ада,
Понапустил их в нашу земную жизнь!..)
 
Через пару минут после сюжета
Мы видим ад опустевшим.
Однако вскоре –
Через двадцать, двести ли лет, две тысячи  -
Фигня вопрос, так скажем, с вечностью во сравненьи!... – пещера
Стала вновь интенсивно наполняться. И неужели
Ему
Снова и снова – подставлять под ржавые кованые гвозди
Едва зажившие ладони,
Снова и снова
Слышать в лицо вопль добродетельного человечества:
«Распни, распни Его! Не имамы
Иного царя, кроме кесаря!»  -
Разве сходить в этот ад снова?
 
(На этот вопрос мог бы, наверное, ответить, но не отвечает
Иуда – его присутствие
Зримо ощущается в правом нижнем каменном  углу картины,
Соскобленном и переписанном мастером : Иуда,
Первым, первее Христа, оказавшийся у врат ада
И пережидающий, пока освободится место).
 
«РОЖЕНИЦА С ПРЕДСТОЯЩИМИ»
(Неизвестный автор. Италия, раннее Возрождение)

Служанка с тазом, несколько мальчишек,
врач, повитуха:  умбристая чаща
человеческих деревьев
ведет изломами ветвей сезонную беседу –
за мартом сразу следует ноябрь -
ни о чём,
сливаясь с задником.

Младенец, разверзая ложесна,
кричит.
Он спорит с Ангелом о жизни,
об однозначности её и плоской синеве,
на заднем фоне кракелюрами пошедшей, -
Ангел
чуть улыбается, внимая терпеливо:
как сморщен он, как спорит отреченно,
как яростен в багровой правоте,
ещё и жизни не познавший, только смерть.


Симметрия  окончившейся схватки
лежащей роженицы туловище делит
надвое:
лоб выпуклый, в поту, под ним – два шара
глаз, 
обтянутых синюшной кожей век,
глядятся истомленно долу,
как в зеркало, в две груди и живот,
ещё округлый, но уже пустой.

И – отсвет злата: се, пред новым веком
светло, печально Некто отступает 
в смирение линейной перспективы.





БРОНЗИНО,  ПОРТРЕТ БИА МЕДИЧИ


Ты, неуспех весны!  Великолепье
Несовершенства, чудо ранней смерти!
В тебе – движенье.


Кто равнодушен  к этой красоте,
И чье не дрогнет сердце,
Когда у ног ягненка ляжет смирно
Левиафан, или когда слепая
Девушка поет.

ФРИДА

В раскрашенных люминисцентьях эреба
Кроту – от гнилушки светло.
О скольких из нас увела ты от неба,
Усатая Фрида Калло.

- Я Кало, я Кало, всегда была Кало! –
Тропический зелен язык,
Черна эта кость, вен течение ало,
И жолт макадамский парик.

И тот,  с револьвером и в шляпе сомбреро,
Имел тебя в классовой потной  борьбе,
Тебе обещая полмира,
Оранжевый шарик волшебный   –  себе.

БРЕЙГЕЛЬ

В стране Гадаринской – зима, сребристый сезон заготовок.
Коптильни разверсты, как лона.
Жертвенный розовый в небо восходит хорал:
Время закланья свиней.
Неподвижный,
Ветер палёной щетины дымы вертикально воздвиг.
Алые кольца колбас нанизала кухарка на выю,
Сала под мышкой провис; собачонка
Вьётся несытым ужом под ногой на пути в кладовую;
Снег визжит под опорками. В жёлтых окошках
Жирное светит косо,  пятна ложатся во двор.
Сумерки всходят.
Тайно постящийся отрок на лыжах уходит в леса,
Кристаллами мёрзлыми -  слёзы прощанья навеки.


От околиц к домам
Сизые тени стянулись: чают поры розговин. Командир легиона
Вздел пятерню, выжидает, медлит отдать
Молчаливый приказ.

Витраж в манере Иеронима Босха

кровь мучеников внутрь земли всходит  исходя
мукой молчанья

двуснастные свиньи
жвала набивают бисером канонов

чёрные враны как угли
шипя раки преподобных обсели

процессии   тронов
безглазым  гранитным мухам подобны
из-за чернильнозелёного горизонта 
тяжко  выступают в кольцах кишок по колено
в слизи в хрусте трут лапы о лапы
трещат ребра толп   под пятою 
медью воют литавры
щетинами кабаньими стяги хоругви
цепляют полосуют низкое маслянистое охристое  небо

кони педальные у волков тряпичных
вырывают урча клочья 
изодранной багряницы
слюна гнилых клыков клац

Но ничто не повторяется дважды ! и се
Христе ныне
Ты им не дался! голым
сбросив ветхие одежды
в бурую кишень макабрических
митрофорных хоботычей  жраб  василисков 
- ять  жмать кромсать  драться – 
в какой Мать родила славе Духа
взошел к Отцу! запечатлен   вознесенным

и мы
утлые заплаканные израненные перекошенные – за Тобою
культями цепляемся зажмуриваемся 
толпимся балансируя медленно поддерживаем друг друга
продвигаемся сквозь багровое наглухо
вверх
по головокружительному лучу

не то чтобы луч золотой или белоснежный 
- в толще  витража он никакой свинцовому миру 
он прозрачен 
просто он есть  разлом раскол
трещина в жирном плоском толстом одномерном 
сопротивление воздуха стеклу


мы уходим скрываемся в заоконной выси
а через трещину победительно вступает
судная весна в запустение храма


***

антихрист вошел в обезлюдевший город
- где все?! - завопиял он к небу
небо ответило: - а ты что, не заметил? все 
в очереди на кранахов
антихрист обиделся
плюнул и повернул обратно
вот так 
старые добрые мастера
не мудрствуя лукаво
спасают цивилизацию
если  помните именно так и было
в последние три тысячи сто сорок два раза


ХУЛИО КОРТАСАР, "ИГРА В КЛАССИКИ"


Маленький Рокамадур
теперь в Царстве у Христа.
Париж, Буэнос-Айрес,
цветущие луга, пляжи,
каштановые бульвары -
всё сияет и плавает перед ним
молочными, голубыми сгустками,
не как возможность даже, но как данность радости,
и выбор не принужден, и ничто уже
не зачерствеет.

Мага, Оливейра и все остальные -
пока еще мертвы.
Но ребенок дождется.




ИЗ ЖИТИЯ ЛИТЕРАТУРНЫХ НОВОМУЧЕНИКОВ РОССИЙСКИХ


                                   Некоторым создателям православных школьных хрестоматий
                                                          

«Эй, там! Спирту мне!
Да погромче катавасию включите!»

Левый и правый споро сошлись, грянули. Под  гром
Бездна, клубясь софринским  сизым ладаном, отверзлась,
Взошел, крестяся раз за разом, истово вжимая
Стальное троеперстие в лоб-живот-плечи,
Литературовед в штатском:
Черная рубаха под горло,
Серый пиджак, хромовые сапоги смазные,
Борода сапёрной лопаткой.

Русская словесность вгляделась
В бледносоевое постное лицо
И, охнув, в обморок осела было:
Эти глаза без зрачков!.. – но куда там:
Двумя, темя профессиональными движеньями
Быстро привёл в чувство, начал
Строгать железами, применять и иные подходы.
Хлынула кровь-рябина.
Пушкина,  конька-горбунка пристегнув ему наручниками за ногу,
Намертво к копчёной доске гвоздями прибил за нимб  латунный,
Блока пустил на карачках ползти, подрезав
Ахиллесовы сухожилья, в уши воткнув
Свечечки да вербочки,
Есенину отпилил инонию по локоть,
Набокова с Кузминым
Вспорол, выпотрошил, валетом
Уложив, сшил по живому бычьей жилой,
Мандельштаму и Пастернаку крайнюю плоть
Тщательно наварил газоэлектросваркой,
Подвёл провода, пустил ток, заставил
Чехова, радостно смеясь, петь акафист.
Сколько, сколько работы!..

Лучше прочих Цветаева держалась:
Сопротивлялась сколько могла, даже
Ухитрилась лягнуть ката ногою в пах (правда,
Тот не почуял: не было
Там у него чему уязвиться).

Так всякий был им заботливо испытан
И изувечен; трудился долго,
Вёл счёт отрезанным крыльям,  языкам, пальцам.
Под утро,
Так и не дождавшись истицания из ран млека вместо крови,
Всем им раздал  по девять
Граммов свинцовой правды,
Послушникам воскресной школы замывать,
Грузить  трупы в грузовик оставил.

Спасенье, приговаривал, для всех и даром,
И пусть никто не уйдёт нереабилитированным!

Только схваченной во время облавы до кучи
Джоан Роулинг одной относительно повезло
Не родиться ни в России, ни с душой, ни с талантом:
Православный нож, скрипя, тупяся,
Гнулся, не брал
Белое холёное английское горло.



МИНУСИНСКИЕ ХУДОЖНИКИ



Хмурое утро. Начисто спирт,как вытерт, выпит.
Остался покрас как голое естество,
Эмиграция – землянки, Тепсей, Египет.
Но из Египта Бог воззвал Сына Своего.


Похмельные, строятся в клин, взмывают в дорогу,
Макают в небо кисти корней,
Отдают за мазок душу, возвращают впятеро Богу
Глаза этих сосен, волосы этих степей.


Вот так юноша-дембель, пьяной кипящей весною,
От матери на дорогу домой перевод получил
И на все деньги, с детсткостью удалою,
Павловский  платок ей в подарок купил.


Деньги материны скорбью какой, трудом
Заработаны – вовек не узнать юнцу;
Но как бы то ни было – поезд мчит! И главное – сыночка дома,
Да и платок так идёт к седеющему лицу.


                                      КАРЛ БАРТ



Когда лилипут тянется,
Чтобы достать с полки гигантскую
Книгу великого пенсионера
(Седина, очки, разящая мысль),
Он чувствует, как позвоночный столб
Трещит ввысь, к Богу.


Может быть,
Там, у границ Царства,
Бог покажет их лилипуту издалека,
Богословов, играющих в славе
(Милосердно, чтобы  малыш не ослеп,
Прикрыв ему ладонью слезящиеся
Мизерные  глаза).


                              

ПЕРВЫЙ  СНЕГ


В тот самый краткий момент ночи,
Когда вся моя погибель повытекла, выдавлена,
Когда покаяние до времени обессловесло
И тиха заплаканная совесть –
Вот тогда он и падает.
Первый снег: покрытие срама, 
Уравновешиванье амартии, милость.

Я отложил том в глянцевых
Синих обложках –
Карл Барт, «Дер Ремербриф» неистовый –
И вышел под снег.
Глухой, мягкий хруст укутывает
Умершего в плаче – саван пушист,
Подвязан по-иудейски:
Щиколотки, колени, под горло –
Поспи, отдохни, совесть моя бедная 
 (Утром услышишь : «Лазарь, гряди  вон»)! -
Поспи в снегу. Мягкость и чистота. 


На белом, свежем в ночи нет еще следов
Неистового, невозможного
Лютеранского бога  (не менее
Невозможного, чем велика, скажем, та же
Артемида эфесская) ! и камень
Преткновения, из нутра вывороченный
На лыжни мира
Яростным, бритым пастором из  Саффенвиля,
Глубоко снегом укрыт:  ступай, не бойся.
     
Первый снег! подарок –
Только повод для благодарности: рука.
И – Лицо над рукою. 


Отведя пушистые ветви, через стекло
Я заглянул
В оставленную мною комнату:  том Барта
Однозначно, тревожно синь
В желтом круге костяной лампы.
«Ремербриф»: «бриф» - долгий скрежет бритвы  -
brrrrrrrief –разрез разверзший
Между Тобой и мною! На  раскрытой странице
Черным вырезано: «Только Бог, Он Сам:
Тот, кто способен радоваться первому снегу  -
Не христианин. И если
Человеческое – то не Божье!»      

Но Ты разжал десницу  и освободил
Падение снега, и не ведает Твоя шуйца,
Что снег не умеет читать 
Книг по богословию, но над черной пропастью
Тихо падает – обозначая уступы,
Высветляя тьму.

* * *


Война! Ты – мистерия
С горькими губами Тракля,
С огненным сердцем Пеги.



* * *


Аллегория – пожилая дама,
Изношенная плоть ее пигментна, пахнет
Сорокадневной мочой и распадом,
Старушечий рот не удерживает пищи.
Внуки о ней забыли: у внуков –
Содержательная жизнь.


Механический санитар-самописец
Фиксирует на бумажной ленте
Ритмы ее снов, неотличимых от яви:
Сны, порядковыми номерами,
Текут, впадают
В залив Паркинсона.
Поутру ленты сжигают
В металлических ящиках, на задах морга;
И – снова.


Все письма былых ее кавалеров
(Полвека назад умер последний)
Подшиты к истории ее болезни.


Подойди, мальчик,
Постой для приличия  (можешь
Особо не напрягаться: она уже  никого не узнает).
Букет пристрой вот сюда;  что там
В пакете? Яблоко? Не надо, можешь
Съесть сам.
И ты, сопляк, надеялся,
Что сравнивая собаку, например, с луною,
Луну – с сердцем,
Выглядишь как поэт?


Но и еще: ты думал
(Самонадеянный!),
Что, не отведав
Кислоспертого, пьянящего молока
Из губчатых, вислых, поросших редкой щетиной,
Сосцов бабки-Аллегории,
Сможешь о поэзии хотя бы помыслить?


НА ШЕСТОЕ ИЮНЯ

1

В кипренском фраке кто, в тропининском халате,
Кто в заячьем тулупчике босом –
Стоим, позируя, сошедшиеся кстати,
Мы в три ряда на снимке нецветном.

Кто трачен жизнию, кто подбоченясь франтом,
Чей фас – как ночи донная вода;
С Россией кто, с душою иль с талантом
(Но вместе всё – почти что никогда!..)

И все мы – как причастники у Чаши,
Как тати против трибунала своего,
А там, за объективом – солнце наше,
И щуримся мы, глядя на него.


                               2

До него не было ни стихов, ни речи.
Забавно и горько,
Когда и после него их не будет.

Осень времен нас застает в дороге.
Остановка в Болдине. Дальше – некуда, милый:
Мир в холере. Карантин посторонних небес.
И ты остаешься гостить бессрочно.
Дом без хозяина пуст. С утра мглисто.
Слуги разбрелись по кислым дорогам,
И некому подать кофе без кофеина.
Ни бриться нечем, ни вспороть вены –
Осенью все острое ржавеет.
Сядь у окна, перетасуй карты,
Клади пасьянс то так, то этак – и все выпадает
Пушкин, никто другой. И не диво:
Пушкина в этой колоде четыре масти.
Не развести ли засохших чернил, да за сказки?
Но Болдина твоих текстов
Никто, увы, никогда не узнает,
Разве что два, три раза
В гробу повернется
Костяная русская муза.
Счастливица муза! Ей довелось умереть первой.
Когда к тебе сюда доберется
Холера века, то последнее, что ты увидишь,
Будет все тот же
Пасьянсный Пушкин, сорочье низкое небо
И бесконечный до немилосердия конец света.
Как хочется домой, друг мой нежный,
Друг далекий, перистый мой   облак!
Мы, конечно, знали об осени – но неужели,
Неужели наше лето было так уж длинно?

                                           

3

В корявом камаринском, в драйве, в забое,
Порфиру и перлы вкопытила в грязь;
Бесстыдство сравняв со святой простотою,
Безбожного спирта в умат упилась.

Пьяна, непотребна, лежит и бормочет,
У века, у мира – в позоре, в говне,
А Хам, ее срам обнажая, хохочет,
И кухонный нож у него в пятерне.

Безродный, беспамятный дух глуповатый
Насытился кровью, и воет во тьму,
И в бездну агукает пастью щербатой,
И бездна, урча, отвечает ему.

На блюде в крови – лебединые руки,
Душа, гениталии, пол-головы…
Вы, русской поэзии блудные внуки!
Такой глуповатости чаяли вы?

И где вам укрыться, когда под кадавром
Земля возмущенная треснет – и вот
Исчезнут и книги, и гранты, и лавры,
И грозные свитки Судья разовьет?

Где взять осужденным последнее слово,
Коль первое не захотели сберечь?
Прости их, воскресни, не будь к ним сурова,
Убитая грешница, русская речь!

                                         
ЭЗРА ПАУНД

                   О.Константину Кравцову


Карлики
Смотрят на великанов свысока:
Укоротись на треть –
И мы, так и быть,
Поговорим на равных! На треть – то есть хотя бы 
Без ног, лучше – без головы.

(Новый Египет, продажа:
Профессора политологии, стимфалийские вылупыши
Тотальной охлократии,  бессильно
Грызут пяту нового Иосифа,
Прах попирающего в марше, в марше!
Бей, барабан).

Бил ли ты, барабан в руках палача,
Кто помнит,
Весь бесконечный ряд дней, жал
Язвящего, лишающего головы
Солнца? Мерно
Укоротись, великан,
Всохни в кубатуру клети!

Поэт! Человек,
Которому единственному удалось,
Подъявши меч, не сойти с креста.

ТОВАРИЩУ ПАУНДУ


грудой дел, суматохой явлений
амбарная книга - листь-листь
 я и "Кантос" - одни во вселенной,
и стальная клетка вздернута ввысь.

так высоко, что дно лишь вижу я,
медленно вращающееся, скрипя,
но знаю - там оно, живое ,  имажее,
мной чтимое - паче самого себя:


товарищ поэт! речь моя сумбурна,
прошу, примите ее как есть!
(о клетки дно постукивают котурны,-
эхх! звездной  морзе мне не прочесть)

товарищ Паунд! клянусь, раз в триста
не растиражирую вопрос-дебил:
"поэт ли в вас победил фашиста,
фашист ли в вас поэта убил?"

спрошу о главном,  не о келейном
(вы висите, я постою):
о том, как увиделось  циклическое – линейным
посмертному поэту в рабочем строю.

о том, как с такенной высоты выглядит 
ржой    империй фольга-листопад,
и в какие ведёт невероятные   Сирмии 
сквозь прах эпох  раз начавшаяся  тропа.

еще: товарищ Паунд! товарища Бродского
прошу, простите!  он обижен сам:
рвался к вам сердцем, рвался плотски -
а  вся эта венеция не  пустила к вам.

вся эта венеция - ледоходом тает,
  европейская дробнеет,  тонет  шуга:
прыгнуть - никак, нога не станет
на прыжок длиннее чем в два шага.

потому что  «человек» -  имя нынешнего века.
о чем ни спеть и куда ни пойду -
сквозь небо проклюнулись плечи человека,
а ногами он глубоко в говнище-аду.

повзрослел человек, из колыбели выполз,
Бога-отца перерос и землю-мать,
и очкует, что он теперь – пред Узурою   витязь,
и что ему теперь за Кристалл отвечать.

птицам – свобода лететь иль в стёкла биться им:
снова наг, как в эдемовы времена,
и нечем прикрыть ему срам – ни традицией,
ни крышею Небес , ни пелёнками сна,

ни верхней одежды, ни срачицы-рубахи,
и – Голос мне (а  ногами-то я в говне):
«что, сынку, ждешь?  помогут тебе твои ляхи?
сам помоги всем, через них -  и Мне».

товарищ Паунд! я вам докладываю
не по службе,  а по душе :
райская работа  свободы -  адова,
но !... впрочем,  вы   не слушаете уже.

товарищ Паунд!...звездный онтос
згой  першит, но кашляю сквозь дым:
товарищ Паунд, закончите «Кантос»!
в смысле – воскресните.  
и поговорим.

БЕРНАНОС. ВОЕННЫЕ ДНЕВНИКИ

Сколько лет тому его запечатали в гетто
Для честных обывателей. 
Переполнено гетто. Но и в мире
Не стало просторней.

Гаремом войны  ныне
Правят евнухи, искуснейшие кураторы
Игрищ поятий.
Красным этим объевшись, красным,
Дети-быки
Породили, откожилившись, сдохнув, бычьеголовых
Внуков кишащих
С членистоногими  сокращающимися телами,
С слепыми вазелиновыми очами,
С сердцами слизней, с зубами,
Сросшимися в костяную иглу.

Мир без крови; апофеоз и перепроизводство
Кровососущих.

Но, к счастью,
Неполна картина кишащего этого секса
Без наблюдателя! У глазка – место честно и пусто.
Обличающее присутствие пустоты здесь,
Между инвалидными костылями
В полуцентре третьего мира
Под иссохшим манговым деревом
В прокажённом патио,
На сорокаградусном солнце
Глобального января.

ВОЗНЕСЕНИЕ ТРАКЛЯ

скриплые бухлые черные рамы века
расшатай  раздери
полосы насохших бинтов бритвой
замазку вырежи
впусти ветер

брусиловский прорыв ветра
великоросское  опьянённое ура на реке Золотая Липа
взметнуло пух тополиных пьяных
стихотворений  
в сарае Гродека
укрылись остатки
ты спасал и спасал без передышки девяносто
израненных ветром тополей

сестра! никто
не молится за поэтов-самоубийц
ни большая берта ни пушка авроры
перекликающиеся в духовной ночи
голосами  масс
- поэты-самоубийцы
сами молятся за всех 

иди за мной, Маргарета!
окно отворено
мы примем лекарство мы перевяжем раны друг другу
мы отдохнем
в полной света ароматов мяты и валерианы
старинной нашей аптеке «У белого ангела»
на небесном Божьем склоне
горы Капуцинов



ЛЕНИН  ЖИВ

            Посвящается тексту, когда-то написанному
            Юлией Скородумовой


Анфилада мест ада
Бесконечна:
Ад огня,
Ад червя,
Ад мраза и льда,
Ад публичности,
Ад невыразимости,
Ад ложных иллюзий,
Сонмы адов , лента
Адского коридора восьмеркой мёбиусовидно
Замкнута на себя.

Его терзают в каждом. Каждого
В каждом терзает и он.
Осознания  – себя, смысла, прошлого,
Чувствилищ злобы, мести, отчаяния, алчбы –
Ничего такого давно не осталось.
Но сам он странно,
Невероятно остался. Он еще есть.

И только в одном, из ряда бесконечных , аду –
Аду одиночества ,
Случающегося раз в вечность, на Пасху –
Муки ненадолго прекращаются .Это
Он воспринимает как одну
Из наиболее  лютых разновидностей мук. Впрочем,
О том, что это чья-то любовь и милость
Т а к   его мучает, он никогда не думал: думать
Больше нечем. Но в аду одиночества
У него есть свой уголок, куда он заползает
И на закопченной стене видит
Нацарапанную железом картинку:
Там (что это – «т а м»?), где-то не здесь,
Кто-то маленькая, роясь в мамином трюмо,
Находит облупившуюся октябрятскую звездочку,
Разглядывает ее невероятными, нараспашку, глазами,
Шепчет:
«Ой, мама, а кто это?
 Это – Маленький принц? Помнишь,
Ты мне читала!..»

Облечь увиденное во что-то,
Дать имя –
Этого с ним не может случиться: возможность творчества
Обитатели ада утрачивают первой.
Но Ленин жив. И что-то в нем плачет – двумя,
Тремя обугленными слезами. На короткий
Миг Пасхи, не дольше.



Всё то, что успевает выплакать Ленин,
Аккуратно в сткляницу собирает,
Готовит к воскресенью и Свету,
Ангел-лаборант (ад перед ним – в микроскопе,
Мельче любой элементарной частицы,
Но ангел зорок,  и не даст пропасть со стекла аду.
И всякий раз немеет от изумления и радости, видя,
Как почти несуществующий ад кожилится, рвется,
Тужится и  вопит, из себя выпуская
Черные, в сукровице и смраде,
 Огромные, в тысячи раз адских ложесн больше,
Ленинские слёзы).



***


Ольге Кушлиной

(бесплодная смоковница!
Господь подошел,
отверз было уста – проклясть,
но пригляделся внимательней,
промолчал,  улыбнулся,
смущенно откашлялся: «Ну…ладно!»,
пригладил ветви,
прошел мимо)

смоковница
семьдесят третья толковница
простая  траченая  жизнью советская филолог в отставке 
редактирует Ветхий Завет
по заказу из Иерусалима
для российских еврейских школ
скромная задача 
проще проще еще проще 
простого


большими ножницами
отстригает славянизмы
измы
высокаго штиля

(семьдесят два,  – где это
могло быть,  кроме
как в космополисе,  безумной солнечной  Александрии,
где на рынке
встретились и бесконечно базарят
две случайных подруги –
Иудифь и Эвридика, 
у той и у другой в руке -  корзина,
две корзины,
из каждой -  тяжко багрово в густую пыль каплет!

о  ты,
цивилизация мужчин, заказчиков перевода,
вы, Олоферн, Орфей,
за тысячу лет до
рождения Саломии!)


ПАМЯТИ ВИКТОРА КРИВУЛИНА


1.    УСПЕНИЕ

Смысла этой иконы не постичь не смочь:
Мимо не миновать, нажитого  не сберечь.
Даже если Ты, Мать, Своему Сыну – Дочь,
Так о нас грешных какая речь.

Осень  мягко стелет, выслаивает  прелью   дно,
Повивальным скользким аиром, разорви-травой, -
Уцепиться памятью не за что – всё прощено.
Срок закрутит  в рог -  и  вперёд головой.

Как отчаянно, в смертный захлёб, как не дыша, -
О не праведностью, светом горним  горя! -
Как впервые, разлепляет глаза душа
Новорожденной куколкой в руках сентября.



2. ОСЕНЬ НА НАБЕРЕЖНОЙ

так журчит  небесная  сиреневая Нева 
серой земной Неве:

все твои поэты –  счастье 
их горе – ничья беда

их смерть – отрада вдвойне:
на земле без поэта – вольготно как в сентябре
просторнее слезней
легче дышать: вышел дверь не прикрыл беззаконному волю дал
воздуху
в небе с поэтом – теснота не обида песня
радостнее полнее
новое небывалое соло
в миродержащих  капеллах славы

да я понимаю
да я
разве против – не отвечает
земная слеза-Нева

вечереет с залива
зябко
сфинкс вытягивает гранитную кошачью спину
точит когти укладывается в клубок
лукавые изумруды очей его пожилы
полны покоя:
не бойся! никаких больше загадок
только
ласковые колыбельные 
успение напролет

ВИКТОРУ КРИВУЛИНУ И ЕГО КНИГЕ «ОСНОВНЫЕ ЗАПИСИ (УЗОРЫ И КРАСКИ)», ИЗД. «БЕСЕДА», ЛЕНИНГРАД – ПАРИЖ, 1988г.

                                         о, сад одинокий мой, крест

1

Где стол был яств – там сад стоит.

Сядь, отдышись! смотри: живых живее,
Питает корни невских вод аллювий,
И вран, с летейской склянкой в клюве,
Не успевает: самарянка, Фрейя,
С кувшином охтенка спешит.

2

Смоленское кладбище осенью

А мы, вчерашние земли,
Мы – завтрашние неба.
Там новое мы имя получили,
На белом отчеканенное камне,
И имени никто не знает, кроме
Того, кто получает. Разве что –
Опавших листьев прель ты разгреби,
Присядь на корточки, - шепну тебе на ушко.

3

Как в первородной Нарнии, в пределах той земли,
Прозрачнейшей небес, кадильных крыл легчайшей,
Умершие – рожденье обрели.
И воткнутые в почву костыли
Забытые – сиренью там взошли,
Бронзовопенной, тук и мёд точащей.

4

                  собрание каналов и разлук

линий треск осторожный
тихий в сердце до дыр
это волны как кошки
точат стены квартир

точат вечные сфинксы
проводов невода
в этот город антихрист
не войдёт никогда:


не сочлось, разминулось
и на нет изошло
перспективою улиц
царство зверя – число

цифру ставшую словом
миру не устеречь
всходит в Царство Христово
петербургская речь



АЛЕКСАНДР ГОЛЬДШТЕЙН


На развалинах старого храма
Воздвигли новый, – тенденция не нова, но
Иконостас писан
Таким изумрудом, таким павлиньим золотом! поневоле
Подлинны твои слёзы (иконописец
Отбыл срок и отпущен. Здесь
Его уже нет. Вон только
Там, у южных врат,
Валяется ошейник, пара белых
Маховых перьев, пустые
Филактерии. Пальцем не трогай! это
Ныне – уже собственность
Храмового реликвария).
В алтарь нечего и глядеть: между
Стеной и иконостасом
Нет пространства. Там ничего нет.
Приход храма достаточно беспоповен
В своей старообрядности.
Сфотографируй
Иконостас, полароидный монументальный снимок
Спрячь ближе к сердцу
И, тихо притворив двери,
Вон выйди (в притворе храма
Луч, пройдя сквозь стекло, налился багровым).

МАРИАННА ГЕЙДЕ

Московская школа прозы.
Серебристый, как чешуя, век.
Такая плотность письма.
Что в слово "кузмин" не вставишь "ь".
Так презирают детство пятнадцатилетние.
Гендерно, простецки говоря, непрезентативен. Не о чем.
Да и ладно бы – не о чем! не о Ком:
Рядоположен.
О как легко, вскричал дон Гуан, пожатье каменной
Твоей десницы! жду
К ужину, гейде! на ужин – рыба.



КОНЕЦ СЕАНСА

Последняя гримаса цивилизации,
Которую мы увидим на чёрно-белом экране –
Безобразная нежная извиняющаяся улыбка
Бориса Карлоффа.

Титров не будет: вырвутся на волю
Трясущиеся косые серые  кресты, треугольники,
Цифры в агонизирующем порядке,
Обрывы, размывы,
Корпускулы поплыва плавкой плёнки, -
Чувствуешь печево? попкорну подобны,
Трещат, набухают жаром,
Раскрываются, лопаясь горелой  розой, 
Навстречу, вот,   приближающемуся
Судимые наши нутра!

И в спёртый нуар кинозала
Яростный, пожирающий, перерождающий
Врывается цвет.

Без паники, зрители сумерек!
Вперёд, к выходу! (контролёр
Обещал нам, что спасёмся, но как бы из огня,
Если сумеем сохранить среди пылающих,  рушащихся  портьер, стен
Входные билеты).





ЗАБОЛОЦКИЙ 

Это был святой, которому
Проповедовали птицы.

Скромный, печальный
Советский святой
В душе, как в пальто, застегнутой,
Тёплой,
Непроницаемой для небесного ветра.

Когда она взвивала полы, рвалась
В горнее,
Он успокаивал: тише, тише,
Псиша, псиша!...

Кто, сказано, хочет из вас быть первым –
Будь всем слуга. 
Вот так и он: слуга
Умиранию рощи,
Ливням навзрыд лета,
Старению реки,
Тревогам сирени,
Воробьиным фабричным мечтам  народа.

Потрогал звезды, перебрал  миры – и осторожно
Поставил на место: не время.
Человек-колодец: все звезды внутри.
Чтобы увидеть их в знойный полдень
Двадцатого российского века,
Надо медленно, осторожно
Спуститься поглубже и там
Ждать.  Искусство ожидания.

Его просодия позднего периода
Не вершина – ступенька.
Крашеная, дачная,  нагреты плахи,
Седой одуванчик  щели крыльца  прободал своей сталью,
Трава двора, облако,  тень, котёнок.

 Крепка, широка, не скрипнет.
На такую не страшно
Стать  босыми пробитыми ступнями
У двери, и стучаться.


ДЕНЬ СЕМЬИ

Сегодня в стране – День Семьи.
На поляне – оркестр, воздушные шары,
Два вертолета трудятся, волокут
Над головами гуляющих
Огромный транспарант: «Слава семье!»,
Пивные ларьки утопают по пояс  в ромашковом море.

Знак экскурсовода – оркестр смолк,
Зашкалил, завыл  микрофон.
Населенье страны –
Все полторы тысячи человек -
Сгрудилось у решётки вольера.

«Мы рады приветствовать вас, дорогие друзья,
На ставшем традиционным
Ежегодном Дне Семьи!»

Толпятся, смотрят, хохочут,
Тычут пластиковыми стаканчиками с пивом
В сторону вольера:
«Приколись, лилипуты!»
«Сам ты лилипут. Это дети –
Такие люди, только маленькие.
Прикинь, их рожают!»
«Смотри, смотри, спрятались за поилкой!»
«Я уже была здесь в прошлом году».
«Ну так  и не мешай! Тебе неинтересно –
Дай другим послушать». Слушают,
Многие не по первому разу,
Как народное выражение «завести семью»
Означало что-то вроде «завести семью»
Где-то  к концу первой половины двадцать первого века,
Когда этот крутой опасный вид экстрима
Ещё не вышел из  топов
Национальных развлечений.

Когда мероприятие кончилось,
Экскурсовод  щёлкнул рубильниками.
Свет полдня, синь неба,
Музыка, гуляющие толпы –
Голограмма погасла.
Экскурсовод устало (шоу,
Так его перетак, но маст гоу он!...весь день на копытах!..)
Присел на корточки перед решёткой,
Прямо на бетонный пол подвала,
Когтями массировал чешую у основания рогов,
Глядел на семью (семья
На него так никогда и не взглянула
За все эти годы).
 
«Терпенье, терпенье…
Знаю, знаю: терпенье,
Сколько терпенья!... Будь оно всё проклято, зачем связался!
Им можно терпеть – у них есть время.
А у меня-то времени  нет, как нет и
Никакой над ними власти (но про это
Они всё ещё  не знают, - я, я знаю!.. в этом
Моё преимущество)».

Экскурсовод увидел что-то 
По ту сторону решётки, просунул стрекало, подцепил, - ну точно,
Так и есть – кожура от банана!
Так и есть – снова
Сюда, в подвал, куда не проскользнёт и вирус,
И тень этой почти вытравленной, но неуловимо живой жизни,
Пробрался кто-то из живых ! Только
Живые  могли бы
Прочесть на табличке надпись:
«Семью не кормить».

* * * 

Федору    Сваровскому



Социальный поэт, цифровиком  с суперпамятью, навешивает дни
На немыслимой растягиваемости нить:
На что ни взгляни –
Ему есть с чем сравнить.

Пассионарен, воцерковлен, гражданствен, фиксирует взлет/спад,
Статистику апостасийности,  в анналов струи, как дождь, косые
Впечатывает кириллицей мужское слово «матриархат»,
Женское слово «патриархия»,

Постит боевых роботов и тому подобный реал,
Медиаутизм масс, пороки/обретения сердец, историю террора,
Раздуховляет эйдос за эйдосом : дилит – нажал –
И хора,

И как бы подмигивает: новый эпос учитывает, учти,
Все, что приводит
К живой реакции на событие – но не учитывает почти
Исчезание мира, в котором событие происходит.



ПРЕВЬЮС 20

Долгой глухой декабрьской ночью
Амели Пулен
Выискивает в старых  лентах ЖЖ посты,
Оставшиеся непрокомментированными,
И  нажимает  «пост коммент».

Ленты ЖЖ ссохлись, ломки,
Тупо , упрямо сворачиваются, принимают
Прежний эмбриональный  вид,
Сыплются , как и всякий
Им подобный
Полимер аналогового происхождения.

«Я первая!» -  Амели ликует,
Черные глаза сияют,
Пальцы как стрижи над монитором.
«Люди! Будьте активно счастливы!»

Бес тщеславия, полунощная горгулья,
Через плечо Амели читает,
Саркастически  хихикает, слизывает жалом
«Активно», ставит
«Агрессивно».

Но больше он ничего не может:
Банить комменты Амели
Ему воспретил Ангел Сервера,
Распятый над Парижем
(О Франция, старшая дочь,
Блудная дочь, что сталось с тобою!..), 
Как русский связист, зажавший под артобстрелом
Зубами концы оголенных проводов.

Город спит. Ночь
Беременна тихим снегом.
Скоро Рождество. Связь не прервется.


ЧАЙКОВСКИЙ, ПАТЕТИЧЕСКАЯ СИМФОНИЯ

Скрррржж, скрррржжж.
Поворот, и ещё,  ключа.  Дрогнули,
Двинулись механизмы. Пошёл роковой отсчёт.

Шестая: на пять
Невыносимых частей вальс.

Музыка: жалоба,
Стукающаяся  , раз за разом, головой
В запертую крышку
Лаковой расписной имперской шкатулки.

…Гранитная ночь.  Снег и  вода.
Город-коцит.
Не видят, глядят совиные  фонари.
Остановись на мосту,  подыми (вон,
Вон она –  слышно Тебе? -  еще не весь  вышел завод!),
Потряси, подыши в замок,  
Попробуй  подковырни ногтем 
(Если сумеешь  –  крышка
Заперта  изнутри),
Вытряхни человечка на ладонь.

Окоченевший, серебряный, черноусый,
С поседевшим от слёз взглядом, сузившимся в бездну,
С дирижерской палочкой, в кулачке зажатой,
Маленький   дроссельмайер, -
Осторожно, не дрогнули бы пальцы,
Не уронить бы   его  на  мостовую, -
Дзынькнет вдребезги! И не дозовёшься:
Не слышит ни слова – среди его игрушек
Нет  единственной на потребу: слухового аппарата.

«Всё, всё, что тебе хотел сказать Я
 (Не велеть, вовсе нет,  не потребовать,
Не отчитать тебя,  глупый!..) -
Самое простое, Свою благодарность
За твои чудесные рождественские подарки, -
Всё в такой ситуации бессмысленно, бедный ты пленник
Ледяной своей  шкатулки!..

Ну что Мне с тобой поделать!..
Дай-ка, по крайней мере,
 Хоть немного тебя  согрею». – И, раз за разом,
В морозной   погибельной ночи вспыхивают
Огоньки: это
Мальчик Со Спичками
Одну за другой чиркает, удерживая коробок
В посинелых израненных ладонях.

И так до утра далеко! Но спичек
Должно хватить.   


ПАГАНИНИ, СОНАТА  «НАПОЛЕОН»

Вот так и придёт антихрист:
Никого, о никого ни к чему не принуждая,  всего лишь
Предлагая  манящий образ,
С которым охотно, облегчённо
Вступим в пассивные отношения
И так, и этак, и сзади,
Поначалу ничего такого  как бы  не замечая,
Увлечённые своими маленькими
 Демоническими виртуозными влюблённостями
На одной струне.

МОЦАРТ, АДАЖИО В-DUR, К. 411,  ДЛЯ КОНЦА ВРЕМЁН, ДВУХ КЛАРНЕТОВ И ТРЁХ БАССЕТГОРНОВ


Подобострастный администратор
Выложил перед мировым правителем списки
Всех сущих:
«Прошу обратить внимание , владыко, -
Моцарт…»
Антихриста передёрнуло: «И что?!»
«Ну как же… наш несомненно…
Писал музыку для масонов, и всё такое… и наверняка не крестился
Правильным троеперстием…»
Взор как сполох; рык : «На хер!!
Вычеркнуть из списков жизни!»
Администратор, не рассуждая (и его ли дело –
Рассуждать?), пожал плечами,  кликнул на клавиатуре 
Инкрустированного алмазами ноутбука: 
«Дилит».

Его ли, повторяем,  чиновьничье дело –
Знать, что правитель
Снова всю ночь в тяжком сне гонялся, но так и не догнал, так и
Не смог укусить за пятку
Плачущего золотым смехом   ребёнка,
Танцующего по небу!


ДЕНЬ ФИЛОНОВА

«Древняя юная кровь королей!» - кто-то
Возгласил мне во сне! и я
Подскочил как по будильнику, - солнце
Еще не всходило.

Такое внезапно  утро, во весь этот
Ноябрь! Здесь, внизу –  всё ещё серо,
Сонно всё, монохромно и мономерно, стыло
(Так заигрался ты, тупорылый наивный ноябрь, что и впрямь
На безбровость, щетинность, самоуверенность   жрабы-зимы
Чем-то похож стал!) – но там,
В небесах  -  вот, рассвет
Тучи разнёс, - и сколько 
Охры и золота,  глубокоголубого, шествующего в ультрамарин,
Предметнорозового и бездонной умбры, алого этого,
Дроблёного в сочетанья фигур, форм, но  цельного въяве,  - ветер
Новый, чистый  вещает день ! - словно
Молчаливая , пережившая век, сестра замученного  живописца,
Погребённого в напластованиях, мерзлотах   календ,
Вынесла из  нетей кладовки, выставила у стен
Окна кровоточащих полотен златых, -
Каждое как апокрифический ангел,
Разяще полный стройно сопрягающимися  сонмами
Печальных всевидящих небесных глаз.

(Показ – только
Для своих, своих).

Эй, родная, проснись ! это
Значит – для нас с тобой!  да ведь и
Никого, кроме нас, в городе,
По сути дела, этим утром  и нет:
Всё население  ещё  ночью
Сомнамбулически поднялось и  ушло на запад,
Туда, где взошла, блистая  бесцветностью,
Звезда, идентичная натуральной.


СОБОР НЕБЕСНЫХ СИЛ БЕЗПЛОТНЫХ

-Это был старый партиец,
Прошедший лагеря и чистки 
Все до единой,
Он знал, о чем говорил, поверь мне!
В августе сорок шестого
Он был из тех, кто повел  дело
«Ленинградской секты».
Именно он и видел,
Как расстреляли Ахматову:
В том, сказал он, самом
Коричневом углу между будуаром и молельней.
Дуло нагана
Долго не могли вставить
В рот – так плясали зубы
Человеческой женщины.

Собеседник,
Недавнего призыва  иерей, а еще ранее -  недавний
Выпускник филфака,
Розовощекий специалист по Серебряному веку,
Фыркнул так, что едва не подавился портвейном,
Весело, сторожко, близоруко
Отставил в сторону пластиковый стаканчик:

- Отче, ну вы даете!..
Ну-ну!... а потом он, поди, поведал,
Что в последний момент Ахматову подменили
Инопланетянином с Альфы Центавра!..
Где, говорите, было дело, -
В психушке?

Старший  посмотрел ласково, терпеливо, 
Как смотрят на малого ребенка,
Перекрестился и выпил
(С некоторых пор он не мог без крестного знаменья
Потреблять портвейн из современных виноматериалов):

- Не в психушке, в обычной
Онкологии. Если б
Не рак – старик дотянул бы до ста двадцати,
Так он был свилеват, трезв, крепок,
Как дай Бог нам с тобой, отче, - впрочем,
Нет, лучше не надо давать…
И с мозгами у него было всё в порядке,
Даже слишком.
И – ты почти угадал, кстати.
Именно так: в последнюю минуту
Ахматову подменили.
Не зеленым, конечно, человечком –
Как только лязгнул выстрел,
Бог послал на ее место
Небесную сущность, имеющую вид
Стройной и надтреснутой, как рапира,
Выбитая из рук в поединке,
Царственной женщины, вдовы Петербурга.
Вот тогда я впервые, от этого деда-чекиста,
И услышал имя
Архангела Тихоила,
Что означает : «Молчание Божье».

В двадцатом веке в России
Бог так всегда делал,
Когда пытались расстрелять  поэта.

Они помолчали.
Молодой решительно,
Сняв зачем-то очочки в металлической оправе,
Взял свой стакан и замахнул залпом.

- Так выходит – все они?..

Старший кивнул: 

- Именно. Ну, или
Почти все.

Молодой вернул очки на место, нахмурил белесые бровки:

- Позвольте…а как же тогда, к примеру,
Гумилёв?

-Гумилёв? Он отказался.
Настоящие русские офицеры, ты же знаешь,
Имеют право
Повелевать Архангелам.

Они помолчали еще. Молодой, прищурясь,
Снова спросил въедливо:

- А как, отче, 
Вы можете это всё пересказывать – даже
Хотя бы и мне? Ведь дело
Было на исповеди? Как же
Тайна таинства?

Старший  улыбнулся едва смущенно
И ответил, следя за перевитой,
Как лиловое свёрлышко, струйкой вина, цедимого из пакета:

-Так видишь ли, исповеди,
Собственно, не произошло.
Старик ни в чём не каялся. Действительно,
Совесть его была кристально чиста – 
Я не разглядел ни потёртости, сколько
Ни вглядывался, - уникальный случай.



ХАРМС

выясни наконец отношения
с твоим внутренним Хармсом
открой ему
пусти переночевать
напои чаем
подоткни на нем ватное одеяло
пока он спит выскользни из квартиры
расскажи о нем своему психоаналитику :
"Товарищ следователь! довожу до вашего сведения:
такого-то такого-то тридцать такого-то
гражданин Ювачёв"


его закопают
на твоем внутреннем кладбище
на белом поле среди рядов безымянных крестиков
уходящих в бесконечную перспективу


здесь такая зима
зима
длится и длится
снег валится и валится
как бесконечные старушки
из рваных сквозных дыр неба


* * * * *
                         Оддиону

агентство новостей   сообщает
вчера в музее современных искусств
религиозным фанатиком (имя
в интересах следствия неважно)
был совершен акт вандализма

как сообщил охранник музея
на его вежливые призывы
«дедушка здесь не храм здесь
нельзя молиться
отрежу руку!» - неизвестный не реагировал
встав на колени
возле   «Чорного  Квадрата»  Малевича
вандал совершил перед шедевром абстракционизма
земной поклон

после чего на чорном
появился   крест светоносного  цвета
маньяк задержан

руководитель группы экспертов
в интервью сообщил что процент вероятности
восстановления бессмертного шедевра
к сожалению невысок

тщательные  исследования креста
(углеродный анализ взятых соскобов
биохимическая проба  по Стокеру-Недотыкомко
прочие методы)
внятных результатов не дали

установлено  только  как пояснил ученый
что вещество белкового типа
четвертой группы

ведется следствие

особую (комментирует ситуацию 
обозреватель  агентства новостей) 
озабоченность налогоплательщиков
вызывает тот факт что данный
неединичный случай 
вновь подтверждает несовершенство действующего законодательства в области  этого
перед лицом  Того


АЛЕКСАНДР ИЛЬЯНЕН

вокзал неба пуст
в фон вписан единственный отъезжающий
маленький финн  в партикулярном
подданный Николаевского сиротского института
леший гранитных сырых дней

едет туда где
двойное солнце в талом сером  снегу 
где  сухи  вино пальцы речь
где  остовы
священных рощ


делает скальд шлёт
 путевые открытки
письмена: птичьи
лесные невидные следы
вязь знаков просматривающихся полунасквозь
(стиль птичьего пера
падающего необусловленно
лежащего  одиноко)

возвращайся, отъезжающий! не заблудись
там
в  Похьоле своей  памяти



* * * * *
                     «И мертвец вниз поплыл снова
                       За могилой и крестом»
                             (А.Пушкин «Утоленник»)

                    «Эх, жаль, что во храме Божием не можно люльки выкурить!»
                           (Н.Гоголь, «Вий»)


охранник  храма Христа Спасителя
был поутру найден поседевшим
в помещении Подземного гаража

санитарам вызванной скорой
он рассказал что в полночь
пол гаража стал как бы стеклянным
и сделалось вдруг видно
во все концы света

и тысячи пловцов
полых   позеленевших
всплыли со дна 
«бесамемучо! вспомни нас вспомни»
молча кричали они сквозь стекло
жабры их трепетали кипятили глубь
изнанку пола пятнали
персты перепончатые

когда несчастный 
творя крестознаменье бросился
набрать святой воды окропить страхованье
трубопровод подающий святыню
долго шипел плевался покуда
из него не вылетел как слизистая  пробка
человеческий глаз
о двух зрачках

кто вы странное племя
окаянное  неприкаянное
образца тысяча девятьсот шестидесятого года!

святые храма  чьи печальные  лики
тихо светились в грузном златом плену риз
могли бы ответить
но  никто их не спрашивал

охранник видимо в состоянии шока
или делирия  без обследования сказать было сложно
пускал слюну повторял только
«жизнь наша чаша бассейна 
диаметом сто тридцать метров
влей теплоту Спасе
в холодное время года  до тридцати по цельсию»
и прочие безумные глаголы

дорогая моя столица
золотая моя
грошовая свечка! наполеон
глин хрящей глубокодонной высосанной  памяти
волглый древний пирог слоёный

атлантида на атлантиде




«КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА»: НА ЖИЗНЬ И  СМЕРТЬ ПАТРИАРХА АЛЕКСИЯ II

«розовый мальчик Гринёв»
(Сергей Стратановский)

Ныне отпущаеши
Пленника, но не раба твоего, ироде,
Хотя не целованной ручка
Землистая, в мозге засохшем, тате,  осталась твоя!
(Бог уберег,
Молвят одне, а другие:
Карта легла! – ухмыляяся, скрипнут зубами).

Хладен ты, век,
Ветр оренбургских пустот!

Ныне – по небу
Путь на свободу тебе, ныне -  ратями править,
Ныне благословен верой и правдой служить.

Но безнаказанной, нет, не уйдет никакая свобода,
И лыком под кожу,
В гнойную строку вплетут   бытописью , слизью гадючьей,
Попомнят  не раз
Заячий вечный тулупчик тебе, офицер.



СНЕГОПАД

             Памяти поэта



На железном панцирном в сетку кресте
Распинаемый ныне
Свет в конце коридора из-за поворота не виден
Санитары грязнокрылые ангелы смерти
Время суток  без лица: смерклось
Собственно смерть это терпение как и всякие роды


Душа говорят это пар
Выкипевший человек: пар изошел ввысь
А весь прочий  скудельный  человеческий состав
Выпал солевым осадком 
На линолеум больничной жизни
Убелил эту грязь как волну

Белый соленый снег
Соль земли
Ласково хрустит попираемая ногами



К 200-ЛЕТИЮ ГОГОЛЯ

При вскрытии могилы великого интернационального  писателя
В гробу была обнаружена зажатая в шуйце покойного
Скатанная в трубочку рукопись
Эссе «Мережковский и Бог».

(На полях третьей страницы
Имелся набросок пером, чернилами
Мушиного отлива : « Набоков
Вызывает на дуэль Золотусского»,
Что показалось странным
Главе группы гробокопателей
Гоголеведу академику  Янкелю: как известно,
Великий интернациональный писатель - 
Едва ли не единственный из тех своих современников, кто
Избежал  сладострастного и межеумочного
Искушения  видами   Кавказа).

Впрочем,
Исследованиям не суждено было быть систематическими:
При вскрытии могилы и попадании внутрь кислорода
Бумага  свитка  напряглась, пожелтела
Расползающимся  внутриутробным румяным золотом,
Моментально вспыхнула и весело испепелилась
(Перемат кандидатов филологических наук, присутствовавших при этом,
Достоин отдельной монографии).

С этими классиками, прокомментировал все тот же  глава исследовательской группы,
Вечно так: наследство
Оставляет в дураках наследователей,
Одного за другим.




* * * *
 
           Андрею Полякову, в Крым
           
            снег ложится в  человека
            потому что знает снег
            между тем и этим светом
            только прорезь  – человек


Дочка спит, на полу у кровати –
Незаконченная, в два карандаша, картинка:
С руками-палочками, безносый, однозначновзглядый,
Ласковый,
Снег – письмоносец Божий
В белых валенках, подшитых углами мглы.

Снег ничего про это не думает:
Он  передал письмо и стоит (не как
Стоят гонцы, не ждет
Похвалы за добрую весть,  за злую –
Изощренных пыток: снег – даже не письмоносец, детка,
И  не письмо, снег – просто
Конверт).

Да снег и не успел бы  подумать: человек машинально
Бросил конверт в огонь, жадно
Впился глазами в разбегающиеся  строки письма  –
Чернильная  зима поплыла  выпукло,
Изгиб за палочкой, точка за завитком, смысл за пробелом,
В наводимой лупе слезы  -
Отворил чугунную дверцу, присел на корточки,
Курит в печь,
Молчит в ночь  (позже,
Гораздо позже, он спохватится,
Что сжег конверт, не догадавшись прочесть
Обратный адрес).



МЫ ТОЛЬКО ХОТЕЛИ ПОСМОТРЕТЬ НА ЛЁД

Защити нас,
Дева Гваделупская! мы
так натерпелись, пока
перетащили сюда Макондо.
Столько лет - сорок без одного - мы
делали и делали это
по бёдра в сырой чаще москитов , и наши
мёртвые игуаны
работали за четверых.

Теперь сюда приедут
богатые американские туристы.
Карррго, прокричат попугаи, каррго!
Небо треснет, и желтый, густой
прольется ливень, 
а мы, Дева,
нарисуем тебе ретабло.



БОРИС РЫЖИЙ

Мноллах На-Мэй!
кто там пляшет в терновых кустах
в  красных одеждах


Сам знаешь: кто мил богам – 
Тот уходит  к ним  молодым,
Того уж  не найти
Ни в раю, ни аду, ни в чистилище, 
И на погосте надгробье его – мираж:
Только раз в двадцать семь лет
Назначает  его своим мужем хмельная владычица Медб,
Выезжает за ним дикая охота,
Отворяется для него сид
На одном из островков Нижне-Исетского пруда –
«Дай твою руку,
Любовь моя!» - и поющая волшебная знать,
Усадив его на огненного иноходца, 
Всей кавалькадой , тая в пластмассовых дымах
Окрестных свалок,
Незримо рушится внутрь. И отравленная промышленными отходами,
Но по-прежнему золотая  вода
Молчит, не выдаст ни тебе, ни кому другому
Своей тайны.

ПАРАЛЛАКС

1

Моя память – змея по имени «Смена 8М»,
Плотоядна, ровна    ко всем.
Ррраз – вселенная тормозит, задняя на переднюю натыкается,
Обреченно замирает и напрягается.
Двввас – раздвигаются в чреве стекла лепестки, медленной молнией выстреливается змея,
Кто не спрятался – виноват не я.
Зубами клакс, клакс,
Очи ее слепой триплет,  поправка на параллакс.
Вырывает   кусок  выпускного:   косину  размытого жеста,  взгляда слюду,  заваливает  классухи бюст с горизонтом вместе.
Ничто потом не растет  на заколдованном  месте.
Перфорированное отрочество  потом так рваньем  и зияет.
Змея сыто рыгает, в эбонитовое гнездо  вкручивается,   вползает.
А потом черно-белое распялишь на пальцах и выкинешь  трети две, может быть:
Эта змея всегда жрет больше, чем может переварить.

2

Мне снилось, что ты – переводная картинка из ГДР.
В теплую воду кладу, на дно, жду пять минут.
Куда  налепить?
Расстегиваю себе пуговицу на груди, кожу между сосков, ребра, соединительную ткань,
Аккуратно раздвигаю трубочки артерий, по ним бежит, пульсирует хладон,
Вот оно сердце мое, урчит его нутро, 
Белое  сердце-холодильник, -
Прижимаю тебя, истекающую теплой влагой,
К стеклянной изморозной   дверце спиной,
Аккуратно вытягиваю  влажную, пористую основу,
Пальцами разглаживаю твое лицо – нежно, внимательно, 
Пузырек за пузырьком, за морщиной морщина.

Дверца  холодильника хлопает.

Я просыпаюсь и долго не двигаясь смотрю
В сумеречную предутреннюю явь, в которой уже много лет
Нет на карте страны под названием ГДР.

3

Во что поиграем, мой светик?
Зароем в клумбу секретик.

В стеклянном кривом гробу
Похороним свою судьбу:

Труп фантика
Карамельки  «Арктика».

Мамка загонит домой,  –
Ты куда? Я с тобой!

Баю-бай, баю-бай,
Спи, старик, засыпай.

Спи-покойся,
Ничего не бойся:

Чёрный археолог нейдёт,
Наш секретик не найдёт.

4
      Мы улавливали светотень, мы снимали, усердны  и молоды,
Но не вышло светописи, вышло – землей земля.
В целлофановых книгах линяют шедевры кодака –
Глянцевые квадратики цвета хлебанного киселя.


Свет убьёт нас, увидишь. Хорошо, если что останется.
Мы, конечно, проникнем туда  (заряди свой старый «Зенит»),
Но в Эдемском саду отродясь осадков не наблюдается,
А мы так ценили возможности, что погода объективу сулит.



ШОТА РУСТАВЕЛИ В МОНАСТЫРЕ КРЕСТА НА СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ

Шота от царицына гнева бежал.
А может, любовью преследуем был.
А может, и тем и другою
(Да разница, впрочем, какая).

И се, запыхавшись, меж Павлом с Петром
Успел затесаться, и кажет язык:
"Я в домике, всё, туки-та, и отвянь!
Отзынь, перестань и священноотстань!
Поэму мою заберешь? забери!
И память страстей заберешь? забери!
Я спрятался между колосс, посмотри!"
И фреска тускнеет при свете зари...

А Бог... что ж, Он всё понимает.
Но правил игры не меняет.



ИВАН ШМЕЛЁВ


Их  сбросили с парохода современности
Прямо на льдину
Потом в льдину врезался «Титаник»
И русская постмодернистская православная цивилизация
Ушла на дно

Дети на берегу
Наблюдавшие пузыри в бинокли
Загалдели побежали вдохновенно 
Упали в песок на колени достали совки формочки
Заиграли  в  пост
Постятся с желтыми солеными огурцами
С воткнутыми в них зонтичками укропа
С рубленой капустой
Кислой  густо посыпанной анисом
С черносливом и шепталой
С красными завитушками из сахарного мака
С жаворонками и глазурованными крестами
С изюмом кувшинным
С сахаром лимонным постным
С миндальным молоком синим
С гречневой кашей с луком запить кваском
С постными пирожками с груздями
С кутьей с мармеладом с каким-то коливом
С белым киселем с великой кулебякой
С вязигой с осетринкой 
С мочеными яблоками с талой рязанью
С грешниками  с конопляным маслом
С хрустящей корочкой
С теплою пустотой внутри

Дети вкладывают в пустоту палец
Ритуально убивают скоромное которое губит душу
Пропинают в уксусе масленицу-жирнуху
Молятся  строят
Алтарь неведомому  Горкину
Се  скоро по писанием
Грядущему  не могущему не пригрясть из моря
На четырех разноцветных  конях



В ПОРЯДКЕ ЖИВОЙ  ОЧЕРЕДИ

                       Михаилу Калинину


Там еще такой перекресток, и столп,
И на столпе – объявление:
«Входите тесными вратами; 
потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, 
и многие идут ими; 
потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, 
и немногие находят их».


Ага….ищите дураков.
Уж мы-то за свою жизнь научены
 Не верить всем этим объявлениям, 
Заявлениям, постановлениям,
Указам, декларациям, конституциям, 
Заповедям, заветам ; мы с тобой, потоптавшись на перекрестке,
Сворачиваем туда, куда  не зря же сворачивают все,
Кто поумней :
К широким вратам (на самом-то деле – как посмотреть: 
Узкая железная дверца в бетонной серой стене ).

И занимаем очередь.

Толпящиеся в ней бормочут, всяк на свой лад:
«От нихже первый есмь аз…».
Время от времени
В очереди вспыхивают склоки:
«Это ты что ли первый?!  Тоже мне – « аз» ! Вас
Тут не стояло! – А я с вечера занимал! – Да мне
Только спросить… - Да тут всем только спросить!
- А я с ребенком! –
- Ну надо же, «с ребенком»! Я вот может с тремя ребёнками,
Но не лезу же, стою как люди ! А ну,
Покажите номер!»
Действительно, номер ,
Число, намалеванное на ладони химическим карандашом ,
Единственное мерило и гарант порядка в очереди,
Как-то утихомиривает спорящих:  число, видимо,
И есть основа сущего, как про то
Говорил еще Пифагор.

Под утро (вернее, не то чтоб под утро –
В этом гиблом месте всё как-то светает-светает,
Да никак не рассветёт) ты
Пихнул меня в бок: «Смотри,
Еще один ненормальный!...»
Я поглядел: тощий, носатый доходяга -
В чем и душа – 
Запахнул потуже рваные полы телогреечки,
Побрел, сгорбившись, в сторону, бормоча под нос: «Очередь –
Разновидность медленного советского танца…»,
И прямо -  в тесные врата (вы же видели эти врата?
Два ничева посреди ничево, и вокруг них ничего;
Любому же ясно: подстава, наколка друг чекиста,
Замануха, гиль!...)  вошел –
Вспышка – и сгинул. 
Прямо жуть берет, когда видишь такое.


Мне стало его даже жалко: бедняга,
Не вытерпел, щелкунчик, дружок, дурак,
Видно, выкрошился весь его табак.
Мог бы очередь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом,
Да видно, не смог никак.

Ну его, не смотри туда.
Лучше глянь
Вперёд, в спины: 
Вон что-то напоминающее  движение, 
Оживление, ропот, - очередь
Словно бы подвинулась; и что там, не скрежет ли наконец
Ключа в скважине двери!
И – снова.

Холодно; нескончаемая мелкая дрожь, и согреться нечем,
Некем. 
И никак не рассветет: всё светит эта
Незнакомая звезда, и вечно мы оторваны от дома,
И куда как страшно в очереди нам с тобой,
Товарищ большеротый мой.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ

Людмиле Айзиковне Никишиной


Легла, как Руфь, в чужой земле, у ног
Владыки.

Воскомастих степного минусинского песка
Твои наполнил плотно ноздри,
Как лентием, окован смуглый лоб таинственным венцом -
Се, таинство воздвиженья престола! -
Радостамою дождей омыта грудь,
Свет Литургию памяти вершит
На бренных ребрах:
Как эти Кровь и Тело, память – вечна.

О, когда
Горячим жаром Галилеи и любви
Ты разжигала русскую сырую  веру,
Когда гортанным арамейским соловьем
Любимому Христу ты пела эту песнь
В снегах сибирских,  -
Не сам ли предстоял Иаков, брат Господень,
Апостол  Ерушалаима,
Воздев молитву и  огонь сухих ладоней
Передавая небу!


ИЗ ПУСТЫНИ С ЛЮБОВЬЮ

                           Памяти Константиноса Кавафиса

Старик пожевал губами,
Опёрся о стол распухшими костяшками пальцев,
Пошаркал в соседнюю комнату,
Принёс альбом в плюшевой вытертой обложке.
В толстых , наощупь как кожа персика, картонных страницах
Вырезаны полукружья-уголки, и там, где
Не подходило по размеру,
Ломкие фото  просто приклеены поверху.
На обороте тех , которые ещё  можно  вынуть,
Химическим карандашом стояли подписи, даты,
Следы.

- Я разве не показывал?..
- Нет.
- Ну вот…
Это мы в Вифлееме,
Как раз перед отъездом.
Мать тут не видно – она укладывала  вещи.
Она вообще
Не любила сниматься, говорила,
Плохо выходит на фото.
- А это?
- Да это осёл, этакий  тупица,
Махнул хвостом! Весь кадр смазал!
Знаешь, как я был зол!
Это сейчас раз – и готово,
А тогда – сколько стоила плёнка,
А фиксаж, а проявитель! А какой глянцеватель
У меня был!..
Я уже хотел выкинуть это,
Но Мать сказала : ни в коем разе,
Сделай карточку, и пусть будет!..
Она ведь …такая.
- Да…
Такая.
А вот это?
- Это уже в Египте. Это Александрия.
Немного засвечено, но разобрать можно :
Угол стены, фонтан, дверь,
Дом, где мы жили – нас пустила пожить община.
Йехуда, тот, по-моему, даже был мне роднёй по бабке ,
Но я тогда так и не поговорил с ним толком –
Они ведь  там прожили долго и совсем забыли
Наш язык, ну а я так и вовсе
По-гречески был ни аза . Чтоб выжить на чужбине,
Язык  особо и не нужен. Нужно просто и терпеливо
Ждать, и ждать именно  так, как тебе возвестили…
Это -  ещё до землетрясения, до бухты…
Ну, Ты же там был, Ты лучше знаешь…
- Да,
Я был там, но уже позже,
У одного греческого поэта…
- Ну вот, а вот тут –
Это Ты, снова … где же?
- Это в Назарете?
- Постой…в каком Назарете…
Хотя ну да, в Назарете. Ой вэй, памяти совсем нет!..
Да, в Назарете.
А вот  мы и группа паломников в Йершалайме.
А это Ты со свистулькой – помнишь,
Я учил Тебя лепить  из глины?
- А пустыня…пустыню и эту дорогу
Ты помнишь?
- Пустыня…нет, там
Я не снимал.
- Почему?
- Ну…так. Знаешь, есть песня :
«Дорога  в  мой дом, и для любви
Это не место» ?
Глупая, конечно, песня!...

Они помолчали.

- «Дорога в мой дом»… А где он был,
Наш дом?
- Да, наверно, нигде.
Разве он вообще бывает в этой жизни.
Пустыня из всех была и правда лучшим местом,
Но и та, если по-человечески разобраться :
Пространства бесконечны, перспектива обратна,
Ночи холодны, дни палящи,
Матери плохо,
Ангелы – они только петь и горазды, а что от тех песен,
Все эти убогие мотели,
Цены дерут дикие,
Вода воняет каким-то дном, и ту через раз включают,
В постелях – клопы, и ни одна
Розетка не работает, так что  кипятильник,
Который я прихватил с собой,
Так и не удалось включить ни разу!..
Так было везде.
Везде. Просто
Ты был маленький, Ты не помнишь…
Знаешь, ещё –
Ты никогда не плакал. Мы так боялись!
Проснёшься среди ночи –
А от Тебя ни звука.
Мы-то  ведь, знаешь, привыкли : раз живое – должно плакать.
- Да уж, представляю!..

Они ещё помолчали ,
Двое,  накрепко и давно любящих друг друга, -
Он, так никогда и не назвавший старика отцом,
Старик, так никогда и не дерзнувший
Назвать Его Сыном.

- Ну ничего! Скоро,  скоро
Придёт уже Царство!
Там уж будет и дом,
Там, ты же знаешь,
Обителей много!..

- Как скажешь, Г-ди.

- «Г-ди»!..
Столько лет разговариваем с тобой
Этими титлами!..
Может, давай уже?..

Старик не ответил, помедлил,
Посмотрел из-под косматых  бровей
Снизу вверх  полинявшими от жизни очами –
Робко, молодо, взросло,  нежно,
Улыбнулся так, что
 Яблочные пропечённые морщины
Собрались по всему лицу в букетики румяного света,
И ласково, твёрдо
Накрыл тонкую, пробитую гвоздём руку
Жилистой, сухой, в белесых мастеровых шрамах,
С полуобтёсанным  жёлтым ногтем большого пальца,
Ладонью тектона.

- Расскажи лучше,
Что сказал тебе тот греческий поэт в Александрии?

- Он… он сказал Мне:
«Почаще приходи, я жду Тебя».










* * *
                         

Ночь давно, а девочке-смерти  не спится,
Ворочается, всё разгадывает загадку:
Как перевезти на тот  берег  в лодке
Рыцаря, принцессу и дракона.
Загадка  простонародна, банальна,
Да  девочкиному  уму не дается:
Трое разом в лодку не входят,
Повезешь рыцаря – дракон съест принцессу,
Повезешь принцессу – рыцарь дракона зарубит,
Повезешь дракона – тоже неладно:
В  тощем разговорничке смерти
Слово «познать»  переводится только  как  « lemleste».


Так и не отгадав загадки,
Девочка-смерть под утро засыпает,
Смежает безглазые вежды,
Сквозь костяной сон  на нее  наплывает
Тот берег, серая полоса  тумана,
Вёсла вспарывают  тягучую воду,
И уключины скрипят беззвучно,
И вновь она одна в лодке,
И девочка во сне плачет от обиды:
Удаляется берег, на нем – три фигурки,
Окончательно позабыв о бедной смерти,
Все увлеченно спорят
О чем-то своем,  все решают 
Проблему своего вечно живого
Любовного треугольника.


ОРУЖЕНОСЕЦ РАЗГОВАРИВАЕТ С ПАЛАДИНОМ



- Мессир, луна кипит,
не дает своего света,
среди звезд тонет,
как глаз бараний
в супе фасолевом!

- Не бойся, мальчик!
Луна - цитра,
вздень плектры,
сыграй мне жесту,
спой про Гильома
Короткого Носа.

- Мессир, вот солнце -
пыхнуло яро
и се, меркнет!

- Глупый мальчик!
Солнце - всего лишь
паяц картонный,
рыцарь-наткрекер
в исполненьи какого
-нибудь Николая там,
Костер-Вальдау.

- Мессир, четыре
летят дракона!
Чешуи о, скрежет!
Белый , черный,
красный там и прозрачный,
огнем пышут!

- Огонь - пышет,
пышно красит
нежным безе-светом
роскоши дряблых;
пышность - обла,
развесиста, неточна;
увернись, мальчик,
едем дальше.

- Ммммммм...

- Что там?

- Об этих драконов
ожог палец!
Волдырь всходит!

- Это всамделе!
Это серьезно!
Это, мальчик,
конец нам света!
Черная дыра,
горизонт событий;
пресекает нам шеи
радиус Шварцшильда;
останусь ли мною;
пребудешь ли собою!

Впрочем...дай-ка
подую на палец.

Авось обойдется.


ДЕД-МОРОЗ И ЛЕТО

Дед-Мороз – новогодний Божий ангел
Такой как рисуют дошкольницы фломастерами в альбомах
Плоская паукорукая с глазищами вся в ресницах бестелесая принцесса
С пририсованной бородой

Дед-Мороз отправляется в дорогу
Целомудренными шажками скачет
Белый  невинный блистатоочитый
Неся заказанный мальчиком подарок
Ангелы строго послушны Богу
Кроме славословия мало в чем понимают
Жизнь плоть человеки иллюзии старость смерть… где смеяться в чем фишка 
Ангелы не смеются не мечут азартных фишек
Ангелы не отвлекаются от кристально выскобленного чистого смысла

Тысяча лет как один день
Разве это не по-Божьи
Ангелы исправно несут свое послушанье

Дед-Мороз наконец приходит 
А зимы уж и нету
Кругом палящее лето выжженные камни
Желтая трава изнемогающая бетонная речка
Шоссе плавится черной гудронной влагой
Кондиционеры хлада не держат мороженое  пузырями киснет
Звонит в двери:  где тут мальчик
К которому я пешком пришел с северного полюса
Мальчик дома через полчаса выносят
Мальчик  обложен цветами из пластмассы
Жидкий азот клубится имитирует зиму
Печень мальчика разложена  десятилетиями надежды
Забродившими перестоявшимися мечтами
С новым годом ледяной волглый лоб красно украшен
Венчиком  медленной мухой 
Подъелочными игрушками рукописаньем
Пластмассовым крестом  исполнены руце


Дед-Мороз пожимает умозрительными плечами
Пристраивает подарок в покрывало в ноги
На обратном пути он – нет не размышляет
О том что такое «время»
Ангелы не размышляют не грешат не боятся не умирают не живут верой
Ангелы славословят  (даже
Опоздавшие   – тысяча лет  один день важно ли это
В стройной гармонии вечной жизни)

вот оно какое наше лето
лето жарким солнышком согрето
лето ржавым временем разъято
лето это хорошо

ДЕЛО ВКУСА

В высоком собрании маленький Вергилий
Чувствует себя не очень уютно.
Белоснежные крылья, сияющие нимбы
Сидящих в зале,  – он один не одет по форме.
Съежился в скрипучем фанерном кресле
Последнего ряда,
Всякий раз вбирает голову в плечи,
Когда какой-нибудь очередной докладчик
Произнесет: «Еще в четвертой эклоге «Буколик»
 Вергилий пророчествовал… кстати, где он?
Отсутствует?...ну что же. Итак…» - и, поправив микрофон, продолжает.

В перерыве
Все шли в буфет, важно и чинно, строем,
Распевая хоралы.
Честно говоря, есть ох как хотелось, но Вергилий
Так и не решался пойти вместе со всеми,
Да его и не звали.

И вот, когда зал опустел, Кто-То
Подсел к Вергилию сбоку
(Хлопнуло откидное сиденье),
Ласково тронул плечо , протянул
Ломоть лепешки, свежий, румяный:
«Прошу, угощайся!»
Не смея поднять глаз, Вергилий
Пересохшими губами пробормотал :  «Спасибо…»
И вцепился в пряную сыть зубами. Кто-То,
Весело и внимательно поглядывая сбоку,
Сказал, усмехнувшись:
«Я с тобой совершенно согласен, -
Далась нашим ученейшим мужам  эта четвертая эклога!
Мне, по чести сказать, «Энеида» больше по вкусу, -
Снобы говорят, отдает пропагандой, ну да пусть их, -
А тебе?»
Благодарно кивая, Вергилий промычал что-то
Утвердительное, продолжая насыщаться,
Но глаз в ту сторону поднять так и не смея:
Такой свет и такая дружеская ласка
Сияли оттуда,
Что - -  (ох, как некрасиво: ест как раб, жадно.
Но этот хлеб, - как же вкусен! где они такой выпекают?) – -
 
- мысли, впрочем,
Вскоре вернулись к «Энеиде». Набравшись духу,
Вергилий собрался поддержать тему
И повернулся. Но рядом уже было пусто.

Ему внезапно сделалось покойно,
Он блаженно вытянул ноги
И смежил отяжелевшие веки.
«Энеида»! Само собой. Что «Энеида», -
Гибель, изгнание, долгие скитанья, долгожданный берег,
Новое небо и новая Троя, - собственно,
Это и есть
Простая основа нашей невыносимо запутанной  жизни,
Не так ли, о Незнакомец?
 А  за хлеб – благодарю еще раз!..».

В зале
Начиналось второе отделение пленарного заседанья,
Президиум занял места,
Застрекотал аппарат, на экране
Снова был – на многочисленных слайдах – кажется,  Вергилий,
В сопровождении какого-то  испуганного  человека,
Придерживающего на голове кривовато сидящий
Лавровый венок,
Он как бы  карабкался по каким-то камням… 
Впрочем, возможно,
Всё это ему уже снилось.

ДОЖДЛИВОЕ ЛЕТО 2015

Памяти Евгения Хорвата

"и Господа пою, Который Сам меня поит! "
(Евгений Хорват, из книги "ЗДЕСЬ Я ПОЭТ")



пою дождями Бога моего

дон
донн
доннн

донннннндожде есмь


                                                 
***

 "И все засмеялись, а Ваня заплакал".
                                              (Лев Толстой,  "Косточка")


Учитель вытер испачканные мелом пальцы
и посмотрел на класс:

-Всё поняли? У кого есть вопросы?

Изработанное, мозолистое крыло
(немногочисленные целые перья
тщательно отмыты с хлоркой, но всё равно приванивают -
такая работа)
поднял
вечный хорошист, ангел-хранитель:

-Можно я с места?
Скажи нам,
Свят-Свят-Свят Господь Саваоф,
ведь Ты всё можешь! Ты можешь
обернуть вспять время,
и чтоб весь этот Адам снова
собрался воедино,
и чтоб плода бы не тронул,
и чтоб всё пошло совсем, совсем по-другому,
без креста
и вот без всего этого?.. Ну никакой ведь уже мочи.

Учитель помолчал, снял очки - лик Его
от этого стал словно голым, беспомощным -
и устало потер переносицу.

-Мог бы, конечно...
Мог бы.
И хотел было.
И уже отметил, где лежат разбросанные части Адама.
Но среди нас же есть один умник!
Пока Я настраивал время - он взял и всё перепрятал.
И ищи-свищи.
Ему, видите ли, жалко.
Он, видите ли, не согласен.
Он, видите ли, усматривает ценность.
Вот ему и скажите спасибо.

Класс возмущенно заперешептывался.

-Вспять-вспять-вспять-Господь-Саваоф...

-Так!
Кто это сказал?! Встать!

На последнем ряду
хлопнула крышка.
Поэт, скособочась, по частям вытиснулся из старой парты
(наплывы скрипучей салатовой краски,
ложбинки для чернильницы и ручек залеплены жвачкой,
на сиденье нацарапано: "ЦОЙ ЖИВ ").

-Вот он, полюбуйтесь.
Встань прямо, когда с тобой разговаривают!

-А чо я-то...

-А ничо! Не чо,
А что!
Значит, продолжаешь упорствовать?
Значит, ты у нас герой-партизан? Зина Портнова?

Класс захихикал.

-В последний раз спрашиваю: куда перепрятал?!

-Забыл...

-А голову ты не забыл?! Весь изоврался!
Хоть бы покраснел!

(Оттопыренные уши поэта налились прозрачнобагровым,
кадык на худой шее
передернулся, как затвор,
пальцы в цыпках, в следах кошачьих царапин,
побелели, вцепившись в крышку).

-Чтоб завтра же
пришел с родителями!

-А чо сразу с родителями...
Где я их вам...
Я вам чо - Николай Федоров?..

-Ничего не знаю! Где спрятал,
там и соберешь! Иначе -
читал Апокалипсис?! Всё, Моё терпение лопнуло!

И все заплакали, а поэт засмеялся.



Ивану Карамазову


на самом деле, Ваня,
билет вернуть всегда можно
просто за возврат
изымают процент

потому для начала определись
каким классом ты собираешься жить:
премиум оптимум
бюджет-эконом
промо-эконом
или вовсе
оттягиваться по молодежному тарифу

ну вот и посчитай
вернешь - и сколько
тебе останется

жажда летать, Ваня, эта
жажда летать


Из прочитанного на сайте «POEZII.NET» 

поэзия – ворованный воздух:
Сын Человеческий бредя проходными дворами
январского  мира
украдкой вдохнул его в Себя
и держит
  трясясь (руки
всунул под мышки
сращены в лед ресницы)
вот-вот  - сил нет  – выдохнет
(уста к устам  некому передать):
поэзия повисит на морозе ажурным паром
полторы минуты
потом остекленев зазвенит тихо
осыплется долу

полторы минуты –
разве этого мало
это по нынешним-то  меркам
достаточно долго
ты – да, именно ты!  – верю:
успеешь

ИКОНОСТАС

открыв банку морской капусты
я туда постного масла добавил
а у вас не было такой возможности
о.Павел

черными линиями ламинарий
выложим у черты прибоя одну
словно бы черную присыпанную набухающим березу
весну

непрекращающийся мозг
новый путь, весы
новый век
поднимет нас за власы:

соловецкий лагерный завод
левашовская пустошь
перечисление непустот
нам не понять – ну что ж

имя «флоренский» в наш век – 
плывущее в пустоте:
не вы воссоздатели
и не вы
и не вы. и не те.

МАТЬ МАРИЯ СКОБЦОВА

попробуй детям Своим прикажи:
«не высовывайтесь! там за стеной
визжит шальная трассирующая жизнь –
не ходите за Мной!»

вышивает мулинэ огненный парадиз:
св.равенсбрюк воскресения пещь
русская птица-весна парижский карниз
Дух-Песнь-Вещь

попробуй удержи уговорами или крестом -
поёт и поёт без спросу!
попробуй погаси Своим великим постом
её вечную папиросу

О. АЛЕКСАНДРУ ШМЕМАНУ, 
В ЧЕСТЬ ВЫХОДА В РОССИИ ЕГО КНИГИ
«ЛИТУРГИЯ СМЕРТИ»


Когда в весеннем Екатеринбурге
В костре , разженном  во дворе , сжигали,
Изъявши из библиотек училищ,
Написанное им, и пели хором: «Православье
Иль смерть!» - он близ стоял, и щурился в огонь, 
И тоже
Пел – о смерти.
Слегка дрожали пальцы  над костром,
Сжимающие папиросу,
И не особо звучны были связки ,
Был голос глуховат – но слышен
Во все концы церковной эйкумены:



« О, благослови именословием Христовым
Храм и всех входящих  во нь
Сахарного клена лист багровый,
Пятипалая  ладонь! -

Миром ставший, но не узнан миром,
Возвращаясь в вечный дом,
Перед смертью, как перед Потиром,
Руки на груди сложи крестом.


Русь,  Америка, чужбина ли, отчизна -
Хором  Сил небесная взорвется тишина:
Литургия смерти, литургия жизни,
Вечная весна».


* * * * * *

Калитка не заперта, - входи, Мария.
Листай этот сад, как медленную книгу.
Когда весною сойдут сугробы
И подснежники откроют небу мохнатые очи,
Исполненные водянистого света,
Ты найдешь всё, о чем горевала:
Потерянный в детстве секретик, зарытый под кустом сирени,
Дуэльный ржавый лепаж, давший кряду четыре осечки,
Могилу Бродского на Васильевском острове.

Медленная наша книга, которую Кто-То
Заложил до времени  пальцем,
Задумавшись  над строчкой , нежно,  царственно  всматриваясь
В невыразимо наше Своё.



КРЕЩЕНИЕ

Памяти Виктора Кривулина, Олега Охапкина, и еще некоторых питерских поэтов

Шмелёвские ли там портомойни,
Сизые ль невские пролуби -
Окунёмся, изготовившись достойно!
А вынырнем – всюду голуби.

Голуби райские,
Петрограйские.

Захлёбывающийся – поневоле кается:
Асфиксия  -  правда крайняя – не продаст.
И над тобой ,  и надо мною раскатится
Отцов глас:

«Приидите, умытые, 
Убелённые как волна!
Несите, так уж и быть, вырытое
Скрюченными ногтями со дна.

Этот град числ и линий
Был ломим, но предо  Мной не гнут.
Сизое Я претворяю - в синее.
В любовь претворяю  кнут.

Вас крещу не водой – Мною.
Выныривайте, в простыни – и молчок:

«Художник Тюрьмы, разрывая с телесной тюрьмою,
Парит над веками, и счастлив еще, дурачок».

«КРИК» МУНКА

вид на осло-фьорд с холма экерберг
здесь кончается
небо
писанное не кровью но гноем

ветер из отверстой, настолько
отверстой    человеческой  дыры
рушит декорации надувает
паруса парусии

Ты не сможешь не прийти
на такой зов

ЛИСТАЯ ЮНГЕРА

-Отчего же ты
не стал умирать
в строю масс ?

-Я не солдатик, герр Готт,
я - солдат.

 

ХУЛИО КОРТАСАР, "ИГРА В КЛАССИКИ"
 

Маленький Рокамадур
теперь в Царстве у Христа.
Париж, Буэнос-Айрес,
цветущие луга, пляжи,
каштановые бульвары -
всё сияет и плавает перед ним
молочными, голубыми сгустками,
не как возможность даже, но как данность радости,
и выбор не принужден, и ничто уже 
не зачерствеет.

Мага, Оливейра и все остальные -
пока еще мертвы.
Но ребенок дождется.




ЭРИГОНА, МИЛАЯ ЭРИГОНА

Майра, Майра, ко мне, ко мне!
Не убит под деревом, но спит отец,
Вином веселья пастухов угостив, -
Эвхаристос, родной!

Дланью качни качели, Спас,
На глас пятый Исаию пой, 
Девочку  в высь взмый
Венчальных небес.


"МЕРТВЕЦ" Джима Джармуша

в этой лодке как в зеркале
впервые наедине со своим лицом
сначала медленно раскрашиваешь
потом пытаешься расправить черты
(они натекают снова и снова
сочась меж пальцев
---о мой я!! где ты,
песчаный мой домик у кромки воды!---)

потом просто касаешься

-заповедь о любви: как самого себя

-да но только после запятой

-да но последнее
станет первым


МИЛЛЕНИУМ

                 Поэтам 90-х

Сыр  тогда был  отовсюду: спускался с неба,
Приплывал по  водам,
Вырастал из-под земли.

Мыши таскали и таскали  сыр,
Пока белые пятна черной кладовой
Не заполнились  до отказа.

И  тогда в исполненной тьме
Объявили  миллениум.

И зачарованные мыши, как по незримой команде,
Сев на хвосты,
Обратили лице свое  горе 
И стали вслушиваться  в  мерное, гулкое
ТОППП ТОППП ТОППП 
Наступающего  кота.


«МОСКВА-ПЕТУШКИ»

Премудрость, прОсти! (встань - ибо
тостуемый Небом
пьет стоя,
дрожа вцепившись распухшими шелушащимися пальцами
в ноздреватый мусорный пристанционный снег ).

От Венедикта
бессильнаго Евангелия чтение -
вОнмем.


МОСКОВСКАЯ ЗИМА 2011
  
                         моим  москвичам
1

Пророк и  язвенный  
Чародей-администратор
 Салтыков-щедрин когда еще накаркал
Вот и
 Дикий ветр точно так же 
Взъял да унес  всех таджиков ! ускакал
Заяц-толай
Некому посыпать всё это сланым
Превратить в  безопасное  жгучее
Придающее сил силам трения месиво
Питающееся  украшенными в растяжку блесым
Ботинками  ессо


2


Чистый снег в чистом переулке
Кто-то ядовитожелтым испетлял поведал
Низкому люминисцентному небу
Что  любовь  = димас  + алиса
На восклицательный знак не хватило тугости заряда
Не мы не мы! спешат скрипло заверить
Налепленные  на скорую руку да на долгую муку
Легионы снежных 
Рясы в сугроб истуканов
Расставленные вдоль тротуара
Мы и писаем-то не так но сидя
Не в силу как вы подумали ориентации
Но потому что давид царь наш
Обещал вернуться проверить весь дом навала
И если что истребить нещадно
Всех мочащихся к стене
Ладно на слово вам истуканы верим 
Да и  слово
Любовь 
Кто ж  из вас слышал  а тем паче 
Сумеет написать без ошибки

3

Московский морг – единственное место
Где очнувшись не наткнешься взглядом
На   биллборд  ни тем паче
На неоновый свет что 
Во тьме   коммунальной 
Обреченности светит  –  с новым
Годом брат   № 456388999070! с новым
Визионером  горалик не описанным 
Хотя и
Может ею-то как раз и  провиденным
Кромешным   счастьем


4

В прекрасном далеком
Отрадном
У  видеоглазка железных  ворот  глухого забора 
Закрытого международного еврейского института
Интеллигентночахоточный  поп и  благоутробный
Румяный раввин 
Третий час полуцитатами ведут прю
Об одном месте
Из книги ваикра с комментариями раши
При том – и это очевидно
Охраннику института терпеливо
Зевающему  в вестибюле
По ту сторону камер слежения –
Оба  держат в уме совершенно определенные вещи:
Да раввин это разве профессия—
Да поп тем паче не профессия—
Да что ты понимаешь  у вас-то давно нет храма---
Да  у  вас-то  халамидников  не храм а не леть и глаголати что такое—
Да мы первые встретим машиаха  павел обещал нам
А как увидите кто он так заподпрыгиваете да как бы не поздно --
Да поднимись-поднимись  в йерушалайм тебе там
Уж бабушки не принесут курку млеко яйки---
Да и ладно (думают хором) лишь бы
Было Имя Его благословенно ---
Низкое еловое ватное окраинномосковское небо
Удовлетворенно кивает посылает
Дождение пушистого снега
На правых и тех кто еще правее

5

В маленьком клубе проект о.г.и.
Нет ничего и ничего и не было
Вон чахлая липа есть
Есть чугунная решетка и
За ней бульвар
И плавится лёд в вазочке
И видны за соседним столиком
Налитые кровью чьи-то глаза
Но
Было в полночь видение в аду
Потолок исчез расступился  и стало тихо на небе
Как бы на полчаса
И увидев повисшую в дымном декабрьском разломе - звезду
Трое
Кураторы той самой  словесной жизни
Которая есть свет человеков
Переглянулись  допили затоптали в пепельницах окурки
Стали собираться – цветков файзов
Давыдов вечнокипенный  курящийся паром как бы
Калёная каменка  бражным  свежеоплёснутая  настоем  -
Под  мышками утвердили пачки
Нераспроданной новорожденной российской  литературы
И вышли в метель
Ночь
Перевалила за половину 
Путь еще долог 
Но скоро совсем скоро
Единственное вечное невообразимое утро
Нового совсем нового года




МУЗЫКА
                Г а л е

Мы вместе спустились с тобой, моя музыка,
Втянулись в недра  этой жизни,
Как в гудящее многолюдное  неумолимое  метро.
Мы , так уж вышло,
Расстались с тобой  
На одной из пересадочных станций – мне
Переходить на кольцевую,
Тебе – плыть эскалатором на твою вечную  зеленую ветку,
Моя музыка.

Тебя нет со мною, стремительный поезд
Исчез в тоннеле. Но я
Слышу сквозь толщи земли, гранита и неона,
Сквозь металлический, как время, скрежет,
Объявляющий остановки  -
Твои клавиши, твои струны, отзвук
Английского твоего рожка, моя музыка,
 Твой далекий поющий голос 
В стремительном перестуке колес,
Неотвратимо мчащем  меня
На конечную станцию, где мы встретимся снова,
Протолкаемся друг к другу сквозь поток пассажиров,
Чтобы больше никогда не расставаться.

* * * * *

Мы плыли-плыли, приплытие мы проспали:
Нас долбануло в какую-то преграду, днище  скррржт, ковчег  крен дал,
Не иначе попали в зону судьбоносных каких-то знаков!...
Но мы перестали уметь читать знаки,
Мы столь длительно  мрели  во чреве, скукожась,
И вот органы зренья и розуменья мы отсидели ( кровь волной мравьей), -
То ли вокруг сияет и слепит нас глина, выжжена солнцем,
То ли всё ещё на солнце чешуей потопные рябь-волны, -
Голубь, мил друг! Ну его всё,  и ковчег - к бую:
Выплюнь из клюва ветвь, реки внятно.

* * * * *
           
                                
                                   Памяти К.С. Льюиса


Подняться с корточек, отряхнуть колени.
Постоять. Ещё раз
Нагнуться, поправить стоящие и без того  ровно 
Несколько  ромашек в литровой банке,
Свечечку в воронке обрезанной пластиковой бутылки.
Да, - не забыть
Покрошить птицам  печенье! вот,  вроде бы
И всё. Да, всё.
Нежный металлический скрип  калитки.
Выйти, накинуть проволочную петлю на столбик
(Серебрянка кое-где облупилась).
Какое низкое,
Тусклое солнце, - скоро оно сядет
В иссыхающую землю, в это  грузное лето, -
 В багровом, в упор, вечереющем свеченьи
Неразличим тёмный  абрис на желтоватом овале:
Давно надо было бы  обновить фото. Впрочем,
Чего уж теперь.
Автобус 
Сигналит второй раз. 
Двери, зашипев, сомкнулись, и нас мягко
На грунтовке качнуло,
И за миг перед тем, как водитель
Уверенно направил автобус   в тоннель  (на том конце тоннеля –
Обещанный несказанный свет, и долгожданный отдых,
И вечная радость, и обретенье смысла,
И Ты, Господи,  конечно, мы знаем,
Ты – всяческая во всех, отирающий 
Все эти наши слёзы!),
Мы, не сговариваясь, повернулись, прильнули к окнам,
 Чтобы ещё раз увидеть
Исчезающее за поворотом наше
Маленькое кладбище остановившихся мгновений.


Памяти сериала «Бригада»

               Воскресни, Господи Боже мой, да вознесется рука Твоя, 
               яко Ты царствуеши вовеки


скоро третий день как Бог мой убит
              не сплю не ем ни черта 
             прирос к рулю
              мотаюсь как чумовой 
              раздолбанными  колеями   вожу
              в багажнике паджеры моей
              Его расчлененное тело

             больничка глухой райцентр
             влетел 
             лепиле  в рыло ствол:
             воскреси!
              сделаешь – не забуду клянусь
              лучшее оборудование  в отделения
              плачу
              любые бабки

             лепечет лепила: нну…
             медицина бессильна
             вы вообще хоть понимаете?...

             взревел было:  да ты это кому чушок!..
            за мной братва
             у меня звезды на плечах
            со мной нельзя так вести
             на ремни порежу!  --- но не взревел
            
            нет

           с ним надо как-то иначе
          нутром чую
          а как?... не знаю
          падла не знаю!! а солнце клонится
          и третий день на исходе!!
          Сам!! О Сам
          Сам прошу научи
          помоги
           мёртвый мой Господи


ЗИТА И ГИТА


Каушали в исполнении Монорамы
Аппетитно, пухло злобна,
Невинность прекрасна, а удальство нежно –
Как звенят эти браслеты на щиколотках,
Когда она идет по канату,
Изгибчиво смуглыми ступнями его лаская! –
Целомудрен пупок сквозь голубое сари,
Герой лоснится, жирноватый и сильный,
Юно, тонко поет за кадром престарелая Лата Мангешкар,
Сюжет ,танцуя, ведет нас за руку
К великолепной последней схватке,
Там в нужных местах расставлены жерди,
Развешаны спасительные веревки,
А тонкие рапиры звенят, разят не насмерть,
И удары, как бич, просты и звонки,
И как им вторят
Радостная лазурь, киноварь и пальмы!
Какой хвалебный воспоем мы акафист
Вам, исповедники Болливуда!

Что ты плачешь под стрекот аппарата,
В пыльной полутьме зала лицо прячешь
В узловатые пальцы,
О износившееся сердце,
Морщинистый бодринатх? Нет, оно не плачет,
Оно истекает
Временем. Времени , скорее всего, вообще больше не будет:
Лимонным, изумрудным и алым
На старой ломкой кинопленке
Добро и зло обозначены так ярко
Просто потому,что в зрительном зале
Ни добра, ни зла больше не осталось.


ПИТЕР: ПРОРОКИ

                               Дарье Суховей


знаю одну принципиально некрещеную
  питерскую  маккавеянку  
 с горячо  выплаканными  глазами иеремии
она живет на карповке
и когда гуляет во дворе  с ребенком
то и дело пожилые паломницы двор пересекая
спрашивают ее «как пройти к святыне?»
она отвечает честно
но если паломницы в благодарность
пробуют перекрестить дитятю – столь же честно
маккавеянка яростно даёт им  в зубы
мотивируя тем что крестознаменье –
это слишком да это 
 слишком серьезно

вот таких слишком серьезных
--слышишь, илия? а ты глупый тоскуешь! ---
Я
оставил в этом городе семь тысяч мужей
таких как эта женщина
всех сих колени не преклонялись перед ваалом
и всех сих уста не лобызали его


ПЛУТОН И ЯЩЕРИЦА

папа и папа не спят
ночь напролет сидят они молча
развернув кресла к окнам
дробовики на коленях
ветер шевелит шторы

монстр
двенадцатилетний бледный
начиненный уже казалось бы свинцом 
от вихра на льняной макушке 
до ломких лодыжек в ссадинах
(помнишь когда еще был маленький
он говорил "в вавках") 
всё никак не умирает

они знают этой ночью
он снова будет бродить вокруг дома
спрашивать у папы и папы:
"где моя мама?"

у холмов 
есть глаза
и они глядят

ПОЛОВИНЫ  МОЕЙ ЖИЗНИ БОЛЕЕ  НИГДЕ НЕТ

Непарный носок, обнаруженный
при   освидетельствовании содержимого
замкнутого компендиума (специальная тавтология)
отработавшей очередной свой цикл
стиральной машины, безгласно
указует самым своим наличием – через отсутствие
(и невозможность вспомнить  и установить точно :
отсутствие или исчезновение?...)  своей пары –
на строго отлаженный, бесшумно
и неуклонно совершающийся, непередаваемо ясный
и предельно неизъяснимый божественный  (не инфернальный:
инферно не творит законов, как не
творит вообще ничего благого; лишь  снова
и снова  создает, путем сцепок   того или иного текучего,
насильственно зафиксированного в своем течении ,
нечто сущеобразное :  выморочные   имитации
вечности из  материала времени,
одну за другой, в  начале которых,
тут же и сразу , их конец )
закон.


О философия! явлена ли пропажа
носка как воумление
твари, чтоб из силы в силу
восходить к тебе?  ты ли,
чтоб пылающий  нус нисходил к данности носка и упокоевался
в мягкой живородящей тьме
Богоустроенного?  Или сама  себе
собою недвижно, флуоресцентно
сияешь ты
в пустоте,  а  обретение
носка – лишь  только к  пропаже, и
жизнь  наша столь же
непарна и безвозвратна?.. немолчно
выбалтывая,  так и не скажешь.

***
В аэропорту,
дожидаясь багажа,
отхожу выпить кофе.

На стойке -
длинная стопка
бумажных одноразовых стаканчиков,
вложенных один в другой;
вынимают по одному,
аппарат выплевывает в них горячий кофе.

Думаю о том, что тиражированные вещи
утрачивают свою вещность,
теряют тварное первородство;
попавшему к ним в зависимость человеку
не хватает электричества
удержать их в тактильной памяти;
бедняжки стаканчики,
принцессы. прОклятые злыми феями,
как вы деспотичны и жалки!
Как неуютно вам на троне
человеческого века,
на который вас возвели обманом!
Как одиноки ваши
отреченные полночи!

Касаясь губами стаканчика, делаю
безразличный вид, величественно
пирую на придорожном камне,
как бомж-король из трагедии Шекспира.

SMOOTH

наш с вами мир так приспособлен быть гладким
скользким однородным смягченным

мы изобрели для своего обихода
множество этих маленьких предметов
еле видимых но хорошо подогнанных друг к другу
четыре миллиарда шарикоподшипниковых наносистем
неслышно двигающихся туда-обратно
 в резервуаре  искусственного вазелина
(медленно с ласковым всхлюпом 
 высосано из вен планеты и переработано
восемь биллионов тонн нефтепродуктов)
поршни лоснящиеся от слизи
не производящие даже впечатления силы
(сила – трения тяжести весомости конечности –
мягко отменена)
мусс наших цикличных  потребностей
части всеединого
смазочного механизма

не за что зацепиться
поэтому увы оргазма не будет
но зато не будет и зачатия: в этой всеперерабатывающей  утробе
рождение запрещено 

* * *

мы - поэты второго ряда
о нас никто не помнит
кроме кропотливых самоотверженных старых дев
сестер санбатов
библиотечных архивов
наложат как умеют повязку
дадут попить
посидят возле
напишут под диктовку
письмо домой -
потомкам (полевая почта
работает так что вместо потомков
письмо получат предтемки
вскроют пожмут плечами
война что поделать
такая обстановка )
мы - поэты второго ряда
о нас никто не помнит
время выбивает нас первых
мортиры времени бьют навесом
метят в тех кто стоит шеренгой блистая
в первом ряду
но время такое время
у него все время -
перелет

НЕПОРОДИСТОМУ ПОЭТУ

                         Памяти В.Б. и других


Ты посмотри,
как товарищи твои по словесному поприщу
сильны, успешны!
Как звучно и  кимвально их слово,
как сбирают они толпы на стадионах,
как с неба на них сыплются публикации и  гранты,
как относятся они
к стихосложенью – как к работе,
ответственной, конкуретнопотентной,
приносящей нетлеемые дивиденды,
видимыя и невидимыя!...

А ты что?

Не дохиляв до сцены,
сорный, болезнью вздутый, рахитичный,
с гноящимися глазами, с неласковым выраженьем морды,
блюёшь своими
какими попало под руку  стихами
в эту грязную горькую землю,
с кровью, с кусками
души (которую следовало  бы замаскировать  понадежней,
ибо кому она  интересна, - а ты обольщался?!..),
с  желчью, с внутренностями
любовей, заветностей, смыслов! –

что ж ты
 делаешь! Что 
ты.

Ну ладно. Ладно.
Ну успокойся.
Ну иди ко мне. Вот так,
вот.
Подумай, прошу, еще раз. 

Таких, как они, породистых –
целуют в ушки и в жопки,
кормят, снимают фотоаппаратом,
хвастаются ими перед друзьями.

Таких, как ты, некрасивых, глистатых, -
топят в ведре, бросают
в разверстое  оцинкованное  лоно смерти,
милосердно прикрывая его квадратным
куском фанеры.

Ты выбрал? – глупо
было и спрашивать! ушной клещ поэзии
отключил твой слух; оглушил тебя навеки;  нимало не внемлешь!...


Ну…что же.
Я понял.
Тогда -  подвинься.
Дай-ка  мне твою скалиозную тощую лапу, – сам я
взлезть не в силах…вот так…спасибо.
Будем тогда вместе,
пока не настал миг,
смотреть и смотреть в эту
черную воду.

ЧЛЕН ЖЮРИ ЛИТЕРАТУРНОЙ ПРЕМИИ «ДЕБЮТ» В НОМИНАЦИИ «ПОЭЗИЯ»  ПРОЧЕЛ  ЛОНГ-ЛИСТ И МОЛЧА СМОТРИТ В НОЧНОЕ ОКНО, ПОМИНАЯ АДОРНО

Тьма по всей земле
От часа шестого до часа девятого
И далее до утра.
Это -  брачный пир Освенцима и Поэзии.
Собственно, уже  не пир – всё
Съедено и  выпито, и гости разошлись,
Собственно, уже началась их брачная ночь.

Поэт, вынужденный присутствовать,
Служит при ложе свечой,
Сгорая от ужаса и любви,
Наблюдая воочию от и до
Всю эту немыслимую камасутру
(Глаз не смежить – в воск век
Вставлен  прочный фитиль).

К рассвету он выгорает весь,
Однако от него остается-таки на полу
Небольшой,  скорчившейся   формы,
Наплыв   слёз
(Что, как известно, вовсе не говорит
О качестве воска, но
Только подает иллюзорную надежду 
На то, что огонь, может быть,
Насытился на этот раз).     



  

АРОНЗОН И БРОДСКИЙ

А и Б
сидели на судьбе

А упало,
Б пропало

кто остался на судьбе

   СМЕРТЬ  ВЕНЕЦИИ

Пряха  по нити распускает корпию туч,
Вплетает обратно в море.
Поддевает, разрезает
Стежок Риальто,  вытягивает и сматывает в клубок
Четыреста мостов.
Стайкой летучей чешуи
Монетки прыгают в ладони туристов.
Катящиеся камни Святого Марка
Устремляются  к каменоломням севера.
Кожаный, просоленной тисненой старым златом свиной напы, календарь
Загибают с краев, подрезают и сворачивают, подрезают и сворачивают
В толстый рулон, как крайнюю плоть,
Устраняют фимоз   ссохшихся до    теснот  дней. 
Неостановимое движение.
Захлебывающийся хрип пловца
Звучит как дикое рыбье наречие майя.
Высокая вода
Наполняет альвеолы ;  рой пузырей.


На лицо твое кладут
Плесеннопарчовый воздУх дождей,
На груди утверждают 
Благовестие донного сна 
В празелени   медной  резной чешуи.
Над гробом смыкаются вечносвинцовые  створки вод,
Но  тонущий хор продолжает петь:



«С миром покойся, спи  ! Скоро, уже скоро –
Осанна, осанна! -
Властно войдет, введет за собой 
Стройные полки утра, 
Отворит  пелены твои, как преклонившиеся врата  ,
Возляжет, как древле –
Ладони к ладоням, стопы к стопам, лядвея к лядвеям, перси к  персям,
Уста в уста –   громовым  шепотом, полным   ликующего
Повелительного   огня,
Вдохнет в тебя весть:
«Ту эд Ио сонно стате соллевате а Венецья,
Ля миа пьетра Примавера!....»  -
Творя всё новое, се, тебя примет
В сущем сане».

ПОХИЩЕНИЕ ЕВРОПЫ


Тот, кто старушку Европу
Прямо так, в  инвалидном кресле, похитил, -
А та и не вопит, вообще не реагирует
На рёв, кровь, раздражители века,
Девичья память  ссохлась,
Груди как птичьи, глаза лишены взгляда, -
Тот, бычий, лиловогубый,
Геронтофил тот
В смоляных ресницах, в ноздрях вздутых, в бряцаньи ятр,
Бычьи же гордый, лишенный
Крайней плоти, чувствилищ тонких, - вон, роет
В волнах волосатым боком
Толщи жирных нефтяных пятен,  дохлых
Раздвигает мордой дельфинов,  - 
Тот не Зевс, нет.

Далеко не унесет: бросит на полудороге
(У нее в капельнице – жизни кубика всего на два!..
А он и не поглядел: бычьими мозгами
Адекватно соображали только олимпийцы).

ДЕТСКИЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ОРИАННЫ ФАЛЛАЧИ

Тонкие руки, рваные джинсы,
Пыль на шоссе, как один едины 
В жесте этого фанка,
Одинокие хоругви – заставки тысячелетья:
Тонущий «Титаник», две тонущих башни,
Пронзенные  сарацинской стрелой.

Действительно беззащитные одинокие дети –
Ни креста в руках, ни Имени на устах.
Оссуарии веры  пусты.
И ты впереди, женщина, красавица-ослица,
Вынужденная петь ,  пока пророки немотствуют.

Дети-овцы, ведомые огненной ослицей! Они пели:

«Режет нас злое время, как баранов,
От уха и до уха, и смеется
Нам в стекленеющие глаза, -
Но агнцы мы! От уха и до уха
Стебаемся и  мы, и  смеемся в лицо старому миру,
И кровь наша – на ветру орифламма!

Тот, кого убивают, смеется
В последний раз, а значит –
Хорошо смеется. Марш, марш, братья!»

Действительно, черен этот сентябрь, Орианна,
И мы, вот, умираем тоже:
Рак, не пуля, не нож ассасина
Нас скосит. 
И Дюрандаль о камень не бьется: истлел в ножнах.
Но все же и нас забери с собою , наполни
И нашими трупами жерло Ронсеваля.

Ляжем вместе! Пусть найдет нас  лежащими рядом,
Когда придет искать своих среди павших,
Тот Самый, на Кого ты так похожа
На этом детском фото, милая Орианна.

«БААДЕР – МАЙНХОФ –ВАГЕН»

Такую скорость 
Развил этот автомобиль на кольцевой автостраде,
Что страшно, мощно, неостановимо
Преодолел все ограничения
И врезался в зад самому себе.

Пассажиры, по-видимому, насмерть  – крошево плоти,
Целлофановые обрывки душ.
И дорожная служба ада шипит Тебе, Спасе:
«Даже и не пробуй восстановить!..»

Вздыхаешь, но  все же
Открываешь ящик с инструментами,
Вынимаешь резак.

Искореженный алый кузов –
Как пряничный домик (тесто
Замешано на порохе, крови и гордыне:
«Справедливости в этом сраном мире
Никогда не хватает, - что же,
Папочка,
Мы исправим то, в чем Ты напортачил!»),
В потаенных комнатах которого
Гензель и Гретель приняли медленные, сопоставимые
Со скоростью света ,
Муки на зубах ведьмы Свободы.

* * * 

Фрёкен Скагерруп, немолодая пастор,
по совместительству подрабатывающая муллою
в одной из мечетей  Вэллингбю,
в эти последние ночи декабря видит
один и тот же кошмар: входят
три грозных волхва – Лютер, Меланхтон, Кальвин,
три безглазых,
длинными узловатыми перстами по спальне вслепую шарят,
хрипят: «Где
родившийся Царь Иудейский?!!
Где звезда его на востоке?!! Не молчи, Ирод, дай нам
метнуть в тебя чернильницы наши,
полные всклень огненного гнева!»
Ледяные персты с квадратными жолтыми ногтями
нашупывают пожилую фрёкен  в ее постели,
тянутся к горлу – кадык предатель!
единственное, что оставил фрёкен ее хирург, не смог переделать! – сквозь свинцовую вату
пастор кричит: «Ваде ретро!»
и всплывает со дна.


За окном стокгольмскую полночь полнят
мириады  разноцветных огней
над алтарями универмагов
в бесснежном – тысячу лет не было снега – небе. 
Скоро Рождество, вспоминает пастор,
нашаривает на тумбочке блистер
и кладет под язык снотворную пилюлю, четвертую за ночь.
Тише, тише, умерь джинглбеллс, сердце.
Плохо дело, думает пастор,- снова
уснула на левом,
христианском боку. И переворачивается на правый: на правом
ей снятся зеленые и золотые сплетенья
растительных орнаментов на резных вратах джанны
и семьдесят две лесбиянки,
к выпуклостям  которых, умозрительным сквозь хиджабы,
у фрёкен  Скагерруп, надо признаться,
из прошлой, мужской  жизни 
остался  рудиментарный вторичный интерес.

«МАНЧЕСТЕР ЮНАЙТЕД»  ПОБЕДИЛ «ЧЕЛСИ»  И ПИЛ ИЗ ПРИЗОВОГО КУБКА КРОВЬ ПОБЕЖДЕННЫХ
  

Тогда, раньше – это были совсем  другие времена.
Это был  другой футбол.
Выходили , как казаки в Париж,  дивились на чужаков, на басурманские имена,
Клялись перед строем, за Родину выдавали гол.

Теперь – все друг друга знают в лицо,
В мужской пот, в глаза, в гладиаторскую  биографию, в рейтинг аукционной цены,
Братски красиво рвут ближнему  горло, крушат колени, сердце, плюсну, яйцо
На полях звёздной войны.

Словно Иерихонская Джейн, смерть и похоть  поёт
Свинцовый полированный мяч, -
Это цацлоба каннибалов, это шахсей-вахсей живота («…не на живот!») -
Мачо, не плачь!

И когда над колизеем  пронзительные лучи
Судная  раскинет звезда, за две секунды перед концом, -
Клыкастые тени болельщиков хлынут флуоресцентными  ордами саранчи
С нечеловечьи людским лицом.

АНГАРСКАЯ CИБИРЬ

Моя Сибирь!
Величие, гнус, 
мга урманов,
шерсть хребтов,
речных шивер
скрежет зубовный.
Оскудели при Петре монастыри твои:
лестовки твоих скитян -
цепи бензопил,
которыми режут могилы для погребаемых зимой,
стёртые, ржавые цепи,
поминально развешанные на оградках.
Железная вечная память,
милосердие солидола.
Да и не при Петре,
да и сёгоды:
жизнь людей на туловище твоём -
мнима, ползка, словно лёгкая водянистая акварель,
наносимая на омасленный метеоритный скол,
самоорганизуется в убористые капли тепла, 
смысла,
в точки на карте.
Лёгкая, условная жизнь 
(на Ангаре ни один чалдон
не скажет: "схожу за зверем, за ягодой",
скажет: "сбегаю").


СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ

В роскошно изданное
Посмертно избранное,
В золотой  обрез,
Постучался робко : «Дуня!
Выдь ко мне,
Покажись старику отцу!»

Ничего мне стих не ответил,
Скрыл  презрение
Декольтированных  плеч,
Застыл в сливочной
Крафтовой безкислотной
 Полей пене,
Взмок, поплыл  
Пятнами, сносками
Под пудрой, румянами,
Смутился, дернулся
На повелительный окрик
Из примечаний,
 Из дальних комнат:
«Кто там еще?»

Ничего, ничего, доча.
Я пойду. Я не плачу.
Стихи , вестимо,
Уж дело такое.
Были бы пристроены.
Мать твоя поэзия 
Говорила,  покойница:
«На детях, попомни ,
Природа отдыхает.
Пусть их, старый.
Поживем  сами».



ФЛАННЕРИ О*  КОННОР

1

«Исайя»,
«Айзекайя»,
«Джеремайя»,
«Енох» (самый популярный) –
именами  ветхозаветных яростных пророков
проповедники возмездия в стетсонах и тугих воротничках
 оправдали, а там – и отменили Новый Завет.

Возвращайтесь назад, в справедливость, кровь и свободу!
Лет  май пипл   гоу!

Песок и солнце, сводящие с ума.
Дети огненной кукурузы.

Стоун-Маунтин, 
голубые громады гранита,  вдруг встававшие по обеим сторонам дороги, 
рыжие глинистые склоны, кое-где прорезанные багровыми прожилками, 
всходы, рядами зеленых кружев поднимавшиеся на полях,
Дух, продолжающий – хотя его столько раз предупреждали! –
дышать где хочет.


Скрипуче крути ручку, опусти в машине 
плавящееся стекло: бугенвиллеи 
по оранжевым обочинам , там, тут,
 как фейерверки цветут в пыли, но 
не дают прохлады (не спеши припасть !) :  корни –
растут из огня .

2

Твой огонь, Фланнери, и его шевелящаяся красота –
это павлины и Ирландия.
Павлины  поступательны, неотменимы,
Самозабвенно  кричащи.
Ирландия добра.
Бог ярко-рыж,
неотступен.

3

Эй, я  тебя знаю! ты – черный
из моего города
Истрод, штат Алабама!
Эй. Ниггер, ты пытаешься спрятаться, но я знаю тебя,
ведь на тебе – наша с тобой печать!
Ты – с соседней улицы, эй, куда побежал, а ну
смотри на меня!
Я тебя знаю, Иисусе, и Ты – черный
из моего будь он проклят города!

Милосердие меняет человека,  и это 
изменение - мучительно.

Говоришь, Вознесенье?
Но я  тебя помню. 
Твой отец — черномазый Кэш Паррум. 
Ты не можешь туда вернуться — и никто не может, даже 
если б кто и захотел.

4

Да никакой не ад.
Ад был побежден, сломаны были его ворота, взялись
князи его,  вереи вечныя.

Этот твой Юг – это попросту такой рай,
особый, по-нашему  он  (помнишь,
что такое «святая русская литература»?)
называется «пекло».

Пекло:  рай запекания, выгорания,
огненной смерти иллюзий.

Рай покаяния,
изменения, претерпевания, избывания,
самопожертвования , любви.

Больной любви, которая одной рукою,
всхлипывая, перерезает горло, вонзает в печень, истребляет
подлежащее тлению – а другою
накрепко обнимает, чтобы больше
никогда не расставаться.


ПРОСТО

В нашем кинотеатре
Никогда не закрывают двери в лето.
В нем вообще нет дверей.
Потому в кинозал наносит столько тополиного пуха!..
Но никому не приходит в голову
Чиркать спичкой – не потому, что забыли, как это,
А – просто.

Просто кино.
И перед сеансом играют
Два наших лучших тапера, Пьяццола и Шнитке.

Ты, Господи, Сам здесь
Везде сый и вся исполняяй,
Ты  – мороженщик в фойе, контролер, шершавая
Зеленоватость, плотность билета,
Ты – фильм, Ты
Экшн, любовь, комедия положений,
Смех, освещенные прерывистым экраном слезы, 
Попкорн и киномеханик,
Пища и питие.

Господи! Что Ты
Улыбаешься?

- Я?.. Да нет, 
Ничего.
Я просто.

СКАЗКА СКАЗОК

               Памяти Эльдара Рязанова

И вот мы дошли,
И остановились перед тесными вратами.
И Женя Лукашин, мальчик, вечно балансирующий   на пороге
Любви и независимости,
С желтенькой гитарой, вросшей в руку,
 Украшенной гэдээровской овальной наклейкой,
Обнял меня неловко,
Тревожно.
- Ну…мне пора.
-Да.
- Ну…бывай.

Он не отрываясь смотрел мне вслед, пока я
(На стук отворили)
Не перешагнул порог.

Бывай, Женя.
Я помню все, чему ты научил меня.
Я постараюсь не подвести – как уж
Смогу.  Могу я неважно,
Сам  знаешь. Но ты - бывай дальше,
Среди тех, кто пришел вслед за нами, и тех,  кто придет  за ними
В  бесконечную новогоднюю ночь, полную одиночества, 
Которое для меня, видишь,
Вот-вот кончится, -
Бывай, не изнемогая.


КИСТОЧКА

                                     Аике


Принцесса в густолиловом как колокол платье,
С мохнатыми в полголовы глазами,
И  ее чудовище, оранжевое и   томное, как  чебурашка,
Стоящие рядом, как две густо,
Мокро раскрашенные акварелью буквы,
И лимонножёлтое в толстых лучах солнце,
На треть не поместившееся в формат  альбома,
И толстый шмель, в окно влетевший
И деловито примеряющийся к непросохшей капле
В самом центре чашечки с полувыбранным кадмием красным,
И девочка, во все глаза пожирающая  самозабвенно 
Только что рожденное, волглое свое творенье,
Все свои мечты  и всю жизнь,  уместившиеся   самоцветно
На бугристом, разбухшем  листе  альбомной  бумаги, 
Высунувшая язык да забывшая  всунуть,
От упоения  пританцовывающая сидя:
«Тынц-тынц!! элля!!  что бы еще прикрасить?!...»,
И пританцовывающие за ее спиною
Ангелы света -  один через плечо  свесился и дышит, глазастый, 
Второй подпрыгивает через их головы – ну поглядеть-то дайте! –
И оба тоже подпевают, глоссолают что-то 
Солнечное, райское на небесном наречьи, -
Никто из них и ничто   не одиноко,
Все    со всеми во всём -   живым светом
Радужной радостной полноты – воедино!


Одинока только
Колонковая кисточка,  брошенная  косо
В грязную  бурую  воду, в поллитровую  банку.
Послушная молчаливая  кисточка, создательница  вселенной,
Вполне волшебной, но не настолько,
Чтобы пережить  хотя бы на одну осень 
Завтрашний  девочкин  день рожденья.


АКВАРЕЛЬНОЕ ПОСЛЕДОВАНИЕ СВЯТЫХ БОГОЯВЛЕНИЙ

«То, что даёт тонкость и блеск живописи на белой бумаге, без сомнения, есть прозрачность, заключающаяся в существе белой бумаги»
                 
                                         (Эжен Делакруа)



А  четвертый волхв
подарил Младенцу – кисточку и акварельные краски
(конечно, на питерские «Белые ночи» его не хватило,
какой-то детский наборчик типа «Гамма»,
но много ли для счастья несмышленому надо!...).

Младенцы – они такие:
накручивают каждый цвет сочнее, гуще,
особенно лазурь , краплак, кадмий лимонный  и изумрудную зелень,
и  макают в самую глубь, и всё – в одну и ту же воду, не меняя. И редко
используют черный.

Вот оно, Иисусе, мое сердце! двухсотграммовая
Стеклянная баночка из-под майонеза, полна всклень  – макни, 
Замути эти водопроводные воды,
Распусти эти прозрачные пигменты, цветы цвета,
нарисуй,  как  скочит 
хромый яко елень, 
и  как ясен будет язык гугнивых,
 яко проразися в пустыни вода, и дебрь в земли жаждущей, и будет 
безводная в блата, и в жаждущей земли 
источник воды будет: 
тамо будет веселие птиц, 
водворение сиринов, 
и тростий, и блата.

Охра и камедь гугнивых!
Зелень тростий! Сиена блата!
Злато веселия птиц! Алый
трепет крыл  сиринов водворяющихся, круги сужающих!
Первозданность воды, и ты, о аспидный бархат глав
таящихся тамо змиев!

И ты, о белое,
сердце мое, какое ты, оказывается, прозрачное,
чистое,
слегка только шероховатое, кровоточащее , почти до дыры  – там, где
Господь-Живописец  , стирая по мокрому, был вынужден
рисовать заново.

ПРЕПОДОБНЫЙ ИОАНН ДАМАСКИН ГОВОРИТ:

Пусть мудрец – только муха, влетевшая в огромное ухо слона,
Но все трое ведают: священна всякая плоть.
Ей престолом поставил четыре угла, яко волною дску отбелил 
(Реял кистию Дух, аллилуйей гремела великая тишина),
Алым золотом, утлою  вохрою,  жженою костью любви плоть выводил
Иконописец-Господь.

МЫ ОТВЕЧАЕМ:

Мы почти до левкаса разрушили весь живописный слой,
До основы растлили священную плоть.
И любовных сплетений Вида и Имени некому ныне постичь:
Нас смывает квасцами ревущей воды живой
И заносит над голой доской новой прориси молниевидный бич
Реставратор-Господь.

СЕДЬМОЙ ВСЕЛЕНСКИЙ СОБОР:   РЕАЛЬНОСТЬ ИКОНЫ

приложился к прохладному дереву
(позолота почти стёрлась
видны коричневатые швы левкас будничная тленная смертная
основа Твоего Царства
Христе)

вот думаю

свет Твоей славы — золотой
или это деревянное золото — свет Твоей славы

хоть этак хоть так! я
с Тобой
Золотой Мой








 
blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah