RSS / ВСЕ

|  Новая книга - Андрей Дмитриев. «СТЕРХ ЗВУКОВОЙ»
|  Фестиваль "Поэзия со знаком плюс"
|  Новый автор - Елена Зейферт
|  Новый автор - Евгений Матвеев
|  Новый автор - Андрей Дмитриев
|  Новый автор - Михаил Бордуновский
|  Новый автор - Юлия Горбунова
|  Новый автор - Кира Пешкова
|  Новый автор - Егор Давыдов
|  Новый автор - Саша Круглов
СООБЩЕСТВО ПОЛУТОНА
СПИСОК АВТОРОВ

Сергей Круглов

АНГЕЛ НЕДОСТОИНСТВА

17-03-2019







                     АНГЕЛ НЕДОСТОИНСТВА

Я гляжу, россияне,
Вы как бы особенно благочестивы:
Вы устроили алтарь Ангелу Недостоинства.

Не стоит ему поклоняться: он
Сам поклонится вам.

Ангел Недостоинства вечно опаздывает
На утренние разводы Небесных Чинов:
Он дворником служит
У бетонных панельных подъездов
Вашей жизни.
В старой армейской ушанке – подпалины, след от  кокарды,-
В калошах на босу ногу,
Он ширкает метлой по заплеванному асфальту,
Древком с гвоздем на конце пронзает
Мусор сует, сует
В мешок окурки, пластик,
Голосом не из звонких, с песочком,
Напевает ангельскую свою песню:
«Мы летим, ковыляя во мгле», колет
Заледеневшую мочу на ступенях,
Зорко следит, внутрь не пропускает
Демонов воли, силы, бесов успеха,
Травит крыс удовлетворенности.
Как раб-педагог, в храм он ведет вас за ручку,
Мимо ушей пропускает ваши капризы, приколы,
В варежку ваши страхи сморкает, не позволяет
На морозе с крыш сламывать, в рот тянуть
Непокаянные ледяные угрызения.

Там, в храме,
Когда Огонь обрушивается с неба
На вы и на предлежащия дары сия,
Он укрывает ваши серые лица
Крылом, временем траченным,
Чтобы вы не ослепли, а когда золотая
Чаша сочится небывалой жизнью,
Он складывает вам на груди трясущиеся руки,
Держит вашу сумку, шапку,
Оцепеневшие уста раздвигает,
 Напоминает прохрипеть, вдруг и напрочь забывшееся, имя:
«Недостоин». Вот еще, и еще, и еще один
Лукавый, развратный, непотребный раб Божий
Причащается, в суд и в оправдание.


Вечерами
Собирает он с пола обрывки
Механических, остывших ваших молитв, раскладывает в конверты,
Проводит языком по краю, пишет адрес.
Словно усталая мать семейства,
Сидит он с краю, подперев щеку, сам не ест, смотрит,
Как пережевываете вы скорби ушедшего дня.
Сворачивает он на ночь
Продрогшую вашу совесть в позу эмбриона,
Укрывает, как одеялом, милосердной пушистой ночью.

Ангел Недостоинства, из Ангелов единственный, знает,
Почему эта тварь спит так, словно она бессмертна.


   .  .  .  .  .

Уходят в успенья, в присосы смертей – 
А тридцать два было, теснот тесней! -
Редчают люди в ряду людей,
Как зубы в молочной десне.

Взялся коркой – не прокусить - мир,
Сласть сгноила раззяву-рот,
Выпал во тьму, мягкий как сыр,
Но там – алмазным резцом взойдет.

В рюмку с пшеном оплывает свеча,
Муслякает свет.
Семнадцатую кафисму шепча
Голосом, севшим на нет,

В нёбную ночь заплачь со святой,
С детской, с дурацкой тоской:
«Мышка, мышка, возьми этот дух репяной,
Дай мне взамен коренной!»

   .  .  .  .  .

Нет! Архетипы – не молнии, нет,
И не маски со ртами провалов.
Нет, и не линии Наска, не пляска, не гул и не хтон.
Ближе они и далече,
Грань
Между душою и духом: 
Кинематограф. Ночь. Стрёкот. Сирень.
Дождь. В сиреневых ситцевых платьях –
Девочки Рая и Ада (которую выбрать?).
Велосипед. Смех.
Грань
Между душою и духом, между дермой и дермой.
Призрак. Полуответ.
Наутро – беспощадное утро. Пустыня.
Тетрадка стихов. Небеса.
Свист. Июнь. Голубятня. Солнце двоится.
Одиночество. Крылья. Первые слезы.

Один за другим,
Молча проходят, садятся  – руки между колен –
На скамью оглашенных.
Воцеркови, воцеркови в своем сердце.


***


- Господи
Господи мой
приди скорей
скорей
скорее!

прикрой меня Господи

прикрой громовым блистаньем
Твоих что ли катаклизмов
отвлеки их каким армагеддоном

пусть они все отвернутся
пусть не смотрят на причину
пусть смотрят туда где рушится и клубится
пусть только не смотрят не видят
мою пустоту
мои трясущиеся пальцы
мои зеленые слюни
мое окамененное нечувствие
мои мешки под глазами
мой страх мое неверие
мой пот мою немощь
мою хихикающую бессмысленность

пусть вся тварь
от реликтового излученья до черной дыры
от тихоходки до искусственного интеллекта
от моего кота до моих ближних
бросится взирать на этот пожар потоп землетрясенье
свивание неба в свиток
и перестанет ждать от меня
глазеть на меня!

- Прикрою говорит Господи
Я ведь твой твой Господи
Я тебя слышу
Я тебя понимаю
Я сейчас всё всё сделаю
Я ведь Господи Сил
а с некоторых пор сам знаешь
и Господи Слабости





    .  .  .  .  .  

                    А.И.                            

Вот раздвигаю ложесна конверта –
И белый мягкий хрусткий твой полуквадрат
Ложится в руку, туго вынут.
Пульсирует, покрыт венозной сетью
Письма –
И вот альтернатива паутине!
(Всего прочней бумага,
Носитель вечный, чрево, стратостат) –
Батут над безднами:
Хореография и вязь прыжка,
Провалы, петли, горки шариковой ручки,
Вдруг пропадая,
Выныривают к жизни, 
Карабкаются в гуттаперчивую высь,
К карнизам смысла,
К вершинам сердца. Кровь, поя, летит.
Продавлен вязью лист,
И плоскость будней гипсовую, слепок
С лица новорождённого,
Гель Гелиоса заполняет всклень!
Нажим: та сторона листа:
Вот выпуклостей впуклость
Вбирают пальцы, и два дня твои
Опознаю как настоящее в минувшем.
Всего теплей бумага!
Девятимесячно вспревает целлюлоза
Живым теплом в утробе, слизью, соком:
Прожёванное древо, нежный трэш
Второю жизнью всходит, новым смыслом,
Езекиилевым восстаньем восстает –
И не умрет отныне.
Бумага, ручка, рук рукопожатье:
Лишён мой век тепла и кожи писем –
Се, щупалец дуэль
В несовпадающих, различнонаклоненных
Срезах,
В пространстве одиноком симулякра,
Однополый рой слепой
В провале гулкого презерватива:
Всегда вперед, о никогда навстречу!
Сон: блоггер зависает и не чает:
Он – пользователь, он – писюк бескровный
(Нужда и польза: пользовать и нудить) –
Он – зомби, он – иван, не помнящий
Тактильного родства живой бумаги.



   Все это душевное, слишком душевное,
Почти, на грани,
На полстопы – в плотском. Рекомендуют:
«Батюшка должен быть духовен!
Душевное – рассадник
Тактильных бесовских инфекций!»
Все так. Но мир людей обезлюдел.
Простые движения плоти развоплотились,
Сочтены редкостью, ересью, извращеньем.
Растворяется все, что тварно
(Остались в минувшем
Сплошные времена похорон: Бога, смысла,
Человека, потом и самой смерти,
Проводили и девять дней, и сорок, и полгода).
Сосуд треснул, вину не в чем держаться.
Нажуй бумаги, попробуем
Целлюлозой и слюной трещину заделать.

Подними, обними! Дай руку,
Утешай, утешай народ Божий,
«Утешитель» - так Дух Святый назван,
Пиши письмо, дыши на клеевой край конверта,
Коснись руки, брате, побредем  вместе.


АТЕИСТ

Июль наполняет потрескавшийся от зноя сад
гудением пчел : это роение
черных точек возраста,
белый шум Вселенной, прилив.
Кресло в тени, книга на коленях,
но он не читает. Меж разверстых страниц,
словно меж желтоватых волн,
муравей яко посуху
пешешествует в Ханаан.

Свою первую Нобелевскую премию
старик получил в те времена,
когда для того, чтоб чего-то достичь в науке,
одной борьбы за мир было маловато.

Смерти он не боится, потому что представляет,
как устроены механизмы мира.
О всех, кого давно пережил,
он помнит, но не то чтобы тоскует :
он как юный велосипедист,
который отбился от компании, к месту общего сбора
поехал совсем другой, никому не известной дорогой,
и намного опередил друзей,
и вот теперь просто ждет их здесь.
Скоро встреча.

Собака (должна здесь быть и собака,
непременный психопомп одинокого мужчины
из поздней зрелости в старость)
ждет в саду вместе с ним,
свесила лиловый язык, вытянула лапы,
иногда моргает гноящимся,
окруженным седой щетиной глазом.

Он бреется каждое утро,
отвечает на все письма, даже
на самые ничтожные,
употребляя принятые в его время церемонные обороты,
и аккуратно постригает махры ниток на манжетах
застиранной добела рубахи
маленькими маникюрными ножницами,
оставшимися после смерти жены.

Честная последовательность его мышления
соизмерима с невероятной бездной пылания
Того, к Кому
он неизменно вежливо обращается на "Вы"
(не из высокомерия или сарказма,
просто потому, что так приучили в детстве).




   .  .  .  .  .

Великий пост! зачем долги
Твои стоянья, оцепененья,
Зачем стонут, сухие без слез, твои напевы,
Зачем черны аналои? –
Затем, что в воды вошёл я,
В ночь, неумелый пловец, утопленник,  выплыл,
В ночи и расстаться должен
Не с плотью – что плоть – с Богом:
Иначе умереть не выйдет,
Не умереть – не выйдет воскреснуть.

Мерный плеск кафисм. Гул прибоя.
По грудь войду,  по шею,
По истерзанный ум,  по сердце.

Из глубины воззвах, Господи, к миру:
Море,  великое и пространное,
Мир,  свинцовые волны!
Все тебе отдам, погружу в воды
Дыханье ноздрей, кровь, память,
Любовь, какую осталась,
Умерщвлю животворящий страх, надежду
Камнем на  выю повешу,
Все твое тебе: скоктанья, истицанья,
Возрастов  стяжанья, чувств мшелоимство,
Кесарево отдам твоим кесарям, бесово – бесам,
Заплачу налоги и умру спокойно,
Наполню легкие гнилой твоей солью,
Тамо гады, им же несть числа – гадам
Стану пищей, поношеньем и покиваньем,
Все тебе, мир, подарю! Только
Одного не подарю:   этой смерти.
Не взыщи:   дареное не дарят.


   
  .  .  .  .  .


На кого мы свои грехи возложим,
Братья и сестры,
Кого вытолкаем в пустыню к азазелю?
Уборщицу,  бабушку в чёрном.
Пусть она там паперть полирует,
В бритвенном  взмахе
Цокающих магдалин шваброй режет под сухожилья:
«Ишь, выспались, припёрлись,
Страха Божия нет у вас,  срамницы,
Телеса оголили, ходют и ходют!» Ходят и ходят
Ходики памяти: жизнь уборщицы в чёрном
Длилась столько, сколько она вспоминает –
С небольшим минуту:
Любовь,  комсомол,  весна,   Ободзинский,
Дешёвое вино,  патруль у храма на Пасху,
Эй вы,  мракобесы,   айда на танцы!..

Швабры на плечо, бабушки в чёрном,
Марш, терракотовые армии воздаянья,
Прикладом бей, магазинной коробкой бей: азазели
Подавятся вашими швабрами,  сдохнут,
Бабушки в чёрном,  жертва за грехи, столп и
Утвержденье прихода!




      ИКОНКИ ПРОИЗВОДСТВА СОФРИНО


Мы тиражированы сотнями тысяч.
Мы – в глянце и позолоте.
Мы – софринские плоские люди.
На спине у нас – календарик
Или пустое место
Написать к празднику пожеланье.
Мы – плоски, в нас нет объема.
Не вложи поэтому,  Господи,  в нас много.
Вот только это – месяцы, цифры,
Пара слов: «С праздником», или «Спаси Господи»,
«Простите, благословите».  Картон,  штамповка.

Господи! глядишь на нас, медлишь:
Да,  на святыню не тянут,
Но никак рука не поднимается уничтожить.




      ВЕСНА СВЕТА


Девочке Римме – девять.
Тяжело ей дались все эти девять
(В простонародье  подмечено:  девочкам,
При крещеньи мужскими именами наречённым,
Жизнь достаётся не из простых, нечто вроде
Монашеского пострига.   Правда,
Мы знаем, что вера в судьбу сродни суеверью,
Но все же) – у девочки  Риммы  опухоль мозга,
Голова видимо раздута,
Ласковые и пожилые овечкины глаза Риммы
От этого в разные стороны – словно
Широким углом зрения весь окоём гладят –
Глядят,  но ничего не видят:
Римма практически слепая.
Здесь,  в детской соматике,   все –  дети,  медсёстры,
Посетители –  Римму любят.  Обычные суетные дети,
Обычные и медсёстры,  матери,  бабки –
Злые,  скаредные,  задёрганные  жизнью,
Суеверные,  сентиментальные,  друг другу чужие, -
Не то чтоб это они любят Римму:  скорее любовь
Сама здесь поселилась,  в восьмой палате.

Стрижена кое-как,  клочками,
Ношеный  подростковый  адидас  на вырост,
В трещинах  вишнёвые  губы,
Руки – цыпки,  темные запястья –
Оберегают невидимую птицу.

Такова же и семья Риммы:   цыгане,
Неудачники из вымирающей деревни,   изгои
Среди своих:   ни золота на немытых пальцах,
Ни крашеной норки,  ни пуховых шалей,
Ни инфантильной хитрости,  ни живости ртутной,
Беднее бедного – не торгуют
Ни анашой,  ни паленой водкой,
Гадать не научены,   воровать стыдятся,
Излучают то, чего в цыганах увидишь редко –
Тихое смиренье
Не то чтобы с жизнью,  а с тем,  что им светит
Сквозь жизнь,  поверх,   по касательной  к  жизни.

Приходской священник,  пришедший навестить Римму,
Слушает их,  молча кивает,  сглатывает
И не может сглотнуть:  священник
Во всем Израиле не встречал такой веры.
Другую встречал,  но именно такую –  впервые.

За свою небольшую, лет с десяток,
Практику служенья –
А ему-то уже мнящуюся  заматерелыми  веками,
Неотменяемо ценным грузом
 Абсолютных, им  усокровиществованных,  истин!..
Этакие-то сокровища сколько титаников вглубь утянули ! -
Впервые. Весь этот опыт служенья,
Раздавшийся массив нажитых ответов на вечные вопросы,
Моментально сжимается в прах,  в точку,
Летает пылинкой
В лучах света из окон,  в голубой масляной краске,  в хлорке
Восьмой палаты:  переоценка ценностей,   покаянье.

Вот, к примеру, один из вечных таких вопросов:
За что страдают невинные дети?
(В голове – фраза из умной книжки:
«Мы - знаем о Боге, дети –  знают Бога».
То, да не то, - ответ неверный.
Невернее – и гаже – разве что
Обывательская сентенция:  чтобы
Поменьше грешили) – так  за что?
Ни  за  что. Нет вообще,  как видишь,  такого вопроса.
Разве что очевидно:  страдающие невинно дети –
Сорбент этого мира,  они собирают
В себя всю его грязь,  и  в  этом
Соработают-соиграют  Христу.
Они у Него –  свои.  Их место
Игры – ведь,  в сущности,  а дети только и делают,  болея,
Плача,  обвиняя,  терпя,  взывая, умирая,  что играют –
На Голгофе.  Вот их игрушки:
Две былинки,  камешек,  воронья
Косточка,  капельки крови –  это,
Пожалуй, все.  Обрати вниманье:
Нет у них того,  кто голит,  в этих прятках,
Нет того,  кто метит,  но только те,  кого выжигают,  в этом   выжигале –
Ведь Сам Ты,  Христе,   у нас попросил когда-то:
«Не запрещайте приходить ко Мне детям,
Чтобы они Мою смерть со Мной разделили».

Девочка Римма священнику рассказала,
Что к ней приходил Архангел
Гавриил (именно он,  никто другой),  и велела
(Откуда  эта  царственная повелительность!
О,  как она  драгоценна,  как уместна!)
Принести ей с  Гавриилом  иконку.
Священник вынул из кармана и подал.  Римма
Ощупала  глянцевый  софринский  квадратик
И  уверенно  заулыбалась:
Да, да,  это  он,  спасибо!
Первая мысль у священника:   откуда
Она узнала?   Ведь она слепая?
Наверняка,   где-то  видела  раньше?
Явился – надо же! – Архангел:  а ну как прелесть? –
И вторая
Мысль,  молнией
Исцелившая первую.


Весна света.  Месяц ниссан по календарю.
Бог касается персти –  перст о перст с Адамом.
Ветхое умерло,   роды всего нового.
«Какое  счастье!» -  повторяет священник,
Достаточно,  впрочем,  нелепый
В  освящённой  традицией  русского народного сарказма
Перовской своей, селедочного цвета, епитрахили.




  УЧИТЕЛЬНИЦА ВОСКРЕСНОЙ ШКОЛЫ
                    В ГАЛЕРЕЕ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА

Максима:  знать промысел Божий
(Познал Адам жену свою Еву.
Познал Ангел в схватке Иакова).
Вот:  твоя  жизнь
Не бессмысленна  –  бессмыслица
Искушений,  несовпадений,  непониманий, 
Смертей,  встреч,  страстей,  болезней,
Линейная бессмыслица  всего-через-запятую
Есть начало нового смысла
Или середина старого,  непознанного тобою.
Знать промысел Божий – обретенье
Смысла в бессмыслице.   Абстрактное искусство
Есть, наверно, утрата  смысла,
Но какая,  какая тоска  по смыслу!
Тоска есть письмо (автор - адресат),  есть
Крик  (вскричавший - очнувшийся),  есть
Удар  (стилет – уста раны,  раскрывающейся навстречу
Всхлипом крови).  Тоска,  сказано,  -  естина.
Утрата?  Но не  Миро!  взгляни,
Взгляни в семь метаморфоз !
Взгляни,  какие прибытки,  какие
Антиутраты !  Пилар,  любовь,
Долорес,  знак  женщины  или птицы,
Смерть во всю свою терракоту,
Смех,
Плоть моих сумерек, голубое,
Да что говорить:  зло –  лишь чёрная полоса и несколько пятен
В  победном  золоте  лазури!
Прикоснись, познай, приблизь дыханье,
Или дай я тебя познаю! –
Нет,  не приблизится,  познать не хочет,
Но и  уйти  не  в  силах.  Шепчет  молитву  задержанья:
Ваде ретро, на отчитку  тебя,  ангел  света! –  впрочем,
Простим ей:  она
Ещё  так  молода.   В промысле Божьем
Она  знает  промысел,  но  пока  еще  не  знает  Бога.

Учительница воскресной школы
Должна  лекцию  подготовить
О  мере  сотериологичности  современного  искусства.
И вот пришла  –  за  послушанье,
За  прислушанье  к тихому Голосу: «Не отвергни,
Приди,  выбери,  спаси  что  можешь,
Освяти и передай Моим детям!» -
И стоит посреди галереи.

Стоит строга, суха, как канавка,
Что до небес высока, еяже не прейдут: все это –
Не призор ли очес – галерея
Сносит учительницу потоком,
Омывает и влечет, как плотный ветер

Тонкую  воцерковлённую  мэрипоппинс,
Галерея  полна  сыти,  пульсов,  смыслов,
Сочна, светла, протяженна
Вширь и вглубь («Только не ввысь!» - шепчет,
Почти не смягчит взора.
Цвета, грани, мясо, судьбы
Врываются в слоистое, наспех и негусто сформированное мнение,
Как грифоны и венозные быки в узкую девичью спальню).

Живописец,  отольнув от тьмы,  вздыхает,
С  робостью  и  изнурённой  надеждой
Смотрит  ей в  спину:
Неужели  покинет,  неужели
И на этот раз
Ничего  с  собой  не  захватит,
Не  унесёт  в  свет?  Господи,
Управь!   Ты,  Господи и  Творче,
Всегда  ведь  за  всеми  управляешь!..  Тот,  к Кому взывает
Исполненный  напряжённого  ожиданья  живописец,
Тоже вздыхает,  полон
Неизбывного  терпенья.

Стоит,  подчёркнуто великопостна,
Тени  (естественные)  под  глазами,
Старческих советов под мышкой томик,
Но  вместо  глухого  платка  –  газовый шарфик,
Но  губы  сухие,  без  помады  всклень  вишнёвы,
Юбка  гризайль  длинна, но изысканнейших  сукон,
Но каблучки остры,
Сосульками  звонки,  весенни,  и точёна оленья  лодыжка
(Как  бы  не  обращает  вниманья  –  такими
Их  обычно  запечатлевают
Православные  папарацци
На  Всенощных,  с  тонкими  свечечками  в  пальцах).  О  куда  вы
Двинете  свои  армии,  капралы  воскресных  школ,
Скул, сведенных  сухих схолий,
Типовых блочных медресе закона Слободского!

Галерея  –  перепутье,
Перекрёсток  жёстконаправленных  ветров  свободы.
Не  жди,  живописец!
Всё  –  впереди,  жизнь  только
Началась.  А тебе  пора
Собирать  этюдник,  покидать  галерею,
Уходить  к  истокам,  туда,  где
Всё  ещё  сладки,  текут  молоком  и  мёдом,
Новорожденным   золотом  и  бирюзою,
Горькие,  смертные   воды   Мерры.

* * *


Вынь наше имя, частицу хлебную,
Вынь нашу жизнь бедную,

Помести рядом с Тобой на дискосе,
Перенеси, Господи, и очисти,

Погрузи копие, сотвори брение,
Помяни всех, вычитай душеполезное чтение,

Забери туда – новопр. Анны, отр. Эммы –
Где третьего нет лица, есть «Ты» и «мы».

Ещё есть два, три, одно место на дискосе !
Мы просим, канючим, тянемся до самой 
Херувимской.

Двинь Свои полки, пирамиды девяти чинов,
На защиту нас, немощных.

О Ты, и Вси святии, и Владычице Дево Богоневесто!
Мы все – из одного теста,

И станет единым – Иван, Абрам,-
Хлеб, рассеянный по горам.
                                               
                                                            
РАДОНИЦА


Взмах кадила – и двинулись
Мраморные облака, кипенные надгробия,
Прошлогоднее все сожжено, чистое
Постелено, лития ликующа,
Врата открыты, и жизнь жительствует.

Почему говорят, что нельзя есть на кладбище?
Почему бы нам не сесть за стол с усопшими?
Ничто так не единит, как любовное преломление
Хлеба! Небо –
Синий край белой скатерти,
Передайте мне хлеб, пожалуйста,
И это вино, с горькими травами.

Пасха нетления, мира спасение.



       ВЕЛИКИЙ ПЯТОК.  У ПЛАЩАНИЦЫ

Всякая  плоть  человечья  молчит,
Утратила  что  сказать.
Зане  тако  зловоли  – мы.
Зане  тако  благоволи  –  Бог.

Каким  алмазом  врезан  ввысь  –  «Аз»,
Каким  мелким  крысячьим  мявом  –  «я»!
Великий  Пяток,  поверженный  великан!
Вот  что  наделали  мы.

Стразами,  парчой,  багровыми  мулине,
Стёртыми  в  кровь  пальцами  слепых  дев
Выткан  на  плащанице  наш  приговор.
Но  медлит,  молчит  судья.

Кадильница  цедит  дым.  Никнут  цветы.
Люди,  переминаясь,  оцепенело  ждут.
Косыми  лучами  нарезан  полумрак.
Там,  за  стеной  –  день.


       .  .  .  .  .

Какой  в  этом  году  апрель  ранний,
Нетерпеливый!  продирая  слипшиеся  глаза,  заспанная  природа
Встряхивает  свои  биологические  часы,  недоуменно
Подносит  к  уху,  не  может  поверить.

Вера  апреля  –   парнишки-протестанта,
Буквально  только  что  обратившегося  в  православье –
Наивна,  однозначна,  не  знает  компромиссов,
То  есть  –  плоти.   Плоть  придёт  позже.
Сегодня  апрель  –  впервые  в  храме.  Впервые
Он  хочет  поставить  свечку  перед  иконой
(Язычество,  мракобесие!..)   –   впервые,
Как   мальчик-мажор,   сбежав  из  дома,
Головокружительно  ныряет  в  запретное –
В  первое  своё  путешествие  автостопом:
Гитара,  травка,  весна,  отчаянная свобода!

Вот  двигается  неуклюже,  как верблюжонок,
Пересекая  все  мыслимые  табу  внутрихрамового  пространства,
Проходит  между  солеёй  и  аналоем
(Его  счастье  ещё,  думает  наблюдающий  все  это  священник,
Что  нет   вокруг  сейчас службы
И  благочестивых  прихожан  святого  храма  сего!..)
И  поджигает  свечу  зажигалкой.   Цвиркнув,
Механическая  ночная  ящерка,  насельница  асфальтовых  джунглей,
Трещит,  умирает,
Но  успела  передать  огонь   –  из губ  в губы –
Тонкой  свече.  И  на  медовой  реснице
Повисает  слеза.

Апрель  садится  перед  иконой  на  пол,
Поджав  под  себя  ноги –
Мосластая плоть,  бесплотней  души,  ягнячьим  молозивом  светит
Сквозь  джинсовые  прорехи –
И,  не  мигая,  во  все  глаза  смотрит  на  огонёчек,
Поплывший  с  подсвечника вдаль,   в глубь
Стекла , в  тёмное
Коричневое  злато  иконы.
Пять  звёздочек  тусклых  –  две  серьги  в  ухе,
Гвоздик  в  правой  ноздре,  два  в  нижней  губе  –  пирсинг
В  сумраке  храма
Мерцает  серебряным  созвездьем.   Но  звездочёт
Новую  видит  звезду  и  идёт  за  нею.
Он  влюблён  в  Христа,   как  могут
Быть  влюблены  только  в   девятнадцать  вёсен.



Нагретый  свечой  воздух,  плавясь,   дрожа,  подымает
И  на  весу  держит
Медь  купола,  камень  сводов,  колонн,  обызвествленье
Сращений  догматов,  иерархий,  традиций,
Цемент  и  кирпич  канонов,
Оплавленные,  как  вулканическое стекло,
Напластование  смыслов.
Храм  балансирует  в  пустоте,  в  восходящем  потоке
Тепла.  Если,  о  если  погаснет
Эта  небольшая,  неуверенная  влюбленность,
Не  разгоревшаяся  в  любовь –
Всё  огромное  здание  рухнет.

«Как  твоё  имя?»   -  «Апрель.
Так  меня  и  крестили.»   Недоуменно
Священник  заглядывает  под  епитрахиль:  «Апрель?  Хм!  странное имя!..
Ведь,  кажется,  нет  такого  святого?
Ну,  что  же…»   -   и произносит
Разрешительную   молитву.
После  исповеди  священник
Аккуратно  разрывает  бумажку
С  перечнем  грехов,   вкладывает  обрывки  в  ковшик
Сложенных   под  благословенье  ладоней:
Дома  сожжёшь.   Только
Смотри  не  устрой пожара!  с прошлым,
Как  с  огнём,  баловаться  опасно!
И  тут  же смущённо
Сам  себе  усмехнулся:  какое
Там прошлое,  этакой-то весной,  в неполные девятнадцать!


    .  .  .  .  .                                                                                    
Только  устроился  на диване  с  таблеткой
Золотой  русской  прозы,
Вытянул  том,  протянул  ноги –
На  тебе!  полифония  вострубила,
Духовное  чадо  СМСку  прислало:
«Батюшка,  ура!  я  обнищал  духом! ! !
Благословите  подвизаться  дальше?»
Ну  и  что  это  было?   а, Пушкин?
Раскрыл  книгу,  прочёл:  «изгага».
Изгага,  Александр Сергеевич,  это точно.


Или ещё  –  отрыжка
(Этим,  кажется,  пеликаны птенцов  своих  кормят,
Пеликаны,  летающие  низко,
Подбрасывающие  чад  в  чужие  гнёзда,
Да  и  выглядящие  как  бескрылые  кукушки,
Особенно  если  они,  в  сущности  -  пингвины).


                                                                   
        .  .  .  .  .

В  нетопленном  зальце  маленького  ДК
(Никакого  евроремонта  последние  десять  лет – 
Волглые  вафли  –   взбухшие панели из ДСП,
Пыль,  паутина,  гипс,
Выморочный,  колеблющийся  свет)
Старообрядцы  дают  концерт
Знаменного  пения,  поют  по крюкам.
Змейца,  стопица,  стрела,  два   в челну,
Сорочья  ножка.
Розовощёкий,  бледноглазый
Регент  регентует,  фехтует указкой  –  сия есть
Бесов  язва.  Только мужчины,  только они.
Лестовка  качается,  медный  на  цепи  треугольник.
 В грозный,  безвыходный,  густой,  несладкий
Поют  унисон,  льют
 Овсяной кисель в березовую бадью.
Прелые  ветры  Даурии  славят,  марши,  костры,
Боярыню,  гордое
Двоеперстие  вонзившую  в  неба  испод.  Тысяча  лет.


Забетонируй  прошлое   -    и вот
Вечность,  проста!  словно  лёгкий,  светлый,  полотрубчатокрылый
Ангел обызвествел.



ОБЩЕНИЕ СВЯТЫХ


Мы когда-то считали, что нимб –
Просто блестящий металлический диск,
Которым голова прикрепляется к доске.
Мы за чудо почитали копоть икон
И неразличимость цветов. Чудес
Мы не знали. Но произошло
Открытие небес, светолитие дня.

Как молоды оказались вы!
Раскрыв рты, мы смотрим на вас,
Как младшие братья, позабыв совок,
Из песочницы восхищенно глядят
На белозубого брата-моряка,
Пришедшего на побывку весной.
Лучистый смех, сиянье погон,
Сильные руки, вверх взмывает малыш.

Так вот что такое пурпур – живая кровь!
Так вот что есть бытие – вохра и санкирь!
Так вот что есть золото – не металл,
Но живое сгущение света! Так вот
Что такое белое!

Когда вы склоняетесь, встаете близ,
Мы забываем уныние и печаль,
Одиночество, тревогу и плен,-
Собственно, все, что и составляет предмет
Нашей слезной молитвы к вам.


НЕДЕЛЯ ВСЕХ СВЯТЫХ


Эй, парень!
Ты что, уснул там, в окопе? Что ты
Уткнулся невидящим лицом в грязь?
Ты что там, устроился жить,
Медленные минуты тянуть,
Есть эту глину, сосать червей,
Примерять сапоги мертвецов?
Окоп – не жилье, парень,
Окоп – это место войны!

Самое опасное в этой войне –
Затишье между боями:
Трава на бруствере, стеклянное небо,
Неподвижность берез, провисанье жаворонка,
Божья коровка на щеке, слипание век,
Обманчивая тишина.
Эй, очнись! Видишь – скоро
Снова начнут!

Видишь – мы здесь до тебя воевали,
Два батальона здесь положили мы,
Мы отстояли высоту, отбросили танки,
Фланги укрепили и наладили связь, -
Тебе совсем ерунда осталась!
Смелее, мы здесь, мы с тобой.
Держи мою винтовку, солдат, целься верней.

День  Всех Святых – сиянье войны и парада.
Иконостас – не глухая стена: могучий
Воинский строй, а нимбы –
Золото нашей крови, пролитой
За  неотвратимость победы.

ХАЛКИДОН, ЗНАМЕНИЕ ПРЕРЕКАЕМОЕ


Над могилами мучеников лампады не гаснут.
Злой ветер в ночи воет,
С трепетными пламенами воюет,
Зло хохочет:
«Какой же Ты Бог, если умер!
Какой же Ты Человек, если воскрес!»

Внук расстрелянного священника,
Семинарист-первокурсник,
За полночь к экзамену готовясь,
Уснул сидя.
Ломкие плечи зябки,
Рыжий вихор, слюны капелька – всё
В нем спит. Под головою –
Книга, история Вселенских соборов.
Парнишка во сне улыбается: он видит,
Как в белизне и злате, там, в небе,
Кирилл и Несторий
Встретились и обнялись, плача.

Безумствуй бессильно, злой ветер!
Ты – знак распада:
Ведь Бог и человек – две полноты совершенных,
И когда они воссоединились,
В крови и сиянии слез, - миру
Стало их не вместить, и ночь,
Треща, лопнула. И в швы
Хлынуло утро.



ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ СВЯТЫХ

Прежде чем Он второй раз придёт,
Придите вы.
Мы так ждём вас.

Преподобные в  коричневых  ладонях,
Святители в учительном крещатом злате,
Мученики в крови и свете,
Благоверные князья в тяжеленных мономахах,
Праведники в льняных рубахах,
Юродивые в скабрезной грязи и звенящей тайне.

Только не отгораживайтесь от нас
Вашими раками и иконами.

Успокойте нас, просим.
Подтвердите нам, что наша с вами жизнь, собственно,
Как была, так и состоит из
Двух частей :  обыденного говна  
И неимоверного  Огня,
Преображающего  говно  – в камень,
До поры до времени отброшенный строителями, но
Искони предназначенный замкнуть собою
Главу угла.


ТРИ СВЯТИТЕЛЯ

Прихожанин, мой современник,  благочестно почитает
Икону Трех Святителей , зрит : коричневые фигурки -
Очи, напряженные небесно,
Плоские многотрудные молящие   длани, содержащие атрибуты
Учительства, увещевания,  преподания благодати,
Терракота, киноварь, вохра,
Пирамидки крещатых риз , бронзовые начищенные нимбы,
К ножкам приклеены устойчивые (ни с места!!)  подставочки  из несекомого  камня   -
Вмонтированы в золото  на энтомологические булавки
(Минуции  - востренькие кресты - для всех трех  общи, прочие - 
По толщине различны, как иконописные типы бород: 
Раскаленная аскеза, собор под дубом, команское солнце,
Административные,  натирающие до язв сердце,  вериги,
Нагота юношеского бегства  в гефсиманскую ночь, в когтях  преосвященной стражи
Оставившего  панагию).

Просто  вшедшие  в мир разверзаньем ложесн  люди,
Просто взятые в удел, в бессмертную коллекцию смертных, в святцы, просто –
Гляди, гляди внимательнее, прихожанин,
Испод ногтем поцарапай, попробуй на разбел, на вкус, на прочность! -
Святители, вклеившие себя кровью
(Стоять в вере, не шелохнуться!)
В  ассист  Света.


ОБРАЗ СВ. ВЕЛИКОМУЧЕНИКА
ГЕОРГИЯ ПОБЕДОНОСЦА


Голубка белая и золотой орел –
Вот сочетай въедино их полет,
И ангелы возрукоплещут! Се живой
Рисунок мученичества.

Его сангиной легкой и свинцом
Наметим вбегле:
Душа – как всадник, плоть – как верный конь,
И рыцарство – апофеоз аскезы,
А наша жизнь – диагональ копья,
Пронзающего голову дракона.


НА ВНЕСЕНИЕ СВ. ИМЕНИ ПАТРИКА, ПРОСВЕТИТЕЛЯ ИРЛАНДИИ, В ПРАВОСЛАВНЫЕ РУССКИЕ СВЯТЦЫ, ГОД  ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА 2017


Войди же ! там, на Нок-На-Рэй,
Морские кони грохочут, жрут
Морскую соль – зде
Тишина! отче, отдохни.

У нас,  зри, береза-дух,  сосна!
Брата Серафима измордовал
Не столько бандитов сонм, сколько игумн
Да братья его, - да  не вдиве.

Сергий-трудяга, смирен, нищ,
Братцем презрен, выставлен вон, -
Но птиц стаи зрел в Москволесах,
Средь них, святителе, чайку тебя.

И св.отец Павел Груздев,
По осени ведро с говном вынося,
Глянул на север, вспомнил плен:
Быть тебе, Патриче, за их столом!

В круге крест, как бык из Куальнгэ,
Север  вел под иго Христа,
Которое легко, тяжело,
Как белый плёс, как радостный пляс!


МЭЛ ДУИН НА ОСТРОВЕ  ВОЛШЕБНОГО ФОНТАНА


Самоцветный круг свершая,
Колесит Месяцеслов
Ярким хохотом зеленым
И багряною слезой.
        
Вслед ему – фонтан упругий
Бьет, паломников поя,
Бьет в Христово Воскресенье
Белым, пряным молоком;
             
А во дни Пречистой Девы,
И в Предтечи Рождество,
И в серебряные Святки –
Крепким огненным вином;

Пей, ликуй! Осанна в вышних!
А под среду и пяток
Чистой, трезвою водою
Напоит фонтан тебя.

Свет, сияющий во мгле.
Хлеб и Чаша – на столе.
Бьет фонтан  в седой скале.

И клубится Вход с кадилом,
И светилен – семь седьмых,
И цветет на камне сером
Чудо, слово для глухих.

МЭЛ ДУИН ВСТРЕЧАЕТ ОТШЕЛЬНИКА


Я - белый мученик, я – гость
В чужих морях, с крестом из весел.
Мне вырос остров там, где горсть 
Родной земли я в волны бросил.

Хотел я, не считая дней,
Один беседовать с Тобою,
Питаясь молоком камней,
Покрыт лишь пеною прибоя!


Но день сочтен – я не успел
Омыть мой грех слезой железной! -
Покинуть остров Ты велел
И путешествовать над бездной.

                                     
МЭЛ ДУИН НА ОСТРОВЕ ВОДЯНОЙ СТРУИ


Хэк олим, как сказал поэт,
Меминиссе юбавит!
Пылают  тучи, гром ревет,
И лодка в бездну правит, -



Но лодка – ты, и бездна – ты.
Молись, не отступаясь,
И правь в себя против себя,
С собой не соглашаясь.


Потерян  компас, весел нет,
И ветры рвут седины! -
Но Остров Водяной Струи
Стоит среди пучины.


Душа твоя – воды струя,
Зеркальны полуоси,
И стаи дней играют в ней,
Как жирные лососи.


И сами на твое копье
Нанижутся те рыбы,
Чтобы зажарить их, и съесть,
И отрыгнуть могли бы.


(«Во славу Господню!» - сказал  друзьям
                                       Диуран Рифмач,
Нагружая  в лодку  благодатный улов).


ОТДАНИЕ ПАСХИ

На  престоле возлежит величественно
Плащаница, наросты
Византийского злата, кованая парча, стразы,
Серебряное гвоздье вбило живое во гроб:  осторожно
Ставь Чашу, служитель! ах, покачнется –
И се, плещет, зыблется 
Твоя от Твоих!

Как трудны были нам, утлым, службы
Светлой Седмицы:
Изнемогли мы, Господи, нет в нас золотого магнита,
Чтобы устоять в золоте этом.
Изъязвили нас ржавые мелкие единства,
Времени ток вымыл мел из остова веры,
Ядовиты наши воления и правды,
Не вынесли мы этой недельной
Временной вечности, Боже сил!
Мы в ад возвращаемся, в аид, где тени,
Где вздох, полупол, недомощь, где
Наша забота мреет, не чая схваток,
Рожающих жалобу.

Где Ты теперь,
Когда о девятом часе врата  заверзлись?
Что вы стоите, мужи галилейские,
Мигая белесо, как дети, покинутые посреди  полдня,
И вверх смотрите, вверх?

Это отпуст, Господи, и мы идем свидетельствовать
О своей немощи, о том, что бумажный стаканчик  мерный
Не удержит пылающей стали, всклень вылитой,
Мы – свидетели немые, иссохшие нёбом,
И капли не приявшие, здесь, и по всей
Иудее и Самарии, и даже до края земли!
Мы- тени чьи-то, самих себя , умалённые
Зенитом безжалостно!

Но все же, когда врата закрыты,- это наше время,
Таких, как есть. Других не будет.
И в мертвящей немощи растворена  радость,
Радостотворная смерть: уходя к престолу
Отца, Ты нам оставил свободу.

Так ведь и всякий сон наш здешний:
Се, вдруг кошмар неуловимо меняет
Послевкусие, тональность, никнет гнет жара:
Это над спальней свет всходит, в глубь
Сочится сквозь веки,
И вот мы стремительно всплываем,
И это – утро.

И главное:  и Ты в аиде (не молчи, молим,
Не отрицайся!) – одна из теней,
Но словно полна кристалловидно,
Плотна изнутри, многомерна,
Мерцает, тепла! Восклонитесь, тени!
Тебя, Тебя мы видели – прошел поодаль,
И передаем друг другу:
«Не сердце ли наше горело в нас?» -
Тебя, Тебя, на очередной Голгофе,
Наставшей по Пасхе.

ТРОИЦА НОВОЗАВЕТНАЯ

Отец  на камнях  простерт,
Седую браду ветр  рвет,
Под лопатку вбит кол,
На колу Сын пропят,
На овершье кола
Горлица-Дух 
Обезголосевший разверз  клюв.
Черна Гора  Главы,
Окрест никого.

Окоем дыма полн:
Пиленье горл жертв,
Шипит, трещит  огнь,
Чадят кровь, тук,
Небеса тлит
Ярь, скрежет, яд,
Озоноядящий хладон
Человечьих глухих   мольб.

Пуст небес дом,
Чёрн окон провал,
Двери скрып на петле.
От гари едва дыша,
Противогазы надев,
Жала, железы востря,
Наполнив тугой тул
Мерными неовратимостями конца,
Четыре всадника седлают коней.  


БЕЗ ЕПИСКОПА НЕТ ЦЕРКВИ


Ржавою осенью
На улицах кафедрального города ты показывался  в ландо:
Ведь твой сан должен быть почитаем.
Но за городом шел ты пешком
В вороньих полях, прикладывал коричневые  ладони
К рваным ранам епархии сирой.
Когда прибыл  я к тебе на прием, то в приемной
Пусто было, гулко; со стен глядели
Одутловатые лики работы школы Ушакова;
Пахло валерианой, мышами. Ты первый, владыка
Поднялся мне навстречу,
Серебряной ложкой накладывал, угощая,
На хрустальные архиерейские блюда две мойвы,  репу;
И ты улыбался: улыбка твоя – велия милость,
А нестяжательность –
Кровавая драка в подворотнях мира:
Кастеты свищут, панагия сияет.


Ты оставил меня ночевать. Вслух тебе читал я
Канон вечерний
(Тебе девяносто два, глаза уже видят сквозь  буквы,
А под бархатной златошитой рясой не гнутся
Твои колени, перебитые пулеметом в последней  войне), -
Я произносил слова нараспев, ты наполнял их
Молитвой. Ис полла
Эти деспота.

О ты истинно владыка, ведь ты – раб  неключимый!
А равно и наш отец, ведь ты – истинно сын
Своего Отца!
И на Покров измученную землю снег укрывает, -  ведь ты, владыка,
Благословляешь двумя руками.

                                                

ПРОЦЕСС


Церковные старосты, цитируя мистиков,
Имеют поймать еретиков с поличным.
Еретики, цитируя тех же мистиков,
Норовят подсыпать старостам в молоко пургену
( Если пост – то молоко, разумеется, соевое).


Процесс так разросся,
Что папки с делами заняли две трети помещений
Епархиального управления. Что-то будет.

Мистики – те молчат. Они знают:
Как бы ни повернулось дело,
Все равно именно им придется за все ответить.

Как дети под дождем, стоят они молча
(Когда семью выгнали из дома,
А взрослые, поклявшись мстить, ушли в горы).

                                             

ВСЕЧЕЛОВЕК


Вот он  взошел,
Всечеловек, развитый гармонично,
Миродержец, стас миллионов стасованных,
Руки и ноги раскинул
В апофеозе пляжного аскетизма,
Головою уперся в пылающий луч пентаграммы.

Солнце гремит. Яростный
Ревет стадион:
«Заводы - рабочим,
Землю - крестьянам,
Христиан – львам!»


Всечеловеку выпал бонус - днесь
Ему начинать.
Он озирается
Миллионами белых глаз,
Миллионы ладоней прижаты к ушам:
Это сеть единства,
Сотовая солидарность, оральная
Любовь пчел трудовых:
"Все - на счет раз!"

А мы с тобой затаимся
Здесь, в подворотне, в темноте бомжизни:
Посидим молча.
Возможно,  скоро погоня, и нам
Придется бежать во тьме. Не бойся:
На всяком камне,
О который мы споткнемся в беге,
Раздерем локти, расколем головы, -
Вырастет Церковь.
Ты - Петр отныне.


В ПУСТЫНЕ

                      
Оставив злой, гнилой, погибающий мир,
Ты отвернулся и ушёл в пески,
Прочь от скверны, прочь.
Там, в пустыне, ты начал заново: молитва и пост,
Небо и ты.
Бог тихонько вздохнул,
Поднял брошенный мир и побрёл за тобой вслед.
Увязая в песке,
Бог подошёл и неловко пристроил мир
У твоих ног. Когда ты не обернулся,
Он кашлянул, подвинул ношу поближе
(Так,  выйдя из джунглей, туземная мать,
Ни слова не разумея по-человечьи, кладёт
Безнадежно раздутое в тропической водянке дитя
У ног большого белого человека:
Спаси моего ребёнка, сагиб).


И какая разражается битва! В каком
Яростном отчаяньи вы двое!
Сцепились, рыча друг другу в лицо,
Жилы вздулись, не дрогнет ни один!
Небесные силы – и те
В ужасе скрылись, страшатся глядеть!


А мир – тот ничего не видит. Мир спит,
В липком сне зубы его скрипят – видимо, глисты,
Солнце палит веки, изъеденные лишаём;
Миру снится гуашевый сон:
Солнышко о шести толстых лучах, белый песок,
Красное море – лазоревым вдалеке,
Павел – коричневый старичок – в профиль,
под пальмой плетет
Опоясание из палой листвы,
Пряничный ворон, янтарный хлеб.

                                           28.01.2006,память преп.Павла Фивейского


                             * * * 


Он – обычный, честный
Советский человек:
Аккуратная, в стрелочку,
Офицерская рубаха
Застиранного цвета.
Один глаз – стеклянный, в другом –
Царственное священство.
На Всенощной он – как столп.
Истово крестится (левой -
Правая оставлена под Кандагаром).
Здесь, в храме – его центральное место.
«Знаете, отче,
Вольтером мне быть не по силам,
А вольтерианцем – мерзко».

С третьей своей женой он живет как с сестрою.
Потерявший пол, он – единственный
Мужского рода в нашем приходе.

                                       

МОМЕНТ НОЧНОЙ ТРЕЗВОСТИ


В церковной сторожке, ночью, после третьей стопки
 ( «Братское утешение»!    в чем? какова
Степень братства присутствующих:   два пономаря, сторож,
Странник, старица, водитель настоятельского  лимузина?) -
Разговоры взахлеб о прозорливцах и святыньках, 
Множатся, как дым слоятся.
Впору вешать топор.
Он выходит вон, хватает воздух, судорожно,
Горько усмехается:
 « Надо в зеркало глянуть,-
Этак у самого рожа замироточит, и знать не  будешь!..»
И тут же, одергивая себя, серьезнеет:
А вот Христос, сказали, никогда не усмехался.

«Никогда…конечно; как сейчас помнят».  
Но все-таки взглядывает в зеркало, и видит:
Ветхий человек,  оказывается, еще не умер, 
Он тяжко болен, может быть, и к смерти,
Но не сдох еще, по ту сторону стекла явствен,
Мухами мечен, сипит, смотрит, синий,
Из-за плеча. Тащи,
Тяни на себе эту падаль,
Постылую, дорогую, но какой дороговизной!
И кругом ты  повинен
В этой смердящей сиамской некрофилии!

Стой и жди. Дождавшийся Врача – той спасется.
Стой молча, яко тухлая рыба безгласен,
Пока там, поодаль – слышишь? –
Медленно перебирают сверкающие инструменты.

                                     

ЗАГЛЯНУВ ВЕСНОЙ В ПАКЕТ С ЧИПСАМИ


И сколько всего вот так съедено – тьмущая тьма.
А представить, сколько вдобавок за жизнь мы извергли дерьма, -
Общего и конкретного, вот этого, твоего, моего!..
Уже на три трети земля состоит из него.
И нетрудно поверить мне,
Что все это остро нуждается в огне.
Огне, рушащемся с неба,
Вершащем гонение мусора, освобождение снега,
Таяние бетона, испарение влажной похоти очей,
Гордости (когда припекло, не вообразишь, что ты  прохладно-ничей!).
Ожог трезвит, подбрасывает вверх, высекает вопль, ставит на вид,
Что, раз болит, значит, живо то, что болит;
И пробужденье от липкого сна, и весна – как огненный взрыв!
Собственно, даже геенна – шанс ощутить через боль, что ты жив.

                                                   24.02.2004     начало Великого поста



* * *
 
Во второй половине августа юг Сибири -
Как север Италии: сколько плодов, сыти!
На площади аграрного городка - праздник томатов.
Дали улиц - и те
Сочны, пряны. Асфальт прободая,
Всякая поздняя зелень прет помирать к солнцу.
Почти непристойны
Трещастые, желтые кракелюры
На семянных огуречных колоссах,
Обло облиты тыквы,
Рассол и маринад полнят площадь по кромку,
Глинантропные туземцы тетешкают деток,
Уцелевших в демографических  войнах,
Сыто урчат микрофоны, гукают марши,
И даже потный усатый мэр, короста во языцех
Полынного этого городка, свой среди своих сегодня
С глазами, как вишня-песчанка,
С малосольным пиаром, с свинцовым донцем,
А пейзанская его психея в урбанистическом  фраке -
Как кедровая шишка, фаршированная повидлом,
И тридцать его четыре мерседеса эскорта -
Как стая веялок, ночующая в стрекочущем поле:
Дверцы распахнуты, забыты

Забитые последними насекомыми лета кондиционеры,
Метеорадио
Уловило в автоприемники спелый холод
Арктического массированного рагнарека,
И агрономы красношеие скотниц растащили  по скирдам…



Ах, сельское, вечное!
Пусть роятся, каменеют Рим, Антиохия  и Александрия,
Филадельфия уходит под воду, да и мерные обороты
Вавилон набирает тысячеязыкий,
Пусть лоно земли скудеет, -
Но во второй половине августа
Есть, вижу, еще небо. Неба
Предосеннего состояние схоже
С состоянием постника, скоромящегося  для смиренья
 ("Ради же любви пременение закона да бывает") -
Еще по-знойному совестно, но сквозь совесть
Умирающе свежо, слезно, -
Голубым небесным бедром сквозь рубище непогоды, -
Сквозит надежда.

                             17.08.2005
                             Успенский пост

В РАЗРЕЗЕ ДОМОВ


Темнота в их домах.
Лярвы сосут жизнь.
Одиноко покачиваясь, сидят они в темноте.
Они боятся любить.
Они знают:
Кто умножает детей – умножает скорбь.

Молись о них, если можешь.

                            

     

СТАТИСТИКА РАЗВОДОВ


Попробуй  на  зуб
Грубый  грабительский  палиндром  «брак»,
Скарб,  соположенный  с  «гроб»,  горб,
Однокоренной  с  крабом  «брать»,
Синонимичный  ономатопее  «крак»  -
Брать,  хрупкое,  грубо, крак,  сжать,
Прах  –  расположи
В  хрустком  смертельном  порядке  слова,  сложи
Головоломку,  голову  в  этой  драке
Сложи,  сломай  жизнь  в  хруп.

Он  разбудил  таки  её   –  и вот
Поцелуй,  захлопнут,  бьется  в  хрустальном  гробу,
А они  – он  и  она –  одни
В  тени  и  сени  смертной один  на  один!
(В  крабовой,  краковой  тьме
Кракен  вспучивается  с  мутного  дна.
Взвесь,  кровавые фонари).

Сколько правды,  у каждого  своя
(Ради  правды  раскрак  любви  да  бывает).




* * *


Давно, в конце галантного века,
Нам Паламу переводили масоны,
Но писаний мы тех не читали,
Полиелеем Паламу не поминали
В Постной своей старопечатной Триоди,
Не видали мы Фаворского света:
Наши очи всякий свет отражают,
Белы очи, умы полбы полны.

Наше племя сыто снытью-травою,
И двоюродный отец наш – Пелагий.


* * *


Мы тут, в России, вечно,-
Молимся ли, ругаемся ли, поем,-
Говорим: «Мы».
Вместе нам легче, теснясь,
В своем окаянстве перед Тобой быть,
В своих грехах рыдать, звать,
Слепнуть
В Твоей сияющей тьме.

Мы!..Кто такие: «Мы»?
Мы – подросток на костылях,
Пришедший в райцентре в  храм
Поживиться на пиво десяткой-другой,
Да так и замерший, как муха в янтаре,
Перед раскрытыми Царскими Вратами,
В грозном светолитии Твоих икон.

                                     


ПОД УТРО

Вековая традиция, озвученная
Молотами Инститориса, ведами лунных дев,
Диктует: поэт  -
Существо третьего сорта.

«Видишь ли, чуешь ли, как мы всесущи,
И имя нам легион? Не вздумай
Игнорировать, прей, грызи ногти,
Бритвенную разящую водку с смраднокипенным  пивом
Сливай, деревеней, терзайся! –
Ведь дверь откроют, стихи твои примут,
А тебя не пропустят,- попомни!..»

Нет, довольно, попоминать не стану.
Багровых теноров поющих
Слушать не буду, не сосложусь, не выпью
Из ваших чар,- проверено: дурман дурной советчик,
Соучастник, подельник, пакостник, соитник  бесполый,
И пусть ветром выжжет
Скоктания, судорги, слизистые извивы,
Истомно язвящие прилоги !

Куда легче – шельмовать музу ведьмой,
Чем почесть законной женою!

Не они, но Ты.

Проводя ночь, ритмизовать ли прозу,
Александрийского ли стиха встукивать златые гвоздочки,
Длить ли нити катренов,- не спать, трезвиться,
Ведь уже слышен с Сеира голос далекий:
«Еще ночь, но уже утро! Взошли, красуясь,
 И цветут лилии полевые,
В горчичной могучей кроне птицы небесные  привитают!»

Подутреннее состояние поэта
После вчерашнего – всего лишь
(Еще раз повторим) немного трезвости
И смирение, которое в чем-то усталость
От себя самого, усталость,
В которой нет безразличия. Скоро солнце.      
   

    ПРИТЧА О ТАЛАНТАХ


Государь встал, грозно содвинул брови
И раскатисто молвил: «Возьмите
У этого талант, и отдайте верным,
И отворите-ка тьму внешнюю!»
Ловкие спекулаторы метнулись, чугунные механизмы
Ввысь поползли, ввысь. «Нет! - вскричал я, -
Нет, Государь! – правую руку
Вскинув, трясясь, вверх, к трону, -
Помедли, помедли, у меня есть чем,
Кажется, есть, вот один, два,
Четыре! Есть четыре кодранта,
Помедли, я найду счет и накладные!» -
Правую вверх, лихорадочно левой в карманах,
В пазухах роясь.
Государь сел, и придворные смолкли.
Я рылся, выворачивая карманы,
Уже опустив правую, обеими усердствуя,
На мрамор сыпался сор, крошки,
Конфетные обертки, тараканьи крыльца,
Смятый платок, от соплей хрусткий.
Государь ждал. Кто-то,
Тихонько откашлявшись, протиснулся сзади,
Пристойно касаясь плеч, пробрался,
Подвигал скрипучие шпингалеты
И распахнул окна.
Свет хлынул, смывая серое,
Обнажил звон, гомон, март, сияющий снаружи,
Оседающий снег, небо, рдяные
Вербные аналои. Пожилой скворц, насельник сада,
Смущённо проснулся, качнул ветку,
Сделал неловкий поклон в сторону окон,
«Так, внимание!» - оглядел хор и, вздевши
Очки, развернул ирмологий.
Пора начинать; глас первый.

Государь смотрел и смотрел. Я разворачивал бумажки,
Замшевые  их потертости на сгибах,
Прокуренные пальцы тряслись, и лиловые буквы
Двоились, троились – слёзы
Текли и текли.

                                    

ЗИМНИЙ БЕГ (СДАЧА НОРМАТИВОВ)

Die hohen Tannen  atmen heiser
Im Winterschnee…
Rilke

Игольчатый, хрустальный  день как арка,
На хиусе шнурков не завязать,
Стремительно Евангелье от Марка,
И не хватает воздуху догнать.


А бега пасть распахнута, щеляста,
И надышало под  ноги пургой
Заносов скриплого, как время, пенопласта
На ледяной дорожке беговой.


Оборотись! (как кипы  игл – ноги,
И в легких стекленеют пузыри) -
Оборотись посереди дороги,
Заиндевевших падших подбери!



Не дай уверовать, разубеди скорее,
В соревновательность свинцовой сей зимы,
И плакать не вели, чтоб, цепенея,
Глаза звенящие не выплакали мы!


Пусть репродуктор голосом бетонным
Не объявляет метров и минут,
Погаснет пусть табло над стадионом,
И алюминьевые кубки унесут.



                              БЛУДНЫЙ СЫН

Так я ничьим рабом не быть старался,
Что в плен попал в земле глухонемых,
И привкус поролоновый остался
В твоих, о жизнь моя,  стихах переводных.


Мне в уши ноют голоса чужие,
И не видать лица ни одного,
И я привык – теплы бока свиные,
И жаль рожков, и рабства моего.


Прошло ли двадцать лет?  вчера? сегодня?-
С  Тобой, лицом к лицу, стоял я зло,
И из передней, как из преисподней,
Угарной вольностью несло.



Был май лихой, и пьяный и зеленый,
И Ты в дорогу мне конвертов передал,
Но я тогда не верил в почтальонов
И стиль эпистолярный презирал.


А здесь… хватает мне труда дневного,
Чтоб по навозу вилами писать,
И не припомнить мне ни улицы, ни дома,
И нет слюны, чтоб марку облизать.


Всё так, как есть; лишь иногда, ночами,
В воды стекло стоялое гляжусь,
И сединой, и горем, и глазами
Я на Тебя похожим становлюсь.





ДУХ УНЫНИЯ

Праздничный пир
Давно закончен (мяса тельца, впрочем,
Хватило еще на месяц).

Младший брат пытается жить
В отчем доме.

Кое-как приспособился: главное –
Вести себя пристойно, изображать благодарную  радость,
Пока отец смотрит.

Труднее всего было научиться
Правилам, которых, оказалось, множество в доме:
Не хватать со стола руками, не испускать при всех  газы,
Не спать под кроватью, не мочиться в фикус,
Не избегать  душа, не сморкаться на пол,
Не пытаться подсыпать старшему в суп дуста,
Не оставлять следов, когда тайком жрёшь из буфета вкусное ночью,
Не храпеть, когда засыпаешь 
Под чтение отцом священной книги, - 
Множество «не», - но можно
Как-то классифицировать их, приноровиться.

Все эти «не», думает младший, -
Они и есть смысл жизни в этом доме.
Нарушишь – накажут, исполнишь – награда
(Правда, наград – сейчас и сразу – что-то не видно,
Но это понятно: это вроде
«Морального кодекса строителя коммунизма»,
Только награды отодвинуты на после смерти. 
Ловко придумано! Наверняка старший постарался!...)

Тошно, конечно,
Что дни один на другой похожи,
Что иногда ночью
Проснешься оттого, что душа плачет,
Скулит тихонько, будто то ли что потеряла,
То ли сама себя во сне  придавила, 
Да вот отец: иногда обернешься –
А он молча на тебя смотрит
Глазами, полными нежности и тревоги,
Словно хочет спросить о чем-то –
И стараешься поспешно
Сделать вид, что страшно занят
Еще более точным исполнением правил, -
Но лучше так, чем опять в свинарник, 
Куда же идти-то
Дальше родительского дома !..лучше
Уж так.

Лучше уж так. Главное -  здесь кормят.
Это главное. Это всегда было  главным,
Разве не так? вспомни! – убеждает себя младший,
Из-за того и вернулся.
Ведь верно же, верно?

                                  

* * *

Кана Галилейская! там ты или здесь?
О тебе с небес ли, с земли ль на небо весть?

Кипит пиво новое, новое вино,
Хор, и свет незнаемый, и гостей полно,

И могуч  и тих,
Весел, повелителен – Ты, Отец Посаженный,
Брате и Жених.

Подползу к окошечку, погляжу на пир
Я  сквозь гной, сочащийся из незрячих дыр.

«Фу сквозит!» - и  Ангелы
Створки позадвигивают огненной рукой,
А святые строгие скажут: « Кто такой?»

И я в ночь, подкошенный: где мне пропуск взять?
Все кругом хорошие! некому мне, грешнику,
Луковку подать.

                                              


* * *

Душа молчит, и ночь
Молится сама, в притворе, на краю,
Как женщина в нечистоте,
Воспаленно, отчаянно,
Не смея
Поднять глаз: на исповедь не принимают ее.
Список ее грехов не укладывается в размер –
Краденой кровью, беспалой кистью
Рябины писала она,
Но желтый жухлый на асфальте лист
Иззубрен, мал.
   
Душа молчит, кто же плачет вместо нее?
Кто покидает эдем, сплетя
Опоясание из палой листвы? 
Кто она, потерявшая девственность  и чистоту, -
В сторону смотрела, не хотела, но
Не сопротивлялась – и вот?
Кого не найти во тьме?

Камня на камне
Осень не оставит, листа на листе!
Но осень – праздников Твоих череда,
Всепетая Богородице, а ночь – Твоя дочь,
Так не гаси же свет Твоих скорбных икон,
Молись о ней, блудной, она уже не может сама,
Молись о ней, за нее, вместо нее,
Желтый жухлый исписанный лист
Туда передай, вперед –
Там, где у самой солеи аналой,
У Евангелия и Креста,
Там прочтут, и простят, и, вычеркнув
 «Вечную память», впишут: «забвенье навеки».

                                                



ОСЕННИЕ ДОЖДИ НАВЕВАЮТ СОН


Осень да осень. Вот прошло
Рождество Богородицы; скоро и Покров.
Ты, знаю, слишком горд,
Чтоб молиться, кроме Бога, кому-то еще,
Но осенние  дожди навевают сон –
Что ж, накрой голову мантией и спи!
Авось, пока спишь, душа помолится сама
Той, чей бездонный голубой цвет
Превыше осени, превыше умбры  и ржавого багреца.



ОКТЯБРЬ


Ветер нагибает тополя, совершает
Ритмичные телодвижения идиота,
Приносит тщетную жертву
Издыхающему на западе идолу сезона.


Окоём коченеет, околевает
Мусорный пляж, позавчера буйный, рай,
Устроенный Каином по воспоминаниям Адама,
Но по собственному вкусу.


Это конец. И весь берег
Упятнан багровым, жухлым,-
Вчера здесь ликующая осень
Перерезала горло
Тремстам шестидесяти пяти жрецам ваала.

                                        

* * *


Скоро зима, и жизни конец.
Городские свалки  иней покрыл с утра.
Птиц больше нет, вместо птиц –
Ворона-славянофил и голубь-западник
За окном терзают душу мою,
На проезжей части сбитую грузовиком.
К утру иней
Хрустким целлофаном стянет и это  пятно,
Выбелит, как новую страницу, асфальт,
На ней будут написаны русские цветы зла.


Жестяные кресты скрипят – это
В глине ворочается глубоко
Русская баба бодлер, тщится
Разинуть пенькой заштопанную пасть:
«Помни о падали».

О, не чудо ли ты, весна,
Ведь ни из чего вокруг не следует, что ты есть!

                                            

* * *


Брат алкоголик! Мы
С тобою в аду невыносимом –
Обопрись о плечо, побредём вместе.
Здесь взошло чёрное солнце,
А там, на милой родине
(Помнишь, родина была у нас?)-
Ночь опустилась.

Я понимаю тебя, несчастный:
Не зная радости, ты пустился в поиск
И попал в пространства паллиативов,
В невыносимое место рвоты, распада,
В Гоби  отравляющего солнца.
Вот только
Проклятого себя я понять не могу:
Я-то как здесь, я-то,
Знавший, Кто Такой радость!

Христе! Слишком поздно узнал я:
Пьянство – не невоздержанность. Пьянство –
Предательство радости.

                                    

* * *


Настоящесть, настоящерность!
Сожрала ты, хрустя, моё прошлое,
Рык твой сип, кожа  бугорчата,
Мозг – мизер, рельефны лядвея,
Рост огромен, зубы – в два ряда,
Одномерна, назойлива,
Коридорами дней гонишь меня в будущее,
Которое будет ли,
Крушишь хвостом хвощи, плауны,
И дыхание твоё смрадное
Полнит мир, и мне – некуда!..

Настоящий  ты ящер, грендель ты!

Счастье, что есть отчаянье,
Настоящее, святое отчаянье,
Труса в воина превращающее!
Тормозящее бег, вынуждающее
Обернуться, стать, обнажить меч.
И – удар. И – рёв в зарослях,
И луна, пульсирующая,
Току вен вторящая,
Веревки контрабаса дёргающая.

Настоящесть, злое чудище!
Чем станешь, содрогаясь в агонии –
Вечностью, дурной бесконечностью?

ИЗ КНИГ


На средневерхнесибирский
Мной переведен Мумонкан.
Варенье из сакуры. Я доволен.

Из книг
Смотрят на меня типы религиозной жизни
И думают: «Ну и тип!»

                                      

* * *


Уснул в саду.
Сон приблизился ко мне, как зеркало.
Глянул в него – и заледенел:
Ни глаз, ни носа, ни рта, ни пор –
Лицо без черт!
Нет, не молчащее дыханье Ничто –
Ноппэрапон, безликое зло!..


Проснулся,- ветер
В клочья рвет сад, яблони –
Как деревянные молнии;
Кричу и  кричу:
Адам, где ты? – и сам
Не слышу себя.

                    
* * *


Хочешь не хочешь – время
Подливать воду стоялую, стылую
В пылающее вино.
В сердце под утро заморозки:
Цикады цепенеют в снегу.
Милые дети, как птицы,
Оторвались, подались на юг,
Туда, где луга
И листва испятнана  солнцем,
Скрылись; вдали
Их голоса исчезли. Квартира,
Разношенная, как башмак,
Болтается на ссохшейся душе.


Эту маленькую серую книжицу
Называли простецки «численник»
Те, что уже умерли: числа,
Числа. Три,
Два, один. Последние
Дни календарной жизни
По старому стилю.


Я все еще верю, Господи! Но больше
Не на слово: слов
Почти нет, - только числа.

                                   
ЗЕРКАЛЬЦЕ


Я – Твой образ, Господи, я –
Твое зеркальце.
Посмотрись в меня:
Эти тени под глазами,
Эти морщины,
Эта горечь, эта надежда.


Поднеси меня к губам, Господи,
Дохни на меня:
Пусть они убедятся, что Ты жив.

                         

СОВЕРШАЯ ТРЕБЫ В ДОМЕ ИНВАЛИДОВ


В прибранной комнате женщина-инвалид
Читала и не понимала Ветхий Завет:
«Что это – так сурово, так
Безвозвратно! Разве Бог жесток?»


Конечно, милая, где вам уразуметь:
У вас с мужем имеются на двоих
Три руки, и столько уютных ласк,
Нелепых, особых, - вам выпало начать
Читать с конца: Бог есть Любовь.
Ласка влюбленных инвалидов – и есть,
Собственно, весь Новый Завет.


Все слабые, больные дети читают книги с конца,
Чтобы хватило сил узнать: все кончится  хорошо.
Старшие дети – те понимают всё
(Пока жизнь не уложит в постель и их).

                                                 

* * *


Река в феврале, как рубец шва белесого,
Взбухшее чрево города обезобразила.
Шубы неба облезли, всё голо.
На Всенощной запели «Покаяния отверзи ми».

Глухой водою набряк снег венозный.
Осторожно ногу ставь! Утробный  треск.
Отчуждённая ворона поодаль:
Батюшка на требу идёт через лёд.

Боязно по льду, но так короче.
Батюшка в мёрзлый шарф молитв надышал.
Зима почернела,  ввалилась, рычит, скалит зубы.
На том берегу деревья черны.

Это не к смерти, это зима болеет родами,-
Бодрит себя батюшка, прибавляет шаг;
Не так ли и наша болезнь грехов, смертей –
Роды и роды, тесным путём?

Сумерки стылы. Зяблые руки
Батюшка о парчовую сумочку греет:
Это, как второе сердце, дароносица
Пульсирует на груди тяжестью и теплом.

* * *

В келье монаха-академика галка
Учится латыни, а бесы
Воровством промышляют.
Вот выкрали сериозный нумер
«Ярбух фюр понерологик», жёлтый том открыли,
Гундосо читают,
Тычут щетинистые щупальца в строчки,
Морщат несуществующие лбы, жуют сопли,
Ошарашенно склады повторяют, друг ко дружке
Оборачивают рыла: «Вот это запомни!..»,
Новые строят ковы,
Версифицируют:
Восемь страстей, они же –
Суть восемь смертных грехов
С их полусмертными подразделениями.
Восьмеричное православное колесо.


Хитра бесовская сеть, часта,
Изрядносплетенна!
Хрипит,подёргивает лапкой
Удушенная в клетке галка.
В келье смердит, дышать нечем.


Брось ты, брат, свой мелкоскоп, выйдем
На воздух! К счастью,
Бесы тупы. Бесам
Неведомо ничего из простых тайн покаянья:
Трезвость, весёлость, слёзы,
Брезгливое невниманье к паутине.

* * *


У поэта умер читатель.

Блюдися, о иерее! Не сравнивай
 (И тебя, глядишь, не сравняют):
У поэта читатель –
Вовсе  не то, что у священника  прихожанин.

Когда священник прихожанина отпевает-
Он входит за ним в вечную память,
И выходит, и может войти снова:
За все это батюшке, глядишь, еще и заплатят.
Когда поэт читателя хоронит-
Остается ему кругом должен.

Священник считает себя вправе смотреть на поэта
Свысока и с укором –
Ведь ему напели, кажется, французы:
 «О, поэт! Он странен, эфирен! Он нездешен!
Он просто гуляет, и там, сям цветок срывает!..»

Ах ты, надо же,
Какой неоплатонизм, какая необязательность,
Какой блядский одуванчик!

Не знаю, не знаю. У нас изящная словесность –
Склизлый скрежет
Зубов о сортирный кафель,
Когда камень выходит и рвет мочеточник.

А если, после всего, некому еще и прочесть! Если
Не с кем молчать, и на ножах не с кем
В бледной дуэли сойтись насмерть,
Один за раннего, другой – за позднего Пастернака,
Если!..
    
Ладно. Блюдися и ты, поэт:
Не выноси приговоры, да не приговорен будешь.

У священника есть все же, знаешь,
Преимущество: он точно видел,
Что твои стихи – в раю, прощены, у Бога
 (Правда,  священник так  и не понял,
Что  видел  именно их)!..

Как и не поймет, всего скорее,
Чем Бог рисковал, из ничего сотворяя поэта,
И сколько, рану пальцами зажимая,
Потратил собственной крови,
Отстригая у поэта читателя.
                            





* * *

                                                 Августу

Помнишь, в сороковой полдень
У песчаного домика по тебе литию мы пели?
И вдруг притихли: это
Отстраненно, уверенно
Нечто о тебе и о нас кукушка заутверждала.

Конечно, я далек от мысли,
Что это сам ты, лучащийся, лысый,
Невидимый,
Сухими лапками на деревянном кресте   утвердившись,
Нам подпевал!
Нельзя верить в приметы.
Но необходимо уметь читать знаки,
Поскольку мы – не вне книги,
Но в то же время – читатели,  а не буквы.
Это все: кладбищенский полдень,
Кадило, песок, венки, ветер,
Пластмассовое время сороковин –
Всего лишь миния на странице,
А голос кукушки – смысл сноски.

   
Да и прежде-то, Август,
Посвященные тебе тексты
Так и были полны птиц! И сам ты
Для всех своих близких
Как бывал пернат и психагогичен!
И даже – вот теперь. Теперь-то – и больше
Всего: одинаковые обмылки,
Траченные миром сим, во Христе плотнея,
Проявляясь, мы обретаем  свою разность,
Медленно, так сказать, меняем
Просопон на  ипостась (прости: снова
Пишу барочно, как образованец! -
По-птичьи, как ты теперь, я еще не научился).

«Полет и встреча; все выше!»
В том месте, где в свете нет тьмы, но нет и скуки,
Лоно Авраамово, верю, полно трепета и крыльев,
И жизнь поет на всех щебетах мира.

                                      

ПОСЛАНИЯ НА ОТКРЫТКАХ

                                                   А.И.

1

Вот - аспидный Питер, серебряная Нева.
Вот – статуи, стынущие мосты.
С глянцевой лицевой – крылья златые льва,
С шершавой изнанки – ты.

Шариковой ручки привет!
Скромен, как март,
Сухощав, как бодлеровский поэт,
Священник или солдат;

Голосом, как пробежка на Невы
Льду серобездонном,
Тонко глухим, как трещина в
Фарфоре коллекционном,

Екклезиаст
Мелочей, смут, суеты,
Предметов, по Кузмину, вполупоказ –
Кунсткамерный ты.


2

Зима, норвежки, пустыня льда,
Скольжение по льду
С другом, что никогда
Не удержим на ходу.

Голос по касательной, почти не о том;
Звукожест, скуп, тих,
О  том, что аутизм – смерть подо льдом
Надвое распадающихся двоих.

Антисюжет, разлом, неуверенная рука –
Не о том, не то;
Ледяная стружка из-под конька
 Завернулась вокруг ничто.

Да, если зерно не умрёт –
Не принесёт плода.
Конькобежец не вынырнет, если не нырнёт,
Асфиксии не скажет «да».

Только утонувшего хватятся среди этой зимы
И подымут со дна,
И это будет смерть аутизма, крушение льда, тьмы,
Пасха. Весна.


3

Письмо – роман, жанр, коему не одерридеть.
Нет такого места «нигде», только – «здесь».
Роман – не дискурс как стиль, заметь,
Роман – мы сами и есть.


Мы сами – слова утраты, которые Себе кричит
Взыскующий любви Бог.
Мы – не морзянка, исчезающая в ночи,
Мы – диалог.


Заканчиваю. Прости! Не взыщи за многословный  ответ,
От которого (подпись, дата, прощай)
Ещё серее, поди, твой невский рассвет,
Стылее чай.


ЧЕРЕПАХА


На Погибельных островах, куда ни взгляни,
Одно море вокруг, и даже смыло
Линию горизонта.
Куда идти? Не смеет и заплакать:
Плач нарушает равновесие дыханья.
Палец о камень ушиб, - бонно. (Чей палец?
Неотличимо…)
Как вдруг – эйтц! –стремительный
Лев перед ним! ну и страшилище!
Попробуй назови-ка его «неотличимым»!
Стоит, дрожа, сгорбившись в страхе,
Упершись в посох, и борода дыбом.


И как черепахе,
Путешествующей, не покидая дома,
Эту чужбину покинуть?
Поймают, поймают!


                          
БЕНКЭЙ,  ПО НОЧАМ ОТНИМАЯ МЕЧИ 
У ПРОХОЖИХ, ВНЕЗАПНО ПОПАДАЕТ
В ПРАВОСЛАВНУЮ ЦЕРКОВЬ


Эйя, как встрепенулась
Глубина  сердца ! только и мог
Растерянно « авая!» молвить.
О ты, вмиг спроста решивший
Стать кэраем грозного,
Кроткого Господина, на паперти оставил,
С обувью рядом, девятьсот девяносто девять
Своих мечей! позор: а я-то
Что ж не оставлю?


КИБЕРПАНК: ПЕСНЬ ПОТОЛКА


Передохни, хлебни пива. Итак, еще раз:
При этой степени разрешения
Видна, разновидна каждая, вот эта, единая
Структура стропил, перекрытий,
Проводов чрево, каждая очередная
Точка хода
Древоточца в нависшем свинце. Но выше
Никто не живет (роза – некому). Какое
Зрение изостренное.

Молитва-лизун
На излете липком всей массой
В потолок вчмокивается; тихо потрескивая,
Сворачиваются края кома,
На свинцовой глади ползут, масса
Стремится в свой центр,
В свою идеальную форму – шар
Слизистой каплей вниз. И снова.

Воображение – слышал – мешает молитве,
Но цифровая музыка убила ведь
Твое воображенье, сделала точечным центр,-
Или это не то, другое какое-то?  (ввести –
Вывести  вариант).

Желание,- надежды ведь нет. А вот
Нет и желания.

И зрения, гляди, нет – слишком тонкое,
Чтобы, проникнув меж толщ свинца,
Иметь их раздвинуть в некоторый просвет!
(Предупреждал  Лесама Лима
Об «игольчатой почтительности пчелы», он же -
О розе на ступенях собора:
Оставлена так, ибо – некому:  собор пуст).

Чей пол этот потолок?
Кто живет наверху?
Не стоит и пытаться узнать:
Лучше дать картинку воды и плыть
(Никто не пойдёт по этой глади!)

(Павич  предупреждал о том,
Что можно путешествовать из рая в рай,
Как из сна в сон, или, по выбору,-
Сразу во всех раях; но все розы
Гарью, гарью здесь отдают! лучше не спать совсем).

Но вот снова: что-то скрипит; вот, вроде бы, поют,
Переставляют что-то
Там, наверху!  Конечно, тебе и дела нет,
Вне текста и контекста нет,
Есть страх или прикол, но ни автора, ни читателя нет,
Щелкаешь, движешь мышь, не глядишь вверх
(Предупреждали все, но их закатали в свинец),
Нет соседей, и дом-метадом – есть или нет,
И никого наверху – но знаешь почему
Ты щелкаешь и щелкаешь, и не можешь войти,
И не отворяется файл, но все это о Том,
Кого там нет?

Потому что еще раньше Он видел тебя,
Скорчившегося (и на пиво немного текилы) – щелк-щелк -
От икса к омеге, и выжеванная молитва-лизун
Прилеплена к ножке стула,- у монитора
В комнате под свинцовым потолком.

                       


                                                  



* * *


Вечер. На новый текст пригласил я соседа.
Пришел – тапочки, белая рубашка,
Пепелесая, постная стрижка-канадка
(Картинка из притчи о милосердном баптисте!);
Разбавил чай кипячёной водою,
Прочёл, сурово сдвинул брови,
Уставил в меня палец: а ты
Записался в праведники?
Что ответить? Смутить не смею!
Меня ведь, грешным делом, учили,
Что старый дедушка Коль
Был весёлый король,
И никому он голов не рубил.

ИСПОЛНЯЯ ЗАПОВЕДЬ


Ты завещал  нам ближнего любить.
И вот он ближе, ближний,
Ближе. Уже слились.
Просачивается, проступает –
С той стороны, и вот уже туда
Он движется, откуда вышел я,
Не чая возвратиться.
Там милый сад над бездной.
 
                                
ФИЛОСАРКИ


Лягушку цельсову на камень уронив,
В священном ужасе гляди: краса какая !
Стоишь, о собственном кастратстве позабыв.


Себя ты умником считал, о рае зная
Всё с примечаньями (вот – сноски, вот - курсив…)
Так ввысь глядят, небес не замечая.


«Чем светит изумруд, рубин затмив?!» -
Се, дух мятежный недоумевает.


                                      
НА ПОЛЯХ «DE SACRAMENTIS»


Воистину, Ты не принес ничего нового!
Все тот же хлеб, все то же вино
В шести каменных водоносах!..
Вот только отныне
Хлеб без Тебя бессытен, вино без Тебя не пьянит.


А кастратый схоласт,
Отложив лупу, все всплескивает
В картонные ладоши, все изумляется:
Вот-де, диво; вот  causa gratiae!..
Подлинно: кто дал себя сразить чуду, тот
Парализован в вере.


                                   
ТИЛЛИХ ДЕРЗАЕТ ВОЗРАЗИТЬ ПАСКАЛЮ


Б о г     г о в о р и т     ф и л о с о ф у :

Ломай, возлюбленная, Мои подарки,
Бросай под ноги, топчи кольца,
Надкусывай, плюй в грязь гранаты,
Рви  шелк, рассыпай у обочин жемчуг, -
Только, молю, не смей не прикасаться,
Только не отворачивайся, застыв гордо,
Глядя из Тьмы Внутренней во тьму внешнюю,
Только беги в темноте, рыдая!
Ведь Я маню, моя  драгоценная, Я полон, но таю,
Ведь Я таю, приоткрывая бесконечно.


Ф и л о с о ф    в о с к л и ц а е т :

Прыгаю за Тобою, Любимый,  через пучину  грязи,
Скрипят, тонут, но держат дощечки,
Гераклит Темный, Соловьев Светлый,
И Кант, и Хайдеггер, и все три Стои,
Господь мой и Бог мой!
Воистину!  Эвасион:  мы – внутри этой фуги,
Надо бежать за светом    во Тьму за Тобою,
Любовь темна; а любви-то тьма тьмущая,  тьма тем,
Нанизанных на одну Тему, 
Ведь Ты вечно таишь, но приоткрывая  небезнадежно.


* * *


Картинка, где Ты, Раввуни, в белом хитоне,
С флажком в руке, выходишь из гробницы,
Правою салютуешь, а квиетический ангел
Воздел курчавые ресницы и застенчиво
Придерживает на груди края ворота
Ночной своей рубашки,- враньё.
Ведь этого никто не видел, не должен был видеть.
Видели только, что Тебя распяли,
Что раздралась завеса, и солнце померкло.
Рисуют то, чего не знают – и хуже:
То, во что и не верят!

Так глухие учат слепых читать ноты.

Но широка заповедь Твоя зело,
И всем в ней есть место:
И Ионе, и киту, и китобою,
И жене китобоя, верующей без затей 
Бретонской крестьянке.

И культура, и смерть культуры,
И ад покаяния, и рецепты постной кулинарии, -
Всё помещается (не брюзжи-ка,  брат,
             да подвинься!..
Станем  рядом и мы).

Это – Ты Сам: неизреченная Тьма, сияющая  Светом.
                                    

* * *
                                                              Церкви


Там, на закате,
Где готические иглы темное прободают небо,
Ты, говорят, луна.
Отражённым светом мерцаешь,
То жемчужно полна, то серповидна,
Чужда самой себе. Рефульгенция субобскура.



Здесь, у нас, - чаша неба ближе,
Тепла, лазорева. Совсем близко.
И здесь ты – подсолнух,
Тёплый, жёлтый, мохнатый,
Нелепый,
Только и годный, чтобы, вобрав в себя солнце,
Быть отданным на ликование ребятишкам.

                                        
ЗА МИР И СОЛИДАРНОСТЬ


Практикующие экуменисты департамента Мбванга
Ликуют, барабаны грокчут, ритмично, сочно
Выворачиваются синеватые губы – оэйя! -
На центральной площади деревни
Они провели ассамблею
Под лозунгом «Действуя в духе». Наконец-то
Принята резолюция, факелы пылают
(Изрядны здесь запасы слоновьего метана!);
Под навесом ворочается во прахе
Первый плод братания – синтез
Банана и крокодила, чудище обло, огромно,
Где челюсти, где и лапы – кожилится терпила ! -
Три грани зеленой кожуры в морщинистой слизи,
Надорви – обнажится пористая рептилья мякоть,
Хвост судорожно сокращается – ни съесть такого,
Ни убояться! Но лиха беда у них начало.
Экуменисты поют, жуют алкогольные стебли
И цедят слюну в круглую колебасу.
Начало банкета; воздух стремительно лиловеет.


Белый миссионер глядит на все это
(«Не гляди!» - но не утерпел он  и глянул…),
Принимает в веснушчатые руки миску
И, стараясь задерживать вдох, прихлебывает.
Вымученный оскал политкорректной улыбки –
И миссионер, чувствуя позыв к рвоте,
Отодвигается за пределы освещения.
«Господи, Господи!.. впрочем,
Отношение в капитул я отправил,- пусть
Решают сами… Ваде ретро… что я могу…»


Обильный пот, потрескивая, выступает: возможно,
Начала действовать
Прививка от тропической бленнореи
(«Африка опасна! Да-да-да! Да-дам!»-
Стучат  и стучат барабаны). Миссионера
Таки выворачивает; он опускается на четвереньки
И ощущает себя не лучше крокодилобанана –  этакий
Средний род в третьей позиции.


* * *


Планета! Такая покинутость,
Такое молчание, алчущее Ответа,
Словно сорок мучеников
Вмерзли, как в лед, в мир.


              

* * *


Путь, путешествие, комедия дивина!


Оползень в горах ночью:
Скольжение в пропасть,
Суд, судьба, суженье
Жизни в верх низа,
Униженье – в немыслимую свободу.

Я верю, катафаза воссияет.

* * *


Воскресение- оправдание тела:
Мнемоний, мнимостей,
Обетов, отложенных на завтра,
Старых фотографий, неотправленных писем,
Новинок, вышедших позавчера –
Жизни.

Тело ведь тоже душа, только другая.

                                    
* * *


В чреве погоды сиреневые износились шестерни:
Май, время гряд, пара, -
Но в юный, робкий еще жар,
Чаяньям вопреки, ветер врывается ледяной!
Лиловый ветра рубец
Вспухает мутным предснежьем туч.


Во Всенощной сезона – сбой,
Напряженное молчание там, в алтаре,
И прихожане весны, затаив дыхание,
Смотрят в глухокоричневый иконостас:
Вдруг сейчас к ним, духовным чадам батюшки А.,
Выйдет на исповедь нетерпимый, стремительный Батюшка Б.?

* * *


Поэтика русской весны.
Саврасовски прелая, родная,
Пьяная! Перспективы, рощи,
Косо нарезанные кубы сини,
Сиплая, сырая
Живородящая чернь клубится.


И грач, жилистый знак жизни,
О земле, о червях и детях –
Жалостливо, озабоченно,
Как в русском слоистом романе,
Набухшем всеми видами осадков –
Сострадательный Живаго о евреях.


                                 
* * * 


Осенний день. Небо как воды.
Деревня в полях – как уголь,
Рассыпанный на теплой ржаной мешковине.
Пашни – цветные, пряные,
Грубо, густо, глубоко окрашенные пятна.
Звон сини, мимолетное равновесие.


Задержался на миг – рассмотреть, запомнить,
Но порыв  света, дунувший с севера, 
Вот снова
Подхватил меня и понёс,
Дальше, дальше,
Над медвежьим  сосняком, над меловым кладбищем, над рекою,
Над этой странной сменой теней и тона,
Надо всем, что – будь передышка чуть дольше!-
Смог бы, казалось, то ли узнать, то ли сопоставить с  чем-то.


* * *


Ночью
Первый ударил мороз.
Иней рябину сковал, сжал кисти,
И – умерла, и горит.
Выпей с куста! Воистину:
Не умрёшь – не станешь вином.


Вот и синица,
Отведав рябиновый пылающий спирт,
Скачет, ликует,
Как птичий Давид перед ковчегом.


А мы-то,
Побывавшие в точилах Твоих,
Боже,- что сотворим?


                        
* * *


Февраль, самая середина.
Выборы весны ! выстави
В форточку настежь свою воспалённую кандидатуру,
Вдохни небо, город под небом, выдохни вон
Свою значимость, птичий избранник!
Вот тебе новые лёгкие, ещё
Не иссушённые паровым отопленьем зимы.


Здесь, на юге Сибири,
Скоро март. И Великим постом
Грачи прилетят, отдадут
За тебя все свои – до единого - голоса.

* * *


Заупокойная служба. Поют по крюкам.
Или голоса так свежи, или это
Умерший так стремительно уходит,
Но в тесной часовне ветер поднялся  невидимый.
Шевелит листы старинной книги,
Пылают над строками, летят киноварные невмы
За умершим вслед.
Пение напряжённо тянется, пока может
Поддерживать душу, уходящую ввысь
Ступенями мытарств. И вот – дальше стоп.
Предел. Тончают,
Глохнут нёбные кратиматы.


Мы – дети, а взрослые – наши умершие.
Мы в их прошлом живём.
Никому не вернуться в детство.
То-то я замечаю,
Насколько наш мир мал, прост, шаток,
Ярок, аляповат – манеж для игр
При постоялом дворе! Особенно
В сравнении с тобой, живой смертный голос,
В следовании за умершим сам истаять готовый,
Ветреною весной в часовне поющий
Славу незнаемому, отчаянно чаемому
Превечному Богу.


                             
* * *


Хороним девочку, ей годик всего.
Снег на кладбище, ветер как простое естество.


Февральский день обходит нас стороной.
Гробик -  с метр длиной.


Потустороння, мать свеч не зажгла: ветер гасит.
Тётка китайской игрушкой белизну украсит.


Присутствующие не знают, куда девать на ветру ненужные руки.
Тягота не дотягивает до муки.


Разинула рот, да не собралась сказать одна  из женщин,
Что, мол, ангелом стало больше на небе, на земле – меньше.


Лежит (кружева в снегу), голубеет, спокойная,  как так и надо.
Под бумажным венчиком лобик светится как лампада.


Лампаду не погасили – бережно вынесли, прикрывая рукой,
Поместили вовне – мерцать, источать покой.


Годик прожила – как не было. И что, скажут, пафос каков?
Про это никто давно уж не сочиняет стихов.


Что сказать поэту в твоё оправдание, детка?
Что твоя смерть – настоящая. А со стихами  это случается редко.


                                                                 
СТАРУХА И СМЕРТЬ


Послушание превыше поста и молитвы.
Послушание смерти – превыше смерти:
Терпеть боль, не выпить и единой таблетки,
Когда гангрена пах лижет;
Терпеть пьяницу-племянницу, ее мужа,
Безропотно подписать этим людям
Дом, с корнями и крышей,
Палисадник, рябину,  синь над рябиной
(Все, что было в погребе,  в стайке,
Швейную машинку - осталась от мамы –
Все пропили, выпили все слезы,
И смертного нет, обрядить нечем);
Подписать ветру
Восемьдесят семь весен – ни дня веселья,
Мужа, убитого под Прагой,
Нерожденных белоголовых деток,
И цвела, и засохла в колхозе,
Работа, работа и работа,
И в храме была всего дважды, девчонкой –
Растащили по бревну в двадцать девятом
(Выслали старосту,  псаломщик спился,
Попа посадили как врага народа),
А когда открыли – уже парализовало;
И ни дня без скорби, ни дня без молитвы,
«Отче» и «Богородице», как мама учила, -
И вот выдалась весна какая,
Христе Спасе, какое счастье!..


Послушание смерти и всем слугам смерти:
Годам, властям, болезни, труду, заботе.
Смерть любит тех, кто борется с нею,
Как кошка с  мышью, урча, играет
С теми, кто  убегает, ищет лазейки.
Смерть ненавидит и боится
Тех, кто кроток и слушается смерти.
Робко стоит она поодаль,
Когда послушный, тужась, проходит
Тесным путем, когда из тела
Вынимают пылающую душу,
Как из матрицы – пылающую бронзу,
Светозарную, полную мощи,
Звонкую, ни единой каверны!
Смерть знает:
Попробуй проглоти такого –
Изнутри лопнешь! Сколько раз обжигалась.


Некогда, на другом краю мира,
Утверждал великий Буонаротти:
«Высшая форма человека есть пламя».
Старуха и не слыхивала про такое:
Все образование – четыре класса.
Смерть слыхивала, но, как ни тщилась,
Понять не смогла: не по зубам смерти
Азы огня и света, творчества и послушанья.


. . . . .


Осенью, когда монастырь заперт  дождями
От, наконец-то, мира,
Из углового окна братского корпуса
Окрестность становится неотвратимо данной:
Серийная линогравюра, в два черно-белых штриха –
Лесополоса, за ней – умозрительный город,
Наклон туч, сучьев, ветра.
Тучи  кочевы, оседл скрип сучьев,
Но «седло» и «оседлость» - одного, единого на все, корня. Корень
Виден почти весь: десны
Ноябрь иссушил, сузил плоть в хорду.

Монах-резчик ,
Механически сотницу шевеля ртом беззубым,
Ощупывает ломкий линолеум
Пальцами экорше: откровение
Записано шрифтом Брайля, - но не в силах
Ничего различить. И то: время
Нарастило вторую предательскую кожу,
Роговую невидимую корку,
На чутких некогда, юных, отзывчивых нервах.
До чего не думал, до того и дожил: время
Между жизнью и старостью,
Возраст, резец резчика иступивший,
Трезвое предутрье,
Когда плоть наконец побеждена, но какое отвращение от победы!

Монаху под пятьдесят. Две трети жизни
Подвизается он на этом послушаньи.
В мантию так и не пострижен  , так и
Зовут: «Отец Неофит».

Он убирает инструменты в долгий,
Лакированный прикосновеньями,  ящик
И, надев кирзачи, выходит под дождь: пора к вечерне.
Сегодня всенощная. Завтра –
Разрешение на вино и рыбу, на крепкий чай   и надежду,
И вот-вот запоют  о том, что осень
От запрещения Твоего, Господи, побегнет,
От гласа грома Твоего убоится,
Что, разорвав монохром линогравюры,
В разрывы лазурь грянет,
Что в сок и цвет облачит голые сучья
Терпение – монашеская добродетель!..

Дождь ,обессилев,
К раскисшей земле интерес теряет: пора
Прийти и снегу. Звонарь,
Глянув в небо, кряхтит бодрее,
Поплевав, перехватывает веревку узловатыми  перстами:
А ну-ка,  еще раз!
Все монахи пьяны-пьяны, а игумен зол-зол!..
Небо,
Расслышав надтреснутый зов сквозь тучи,
Спохватывается: ох, ведь праздник же! –  спешно бросив
Сезонное заделье, поплевав на ладони,
Приглаживает волосы  и, низко наклонившись,
Втекает в храм.


СПЕЦИАЛЬНОЕ  ПРЕДЛОЖЕНИЕ

По-над  спальными  микрорайонами край
Чорн неба и ал всю ночь:  утре
Конец света предвещан.
Кафедральный собор гулок, пуст, 
Только староста  заполнощь бден, 
Хмур, деловит, блед:
Не распродан товар! Трещит в швах
Ежеквартальный финансовый отчет!
Староста  пукам свещ, низкам образков, 
На мощах  освященных  поясков тьмам
Сбивчивый ведёт счот трат,
Сохлым языком 
Перелизывает  ценнички, ярлычки,
Жидким выводит златом на сумрачном кумаче:
«СПЕШИТЕ!  СЕЗОННАЯ РАСПРОДАЖА! СКИДКИ НА ВСЁ!»

Старосте поспеть бы к заре,
Грачий упредить грай, судный свет дня.


Не расторгуешь хотя треть -  настоятель  лют,
Анафеме предаст, поедом съест!
А чем же я виноват, осспадиизведиизтемницыдушумою,
Коли мы в россии  живём, в ордынской тьме,
Во блазни да пьянстве да тупой туге,
Народишко –изо дряни дрянь,
И опять будет как в прошлый раз:
Конец света  придёт, пройдёт –
Хоть бы им хны, не  заметит  никто.



УСЕКНОВЕНИЕ ГЛАВЫ ИОАННА ПРЕДТЕЧИ

Наутро – трезвость.
Над Махероном
Небо свинцово.


Сердце поэта!
Тебя обманули,
Маленькая плясунья.


Рыдай, слушай:
Немотствует грозно
Кровавая культя во рту Слова.

ПОКРОВ

В этот день дверь в небесах открыта.
Молящийся юродивый видит:
В комнате, полной света,
За столом, покрытым белым,
Мать сидит, ждет  Сына.
В этой комнате утро
Все сияет, но так и 
Не склонится в полдень, и тень на стене крещата,
И ходики не ходят –
Календарь вечности
Весь уложился в месяцеслов старого стиля:
Прозвенело Рождество сентябрьским златом,
Белое Введенье ступеньми святой зимы отхрустело,
Благовещенье девичьим платом проплыло голубое…
Покров и Покров ныне,
Темновишневый, грозный,
Как запекшееся сердце.
Мать сидит за столом, ждет и ждет Сына.

Сын Тебя на пороге встретил,
Привел в этот свет, упокоил покоем,
Постоял на пороге, посмотрел длинно, нежно –
И на крест вернулся.

«Чадо! Что Ты сделал с нами?
Вот, Отец Твой и Я
С великою скорбью Тебя ищем!»

«Мама, Мама! Или не знаешь,
Что должно мне быть в подворотнях,
Притонах, лепрозориях, борделях,
Конторах, коммунальных квартирах,
На аренах боев без правил,
В интернатах, в безлюбых постелях,
В доме братьев Моих?»

Вон они, толпятся, тычут и тычут
В ребра, все проверяют: умрет?воскреснет? –
Кровь и вода все текут и текут – а сами
Все поют и поют, вторя звону
Бубенцов архиерейских кадил:
«О Всепетая Мати!»
«Сыне Мой, Сыне! Вскую мя еси оставил!»

Ждет и ждет Мать Сына.
Сцепленные пальцы в мольбе сжаты, белой
Скатерти казанки белее,
Ногти вонзились в жемчужную кожу.
 Пока сцеплены эти пальцы – миру
Быть живу.

ЭРНЕСТ БЛОХ, АНДАНТЕ МОДЕРАТО

                         
                                  Памяти Мстислава Ростроповича


Осень. Скоро придет антихрист.
Твердь крошится под ногами.
Суровые монахи,
Борцы против ИНН, из монастырей уходят
В пустыни, уносят
На сгорбленных спинах
Мешки с горохом, последнее свое упованье.

Двинусь и я за ними.
Унесу и я в мешке за плечами
Все свое богатство:
Твое, Господи, Имя,
Переложенное на голос струнных,
Пылающий над хамитскими городами
Мотив Сима,
Твердый, как тысячелетнее вино, страстный
Мужской зов виолончели,
Басовитую, трансвеститую истерику виолоне
Некогда вертикально заменивший,
Раздвигающий ложесна,  горбом  вздымающийся  между,
Смертельно нежный неистовый Квазимодо,
Унесу эту печаль соитий, смертей, рождений,
Сонатно-симфонического цикла
 Гибнущего в огне шестоднева,
Панику плода, стиснутого багровым руслом
Родового канала, спазмами выстилающего путь к свету,
Стремительную память, вспышку
Сверхновой, об этом мире,
Наконец-то истекшем кровью (грифы
Осмелели, сузили круженье),
Все его творчество, победительность, сиянье,
Его веру, любовь, надежду.

Ныне времена и сроки
Иссохли. Мы уходим
(Мертвый, в морщинах, пигментных пятнах,
Проваленным ртом беззубым, надорванной детородной струною,
Инструмент – в мешке за плечами).
Мы уйдем, но мы унесем все. В результате
Враг, чаявший нагрянуть внезапно,
Не завладеет ничем.


. . . . .


До утра далеко.
Тишина выпила сон.
В этот глухой час
Страх – предтеча вины.

Младших детей научили:
Не смейся над больным – сам заболеешь.
Старшие дети знают:
Все равно заболеешь, смейся иль нет.

В эту непроглядную ночь
Дети в доме одни,
Младшие со своей всхлипывающей верой,
Старшие со своим коротким угрюмым опытом,
Но все они знают, вслушиваясь в тьму
(Эй, кто там вовне в ночи за спиной!..):
Пока не вернутся взрослые,
Ночник, сдерживая мрак,
Будет гореть и гореть.

Т Е Л О


Светозарная матушка, суровая албанка,
Как-то сказала,
Что дважды касается тела Христова:
Один раз – в Святых Дарах, другой-
Когда касается тела
Умирающего бедняка.

Вот и я, родная,
Тела твоего касаюсь сегодня.

Мы с тобой – одной Церкви, одного прихода,
Мы одной Чаши, одной лжицы, одного плата,
Одного дыхания, одних миопических диоптрий,
Одних пристрастий в книгах, музыке, молитве,
Еде, постели, деторожденьи,
Одного взгляда в детство,
Одной осени, одного умирания листьев,
 Одних скорбей и слез, одной надежды.

И мне, поверишь ли, так трудно (старость не зоркость!)
Определить наощупь,
Чье это – твое, мое (жестоко,
Так по-блатному, рамсы численник попутал,
Будни, накрыв сырой желтой подушкой лицо, давят,
Гасят рывки конвульсий, держат крепко,
Хотя своего и не получат!но все же)-
Чье: седина, поредевшие  волос ветви,
Впадины, венозные сети, валики, пятна
Раздавшегося после двух кесаревых торса,
Что грубо, надежно сцеплен
Рубцом шва, опушенного жестким, шитого рвано,
Стягивающего слезистой смолою
Половинки лопнувшего граната,
Чьи это, синеющие чернее ночи,
Белесоватые запрокинутые подмышки,
Которые, как пихту и стакти,
Только и отыщешь уже, что нюхом,
Чей сорок, не различу, четвертый или тридцать
Шестой размер этой ступни узкой,
Со сросшимися указательным и средним,
В прель проступающей кошачьим потом,
Что говорит о слабости сердца,
Чье сердце
Иногда силуэтом сквозь взгляд темнеет,
Как тот, кто остался
И в неизбывной разлуке, кутаясь в шаль, невидяще и нежно
Смотрит сквозь двойные, глухие переплеты
В мятево снежной зги, пытаясь
Угадать путь и час прихода
Тщащегося вернуться,
Чей это голос
Подрагивает во тьме (трещина, обертоны)
Огрубевшей голосовой связкой ключей,
От которых давно потерялись заводные шкатулки,
Чьи морщины говорят мне
Не о богатстве мимики нищей, но только
О том, что линия жизни
Расползлась сетью
По лбу, нал ключицами, вокруг век, по горлу,
И внутрь уходит сквозь поры,
Чье это, чье, твое, мое ли,
Равно погибельное, равно Божье,
Перчатка на обе руки, двойное созвездье
Над одиноким морем,
Вводящее в обман заблудившегося морехода,
Как два благословенья, преподанных  розно,
Но таинственно, неудержимо
Смешавшихся в полом сосуде
Драгоценного, смертоуханного времени,
Как кровь и вода, орошающие копье?

Кто, если различишь, скажи, из нас сию минуту уходит, 
Не оборачиваясь – но неотменимо
Таща за собой приросшего другого
Сквозь эту черную толщу – к свету,
Так что трещат спайки и слоится ороговевшая кожа?

Собственно, мы ведь прожили вместе так долго,
Что не диво: вот, как в сказке,
Заслужили  умереть в один и тот же
Неугасающий день.


ЗА ОДИН ВЕЧЕР ОСИЛИВ ДЕВЯТЬ ТОМОВ «УЧЕНИЯ ТАЙНОВОДСТВЕННОГО ОБ ИСКУССТВЕ МОЛИТВЫ»


Покуда напряженно
Овладевал сопротивляющимся навыком молитвы,
Уговаривал, удерживал на месте,
Пыхтя, потным дыханьем срываясь,
Негнущимися перстами
Рвал скользкие пуговки, тугие крючочки,-
Молитва вытекла и исчезла! Тут же и навык
Затих, увял, сморщился, лежит плоско,
Прилип , как ярлык к рабочему столу,
Когда файл лишили содержанья.


(Пустые ярлыки наших
Схоластических системных решений: в них-то,
Если вовремя не удалить, и  зарождается вирус,
Мертвое жизнеподобие, червь, троянский конь
Взбухающего распада).


А Ты так и простоял весь вечер
За моей спиной, не решаясь
Оторвать от остервенелых попыток
Наладить прямую связь с Тобою
Меня, воспаленными глазами
Все пялящегося в мерцающий монитор.



* * * 

Изнемогли мы
В немоте, беззначии этой ночи –
Но, наконец, под утро
Первый, гляди, снег выпал,
Убелил  грязь как волну,
Окропил иссопом – и очистил! О, снова
Оплодотвори, Творче, эту землю,
Начни новую серию диалогов
Начертанием альфы, имясловным
Перстосложением вспори в легком взмахе
Чистую молчащую белую полотняную хору!
Се, в прорезах теплым, солоноватым,
Алым, четвертой группы,
Проступает, взбухает, заливает край неба
Новая весть!

И К А Р

Вольный ветер навстречу.
Мальчик позавчера.
Серые глаза пьют лазурь,
Кленовые волосы вразлет, одуванчиковый подбородок. В одном
Наушнике у него «Пикник»,
В другом  -  «Воскресенье».
Вверх, вверх! 
Традиций он не знал,
А нетрадиционных диетических ориентаций
Мира, распластанного внизу,
Знать не хотел: весну за весной,
В средней школе он прогуливал
Уроки по спортивному ориентированию.



                                                     
НОМОКАНОН

Свинцовая  абевега.
Азбуку сию учат –
На всю вселенную страшно кричат.
Избави
Читающих от кровей! Дух,
Поющая в полёте руах,
Бьётся с лёту пернатой главой
О частокол букв. Кровь
Пропитала шрифта чернь.
Уложений узка клеть.
Нет, не выпорхнуть! И тогда  Дух
Решает  не покидать букварь,
Чтобы  воскрешать  того,
Кого, по этим  складам
Водящего слепым наивным перстом,
Убила буква.
Дух бдит и бдит, 
Дышит умершим в уста,
Животворящей птичьей  исходит рудой.

Чти, отрок, букварь.



* * * 
          В. Шарову, автору «Воскрешения Лазаря»


Эта болезнь убила меня так быстро.
Мы не успели попрощаться толком.
На похоронах, и никогда после,
Ты не рыдала. Верный признак:
Не отпустишь, не перегрызёшь пуповину –
Любовь от удара судорогой ожестела,
Свилась в трос, в стальные крючья.

Здесь, в этом месте полом,
Всклень полном умершими внезапно,
Между этим и тем светом –
Тем и тем для меня теперь равно –
Родная, ты меня любовью держишь,
И Ты, Родной, любовью к Себе тянешь,
Ты, живая часть моей умершей  плоти,
И Ты, Господь и Бог мой Ревнитель, -
Распят я, меж  вами  растянут, 
Трещат мои мерцающие  жилы,
Выворачиваются призрачные плечи,
Кожа души лопается швами,
Лёгкие свистят чёрной каверной –
Я не вынесу, смилуйтесь надо мною!

Оглянись, оглянись, родная,
Там, в кладбищенской осенней глине,
И Ты оглянись, оглянись, Боже,
Там, по щиколотку в лазоревой тверди, -
Оглянитесь, увидьте же друг друга,
Сделайте шаг вспять, приблизьтесь!
Ещё, вы двое, ещё ближе!
Подойдите друг к другу, сократите
Это смертельное расстоянье,
Ослабьте тросы любви стальные,
Ну не сбегу я, глупые, дайте же передышку!

Я не смогу воскреснуть, пока мы не станем
Навек трое.


ЯВНАЯ  ВЕЧЕРЯ

Сие творите в Мое воспоминание.

Мы воспоминаем, Раввуни, воспоминаем.

Известью затянуло иссохшие сосуды.
То ли это возраст, то ли – как там
Это слово. Слово, еще слово.
Напрягшийся склеротик.
По волнам моей памяти.
Рассудка памяти печальной.
Плоть растворилась,
Впиталась в символ,
Символ  зыблется тенью.
Дымка  грозно лиловеет, тучнеет
 В удушающий дым. 

Эй, вы куда? Приидите, обедайте!

Сейчас, сейчас,
Погоди, Раввуни,  еще немного –
Видишь, в горнице тесно,
Эти горы коробок,
Надо же навести, раз и навсегда, порядок,
Протереть, пронумеровать, развесить
По гвоздям, по местам расставить
Незыблемые вековые устои.

* * * * *

Сестра моя жизнь,
Видя меня, самовольно
Восходящего на небо,
Последовала святоотеческому совету
И сдёрнула меня за ногу,
Ибо это мне неполезно.

Да грамотно так, зараза!..

Когда все закончилось -
Сидели, остывали,
Курили  (пощупал – так и есть,  нет зуба!
Мм, как больно!..всем портретом о землю!
И дышать тяжело – поди, ребро мне сломала…)
Нет, ну всё-таки, говорю ей,
Ну права ты, права, всё понимаю, -
Но зачем уж…так-то?!
Я ведь не пустынник, не аскет, не подвижник!

Посмотрела на меня с интересом,
Аккуратно бычок в плевке загасила,
Рыжими глазами ухмыльнулась:
Не подвижник? Ну, твоё счастье.



* * *

Она была простой студенткой,
Заходила в храм ставить свечку.
Он пел на клиросе,
Светлый, серьезный, головокружительно оленеглазый.
Когда он читал Шестопсалмие, его голос
Взмывал и разил, словно
Стройная рапира веры.
Он готовил ее ко крещению,
Потом – к исповеди и Причастью.
Потом они повенчались
И уехали жить в деревню.

 
Четыре года 
Её звали матушкой – её муж
Был священник («Батюшка-то –  прозорливец,
Старец, даром, что молод!» - шептались старушки).
Она работала в школе, пыталась
Стать там своей (подводила глаза, губы,
Правда, брюк не носила), 
Осваивала детей, огород, болезни.
На пятый
Он бросил её с двумя детьми в старом,
Стонущем всеми ветрами церковном доме
(«Время  последнее.
Не спасительно теперь, сестра, семейное счастье –
Надо бдить, враг скоро»),
Препоясал чресла поясом усменным
И ушел в монастырь.

«Сестра»!.. сволочь, сволочь!
Да где же, где правда?!
Да как  же вы не видите -  нет никакого Бога,
Нет никакого вашего проклятого Бога,
Нет, нет!!» - рычит, бьётся,
Бьет кулачками в грудь, белы смертно сжатые пальцы,
Вырывается, - плачет,
Плачет в голос, вот затряслись плечи, - ну всё,
Всё, родная, вот уж и слёзы,
Вот и всё уже, плачь, сейчас будет легче,
Горькая ты Моя, золотая,
Всё, всё, Я с тобой! Будем терпеть вместе.


Плачет долго, всем лицом прижимаясь
К боку Моему, испятнанному алым – то ли это
Помада размазалась, то ли из  раны
Сочатся, не унимаются, кровь и вода.  


* *  * * *

               Наталии Черных


«Знаете, просто…
Этой ночью
Жизнь снова приходила
И обещала стать выносимой.
Когда я застонала, она
Приблизила плоское, пористое лицо,
Следила мои конвульсии, жадно
Жало трепетало у моих глаз; «ну!...ну!...» -
Повизгивала нетерпеливо,
Смрадным вожделеньем дышала,
Дрожала лядвеями в предвкушеньи;
Всё как всегда. И вдруг –
Кто-То встал за спиной жизни.
Плотно, прочно
Сжал ей жирный, плоский, щетинистый загривок,
Глубоким, как ночь ночей, баритоном
Сказал властно: «А теперь поклянись». 
Надо было видеть эту сволочь,
Как она, потея,
Полным ненависти и жалобы
Хрипом спекулатора над призраком исчезнувшей жертвы
Сквозь коричневые жвала слюнно  хрипела: « Ладно,
Клянусь!..»

Она помолчала,
Облизнула пересохшие губы,
Собравшись с силами, ещё раз
Обратилась ко мне, бесцветным тоном, терпеливо,
Как педагог , объясняющий  
Невидимое очевидное
Пятикласснику с неразвитым  абстрактным мышленьем:

«Я уважаю вашу Церковь, но утешенья
Она мне дать неспособна. Сама не знаю,
Зачем я пришла. Вряд ли вы поймете…
Просто – как бы это сказать – Бога
Прежде не было вообще, и это
Меня не напрягало. А  ночью
Со мной стряслась ясность:
Бога нет только в моей жизни.
Пропасть – такая, как между
«Ничего» и «Ничто». Ох!.. это
Отсутствие… оно острее надежды».

Что я мог для неё сделать –
Разве что помочь ей поставить свечку (пальцы,
Её и мои, тряслись неудержимо –  мои,
Может быть, и от радости..  не знаю: что мне,
Недостойному самонадеянному иерею
Невероятного, Непознаваемого Бога,
Укрытому саном, как свинцовым скафандром,
От тысячи белокровий, 
Эти птицы с глазами страдающих серафимов,
Чернобыльские птицы, немотствующие в ветвях
Испепеленных деревьев? – но пальцы,
Мои, как и ее, тряслись невыразимо,
И свеча, живой  и горячий символ
Упования, стрела света, в антиамартии
Поражающая цель ,  тоже
Ходила ходуном, никак не совпадала
Тугим напряженным основаньем
С круглым латунным лоном
Уставного подсвечника).



* * * * *

Батюшка раздал свечи, сделал знак хору.

"Благословен Бог наш!" - и сразу какая
Тишина настала.
Наконец-то утихло
Это гулкое море, море,
Шумящее неотвязно
В ушах, ладонями зажатых.

И времени
Больше не стало: единственным напоминаньем
Об этой тяготе, о рубленых днях, минутах -
Метроном кадила, мерно
Двигающийся взад и вперед,
Медная дымная цепная птица,
Тужащаяся взлететь.

И о, какая свобода!
Влекущие, повелительные токи свободы,
Сталкивающиеся лоб в лоб,
Мощные, разнонаправленно
Держащие на невероятном
Весу, на грани.
Грань: вот, там, позади , я оставил
Свет; и впереди - бездна света; 
Какой выбрать?
Уйти, вернуться? дрожу, медлю, весь собран
В точку небывалой силы, 
Как молодой лев, ласково и неотменимо
Окликнутый Тобой, моя Лань,
Готовый прыгнуть.




В ЗОНЕ


Вводили по одному; крестились, телогрейки вешали,
Прятали в терпенье взгляды жалящие.
Витийствовал им многовещанно; на корточках сидя, слушали,
Яко нощные враны на нырищи.

Шла проповедь уветливо, а мысли мои шли в другую сторону:
Пастырь ли я брату моему! кто я зекам сим –
Перебесившийся, за сытый ум взявшийся Том Сойер,
Свой в доску для грязного дикого Гекльберри.

И Ты, отстранив меня, Сам на амвоне вставал с Дарами –
Придите, рвите, ешьте Пира живого, окормитесь, обидимые! –
Когда боком сквозь щели, веки в наколках, робко вступало в храм
Солнце опущенных, надеждо ненадеемых.

ЭСПЕРАЛЬ

Вера стыдит грешника нелицеприятно,
выписывает ему сорок без одного гамбургских счётов.
Если ты на просвет не таков, что
можешь двигать горами -
то всё с тобой ясно: таких
не берут в космонавты.
Любовь...что и говорить: ей и стыдить никого не надо.
Как покажет себя,
светло сияющая, во всем великолепии,
победительно и молча, - так и 
сам
сгоришь со стыда.
А эта надежда....как ей удается
не постыжать? это что-то исконно женское, что ли,
может быть - бабье, но в хорошем смысле.
Не постыжать - и возродить, и дать жить,
дышать.
В своем домике у станции (надежда -
путевой смотритель, и сколько
поездов миновало на ее веку)
она дает приют всем:
странным, избитым, ограбленным, непонятным,
взлезшим по осыпи на шпалы.
Горячий чай, ломоть хлеба, ночевка на топчане под байковым, сбившимся в ость, одеялом.
По крайней мере, так о ней рассказывали двое:
Окуджава, и тот, кто написал пятидесятый псалом.
Весна. Снег тает в грязь.
Выброшен из электрички на всем ходу, но еще жив, -
Щебень мокр, остр, - ползу. 
Вон он впереди близ переезда, 
крашеный в зеленое, в ночи малоприметный,
приют надежды.



* * *
       Павлу Настину

Мой добрый знакомец, православный буддист,
Сиречь поэт, путающий образы с Первообразами,
Объяснил мне доходчиво, на пальцах:
Двое, даже хотя бы
Пившие воду из одной реки,
Были связаны в предыдущих рождениях.

Именно поэтому
Я, трус и грешник,
Никогда, находясь в стрекотной полутьме кинотеатра,
Не запускаю больше пальцев под сиденье:
Ведь там вполне может оказаться прилепленной
Чья-то изжеванная мятная жизнь,
Окаменевшая уже, полная
Вздохов, слюны, желаний, 
Забот, тягот, вер,одиночеств, скотства
Ближнего моего.

Готов ли я взять на себя еще и это?
Еще и этот вес - выдержат ли мои плечи?
Что по этому поводу
Мог бы сообщить, скажем,
Симон Киринеянин? Впрочем,
Задать такой  вопрос моему буддисту
Было бы некорректно, чего и не делаю,
По своему человекоугодию, неизбывно
Подлежащему множеству несомненных епитимий.

ПОТОПНЫЕ  ПЕСНИ


1

За мной, за мной, весёлый Ной,
Отважный капитан!
Веди кораблик заводной
Сквозь рифы и туман!

Грузи на борт свой скарб скорей
С собакой и котом,
В дорогу трубочку набей
Душистым табачком,

Винца бутылку погрузи,
А то и не одну,
И сыновей своих возьми,
И верную жену,

И том стихов, и свет свечи,
И сладких снов ушат,
И тараканов, что в ночи
За печкою шуршат,

Возьми печалей и забот,
И умерших друзей,
И всех соседей, кто живёт
На улице твоей,

И город погрузи на борт,
Весь прах его и тлен
(Кряхтит кораблик, но свезёт -
Вот только б не дал крен!..),

И лет прошедших тяжкий груз,
И смерть, что впереди, -
Возьми, покуда отвернусь,
В кораблик посади.

Скорей! А то Мой гнев придёт –
А ты в порту стоишь!
Что увезёшь – то пусть живёт.
Всё, что благословишь.                                 

2

Белая Христова птица!
Реет, веет, не садится.
Нет ей места для гнезда:
Всё –
Вода,
Вода,
Вода.

Америка, 
Европа –
Везде вода потопа.

Пенится вода-руда,
Под водою – города.

В городах – провалы тьмы.
Там, во тьме, струимся мы.
Мы не добрые, не злые,
Никакие, никакие,
Мы – не «мы» и мы – не «вы»,
Мы ни живы, ни мертвы…

Птица, птица, нас спаси!
Воскресенье нам снеси!

Птица плачет, птица мчится,
Птица на воду садится.

Кто по водам пойдёт,
Кто яичко найдёт?

Тёплое, печёное,
Рыжее, прощёное!

3

Душе, душе моя,
Душе блудная, утоплая!

Аль  не велено ли тебе было блюстися, сохранятися,
На крутых берегах не игратися?

Не знала ты, гордая душе, сроду
Ни чину, ни броду, полезла в воду!

Не стыдилася отца-матери,
Не послушалась слова Божьего,
Заголив телеса, плескалась с девками,
С ефиопками, мавками-бесовками!


Вот лежишь на дне, губами стылыми, голыми
Господу пузыришь-слезишь  потопными глаголами:

«Беззаконовала, неправдовала, -
К Тебе, Рыбаче мой, из глубины воззвала!

Уж как я душа бедная, утоплая, горючая,
От тины-ржы бухлая, вонючая.

Позабило горло мне взвесь-аллювием,
Конский влас язвит мне сизо лоно  клювием.

Как в печенках моих червь поядает, не усыпает,
Зелена река-тоска не угасает.

Как терзают раки мои лядвея,
Уж протешут меня полма-надвое.

Как сосал мне груди сом,
Щекотал своим усом.

Как и пили мои глазоньки пиявицы,
Как пилила сухожилочки  пила-водоросль.

Водомерка надо мною бег стремит в высоте,
Зрит меня в сраме и наготе.

Ты услышь мой плач, сырой да худой,
Выуди меня золотой удой!»

А Господь по берегу похаживает,
На омут-стынь будто и не посматривает,
Соболиные брови все похмуривает,
Томит душеньку-слизь, испытывает.

А и Сам-то плетет сети шелковые,
Уду ладит снастную, крюкастую,
Уду ладит, ворчит-приговаривает:


« Вот уж как еще раз Меня  да не  послушаешь,
Как пойдешь, без ума смеяся, купатися, -
Вот годи! Тогда не пощажу,
Судом праведным тебя засужу,
Отдам тебя ужам – спекулаторам-сторожам,
Пустят тя по кругу, стерлядью дочь,
Разнесут костоньки  на четыре волны!


Ну, давай, подплывай,  хайло разевай,
Хайло пузырявое, гнилой роток,
Лови в  роток сталь-востёр крючок.
Крючок глотай, да не спрашивай,
На какого уловлю тебя, душа, червя,
На того ли на сладкого опарыша,
На Моё ли сырое кровь-серденько».


МЕСТО СПАСЕНИЯ

                          Федору Сваровскому

Страшный сон видит иеромонах:
Мегаполис наполнен
Угольнолиловым дождем
И голубыми. 
Упругие, скользкенькие, одутловатые,
На лягушьих циркулем ножках,
Они – всюду,
Тенями перебегают на фоне струящегося неона реклам,
Визгливо хихикают, ежатся,
Голосуют на обочинах пульсирующих тротуаров,
Спасаясь от дождя,
Голубые протискиваются друг к другу в розовые
Аккуратненькие пежо.
Да что ж такое! полон город
Этой пакости! Да где же вы, социально близкие –
Бабки-колдовки, суеверные тетки-вахтёрши,
Воры, алкоголики, скинхеды, директора
Инвестиционных фондов!
Иеромонах отчаянно кричит –
И просыпается. Бух, бух сердце. Господи, помилуй.

Скоро служить Литургию (запасов
Муки на просфоры и  ядовито-фиолетового
Технического кагора, производства Беслана,
Хватит еще на полгода. 
Что будет дальше –
Об этом иеромонах старается не думать:
День настал – вот и
Довлей, его злоба).
Единственное, к чему за эти годы
Иеромонах так и не смог привыкнуть –
Отсутствие молящихся в храме
(Хорошо хоть, всякий раз во время Херувимской
Из нор выходят 
Обитатели пепла, двуглавые крысы,
Розовые, слепые,
Садятся в рядки, тонко, печально
Поют беззубыми роговыми ртами,-
Хоть кто-то живой).


Иеромонах напяливает ОЗК,
Делает три поклона
У подножия ржавой железной лесенки, уходящей ввысь,
Осеняет себя крестом, карабкается
И, с усилием сдвинув массивный свинцовый люк,
Вылезает из бункера.

Господи, прости меня, грешного,
Глупого человека!    конечно,
И нынче в мире – то же,
Что и вчера, и третьего дня, и завтра:
Пепел,
Пепел от горизонта до горизонта.
В последнюю бомбардировку никто не выжил.
От города и монастыря – только, серые на сером, тени,
От братии – только помянник.
Собственно, вот же земля, вот – где-то вверху – небо,
Вот – данное мне место спасения,
Другого не будет, почва и подножие
Грядущего Твоего Царства,
Вот Бог и душа, вот и весь монах, - но и всё же,
Всё же: ни единого
Самого завалящего ближнего,
Подлежащего возлюбленью!


«ЛЕСТВИЦА» ПРЕП. ИОАННА, ИГУМЕНА ГОРЫ СИНАЙСКОЙ

О ты,
Единственная из святоотеческих книг,
Удостоенная иконы!

Гляжу с содроганием: отчего
Все больше и больше человечков
Сыплется с тебя, лестница, вниз,
В отверстое ненасытное жерло?
Одни ,ухмыляясь, говорят:
Ступеньки-то давно гнилы!
Другие пририсовывают внизу,
Над самым рядом акульих зубов,
Руку, собирающую упавших в горсть.
И те, и другие – никогда
Не решатся лезть.

Книга-концентрат: сухая вода.
Не угрызть, но
Вполне ещё  можно развести, один к одному, и пить, -  просто
Добавь крови.

БЛАЖЕННАЯ МАТРОНА

Блаженная мати Матрона,
благослови!

и Матронушка благословляет
(глянцевая софринская икона
на оргалит наклеена неплотно
вздутия лак блики)
по-архиерейски двумя руками

сверху-вниз
справа-налево
а тебе это только зеркально кажется что
слева-направо
по грехам, по грехам

по любви

и крестообразный переплет иконы
распахивается как окно сверху донизу

и в бетон врывается золото
и лазурь вечной жизни

вечности без механических повторов скуки
вечности зрячей (как же
Матронушка  на иконе слепая? канонически неверно!
в свете все зрячи! впрочем
сердцу понятно:
если слепота которая в вас -  свет
то свет кольми паче)

туда туда 
 в окно! в раскрывающуся стремительно
обратную  перспективу!
В золото и простор! (девушка
прянула вперед и ввысь только
жалобно заскрипело
колесо инвалидной коляски
не вписывающееся в прямой угол между стеной и полом)

ничего!  отныне
и до века – окно раскрыто
и Матронушка обещала
решить эту квадратуру круга

во имя ведь Отца и Сына
и Святаго Духа!

скрипи под колесом морализуй бессильно
злой плинтус          



***

Весна жидкая грязь со снегом
по-местному «шляча»

Поп по деревне с утра пьяный

Орет плачет
выхаркивает в низкое бревенчатое серое небо
неудобьсказуемые глаголы
иовски ответа взыскует
жидкие жирные патлы
худ одутловат испит иконописен профиль
матушка с ребятишками давно сбежали
грязный коробом подрясник как багряница
в изломанных перстах – Книга
Книг
раскрыта на пророке Исайе

«Ох в окно гляньте! наш-то!
Осспади воля Твоя! да будет ли край-то!
ох только владыка приедет – всё
всё будет рассказано! вот алгимей-то
Осспади да прости же ты нас грешных да и помилуй!»

Белая крепкая старуха
столп и основанье прихода
член партии с тридцать третьего года
блюстительница неписаных канонов
староста Всехскорбященского храма –
- а и никого мужиков-то
похерено Адамово наследье
ушёл остаток этого Израиля
за синей  дымной   пенной
дудочкой шмурдяка-крысолова
в сизую  сырую сибирскую глину
в чаянье Авраамова лона
а вы здесь  бабы  хоть задавитесь
вам бабам вечное свое бабить
в бабьих руках-лопатах у вислых вымен
небесный наш Ерусалим  нянькать –
захлопывает  ставни 
крепко густо 
крашеные  синим

Слепыми белёсыми  глазами окон
в синь утра глядят избы
не пускают в себя отражают
внешнее: небо 
попа взыскующего Бога
летучий Божий на попе пребывающий огнь
животворящий смертно

Плачут  поскотины огороды  паром исходят
вдовствует земля стенает
еще одну весну до Весны пережить бы

«Вон вон к Степановне в ворота
зубится   окаянный!
не открывай бабы!
поп-алкаш хуже йоговых, хуже бактиста!..
ишь, бииииблею читат сволочь!
орёт? проорётся да перестанет
небось
Илию опять глашает»
  


РОДИТЕЛЬСКАЯ СУББОТА

1

Кап, кап воск. Поют так,
Как мог бы петь
Отрубивший себе руку и вырвавший глаз
Одинокий пловец,
Тонущий в волнах бесконечной реки
Сто восемнадцатого псалма:

исходища водная
изведоста очи мои
понеже не сохраних
закона Твоего

Пловец уходит на дно.
И в ответ на захлёбывающийся хрип
Свет, становясь Огнём,
Обрушивается за ним.

2

Батюшка, читающий семнадцатую кафисму,
Приподняв полы рясы, прыгает на спасительное слово «Среда»,
Торчащее камешком посреди псалтыри, балансирует на нем,
Переводит дух, прочищает козлетон, протирает очки,
Украдкой оглядывается через плечо, как Израиль-беглец
На сухопутной морской тропе:
Вон они вдали, стройные воинские ряды!..
Может, вернуться? Накормят мясом, напоят вином!..
Но тяжкие воды, раздавшиеся пополам,
С грозным ревом уже смыкаются за спиной,
И батюшка, торопливо перекрестившись, вынужден продолжать бег,
Поневоле, скачок за скачком,  сильней и сильней
Веруя в Обетование.

3

Сто восемнадцатый псалом – самый в псалтыри длинный, самый взахлеб, самая  на пределе, на грани почти истерики, почти хвастовства мольба, самый раскачивающийся, заклинающий, самый как Стена Плача, а какое она спасение – несколько рядов камня на камне, щели, утыканные бумажками, глупые иллюзии, копеечные упованья! самый назойливый, настырный до того, что скачущая эта гортанная речь , вперехлест, глотая целые слоги, начинает расслаиваться, двоиться, - и точно, он уже не один, уже эхо, и это уже не эхо, это уже Умоляемый умоляет умоляющего: ну всё, ну всё, ну перестань, Я уже не могу, Я не могу так больше, ну не рви Мне сердце, ведь жива будет душа твоя и восхвалит Мя, и судьбы Моя помогут тебе, ведь ты же сам всё, всё понимаешь! И  заканчивает Он Сам, Он один. Так и должно быть, и бывает снова и снова: там, где замолкает человек, звучит рыдающий голос    Бога, изнемогающего от любви.

***

О. Якову Кротову

 Мало кто из нас, базальтовых  хоругвеносцев,
вострым не согрешал по временам  любопытством
и чем-то вроде свербящей ностальгии,
мало кто тайком не нырял
в библиотеку Якова Кротова.

Библиотекарь Шико, - как кропотлив, умён,
как владеет рапирой!

Руки его на всех, и руки всех на него.
Пластмассовая заноза
в благоуветливом, багровом, облом  языке
гомилетического постмодерна.

Густая смесь оцта, перца
чили, кайенны,
горчица, хрен, чеснок (впрочем,
о чесноке не будем - не стоит
будить шиферные, скрипуче шагающие, давящие тени
верующих в силу протоколов
иглозубых, шилоносых
сионских мудрецов кровососущих!..)

Приправа? вряд ли, брате.
Ну-ка еще попробуй...а? приправа? то-то.
Нет, здесь - основное блюдо.
Две капли любви, послевкусие тмина,
зернышко чистой, яростной веры -
вот что не дает занести это блюдо
ни в одну из поваренных книг.
Прожигает язвой желудок? может, и так. Но это, брате,
тот редкий случай,
когда недоразвитый желудок не соответствует блюду,
не наоборот.

В Царстве Божием
мы его встретим
в его истинном виде:
маленький, светлозолотой язвительный  ангел
в одуванчиковой бороде,
в бирюзовых доспехах,
охотящийся зорко, острогой света
поражающий тонущих прямо в перикард, вытаскивающий к жизни,
причиняющий боль ангел-реаниматор.


 ГЛОБАЛЬНОЕ ПОТЕПЛЕНИЕ , ПРЕДВЕЩАЮЩЕЕ ОГНЕННУЮ СМЕРТЬ ВСЕЛЕННОЙ


Глухо ворча, тучи
Затягивают полнеба.
А это не тучи: это
Один, четыре, восемь
Тысяч, уже без счёта,
В бой летят эскадрильи
Симонов Магов.

Сояясь, сплетаясь, скалясь,
Устраивают в полнеба
Сизую камасутру.

Конец, конец миру!
Гудят, застят солнце.

Мертва зенитная рота:
Все полегли герои.
Пётр один остался,
Симон, сын Ионин.
По уставу, с поля сраженья
Уйдёт командир  последним.
Глядит в  грозовое небо,
В гущу ратей бесовских,
Рдяные глаза прищурил,
Разъеденные солью,
Седые свёл брови,
Молчит, каменит скулы.

Ну же, Петре, ну же!

Но командир медлит:
Пусть подлетят ближе.

(Рация тщетно взывает:
«Берёза, Берёза!
Я  - Ромашка!
Ответь, ответь Ромашке!
Приём!» - нет приёма.
Пётр обрывает провод:
Чем ты сейчас поможешь,
Далекий соратник.
Рация, отдыхай, спокойся.
Огненного испытания,
Посланного тебе, не чуждайся).

Ближе, подпустим ближе.
За нашу
Сгоревшую родину.


 

КАРАНТИН
 

здесь редко кто бегает -
больше возлежат

лев с ягнёнком,
вран с голубёнком,
каин с авелем,
мытарь с фарисеем,
еллин с иудеем,
все здесь - парами,
словно в новом ковчеге

но и ковчег возлежит
на пару с левиафаном,
никуда не плывёт,
не суетится между волнами,
куда плыть-то -
уже приплыли,
всё, берег

и даже если, к примеру,
смерть иногда на жизнь налезет,
то кто победит? да никто - 
здесь налезанье не означает ничего, кроме
разве того, что
жизнь вполне по размеру смерти

все здесь - парами, и жизнь согласилась,
так уж и быть, полежать с этой своей смертью

вон, смотрите
она добродушно кемарит на травке,
прижала смерть огромной лапой, 
как неповоротливый водолаз - деручего котёнка,
и, высунув язык, жмурится
на Солнце Правды

жительствует себе, особо
не обращая вниманья
на то, чему отныне
вежливо, но твёрдо
отказано в самости


 

НЕДЕЛЯ О САМАРЯНЫНЕ

Мы построили Богу храм.
Даже два : 
Один в Иерусалиме, другой – на горе Гаризим.
И Богу мы , повернувшись, говорим:
«Сиди в храме,
Не ходи за нами!»

Нет, всё равно
Плетётся в отдалении:
Худой,  маленький,  в зелёнке колени.


Задолбало с Тобой водиться!
Солнце садится
За бездонными небесами.

Молча, метко и зло
Кидаемся в него сухими репьями.
Весь увешан, как орденами.


Пыхтит, молчит,
Не отстаёт.
Если просто рявкнуть:
 «Мы с тобой не играем!» -
Нам блин попадёт.

Ты внезапно хихикаешь :
«Смори, смори!
Ща заревёт».


НОВАЯ ВЕСНА

Пришла, как китаец
В пёстром  спортивном костюме,
С клетчатым бездонным баулом,
Разложила манатки:
Дёшево, несердито!

Знаю, знаю, - одноразовы
Эти товары! Но всё же
Куплю-ка, научусь
Радоваться хотя бы им (какое
Забытое состояние – радование, какие,
Давно не касаемые и пальцем, неподъёмные
Труды сердца)!

Куплю, - всё равно в мире
Больше никто ничего не производит.

ПРОРОКИ

Дети, дети,
Крапивное семя,
Наследники, дездичады,
Неразличимые, как предметы,
Замыленному глазу судорожного века!
Вы – пророки,
Грядущие в мир, и здесь уже.

Пророки, позванные Богом
В ночи по имени, посланные
В дома ребёнка, спецприёмники, подвалы,
В одинокие неполные однополые безотцовые бизнес-семьи,
В тоску, заботы, соития, смерти, лютые  иллюзии будней,
В мусорное кипение городов.

Поколение пророков:
Отчего, думаешь, этот
Так зол, ненавидит и мать и бабку и педагога,
Отчего в тетрадях острое и кровь чертит,
На кого в кармане
Китайский нож выкидной носит?
Взгляни: разве не блистает
В этом профиле огненная ярость, ревность
Илии, коего ноздри
Переполнил смрад ваалов?

А этот, аутично
ФМ-раковинами  залепивший уши, во что смотрит?
Думаешь , в  миры травы,  в недра
Электронных бродилок ?
Взгляни, взгляни в эти восхищенные очи,
В зрачки, предела достигшие зренья –
Не новый ли Иезекииль зрит Колесницу?

Или она, полутора лет отроду,
В серой фланелевой, некогда оранжевой, рубахе
На четыре размера больше, с приютским
Номером, по подолу выжженным хлоркой,
Чей щетинистый  аэлитный череп  вытянут щипцами,
Чей живот небесно синё вздут рахитом,
Чей лик терпелив, хмур, всепонимающ,
Чьи дни и дни – стоянье
В клетке кровати, полированье поперечин,
Раскачиванье, оцепененье, -
К полуночи очнувшись,
На каком языке она в неслышный,
Собачий захлёб плачет? – на том же
Древнем обессловеслом
Языке скорби,
На матерней жали брошенной малютки,
На которой  плакал в ночи Иеремия
О городе, некогда многолюдном.

Или этот, ещё в утробе
Вписанный в прайс-листы фетальной индустрии,
Нерождённым расчленяемый аккуратно, жадно,
Ножницы в затылок, отсос мозга,  коллапс черепа, кода, -
Думаете, кусок безымянного мяса? –
Нет, ангел боли
Уже нарёк ему имя: это
Захария, убитый заживо
Между жертвенником и алтарём.

 Четвёртая раса: подонки
(«Нет, представь – на днях взял
В кредит мечту, уютную, утробную, моего размера,
Розовую, сбыточную! Несу домой – и что же?
Тут в подворотне подонки!
Напали, из рук выбили, глумились,
Растоптали мечту в стеклярусную пыль, в ноль!
Их надо давить и вешать принародно,
По телевизору казнь казать, чтоб другим неповадно!
Подонки, подонки!»).

Казнь-показ-наказ: так и будет.
Чтобы не раздражали,
На площадях вас побьют камнями.

Пророки, поколение подонков:
Со дна, неутопимы, всплывают
Пылающие глаголы Суда и  жизни.

БАХ. СТРАСТИ ПО ИОАННУ

В дни Страстной седмицы,
Когда Сына ведут терзать
И угольная весна, вспыхнув,  сгорает в кокс,
Отец , что Ты делаешь?

Отец!
Что Ты делаешь!

Он от горя безумеет
И пускается в пляс.

Основы,
Силы, Престолы – трещат под ногой
(Конец ангелолатрии, служению цветов,
Тихим процессиям, девам!
Ангельские свойства – смирение, оплакивание – площе стали, безвидней
Хрусткого  календарного листка , скрюченного огнём).

Седые космы хлещут простанства.
Пепел сгоревших звёзд – дождём.
Ревущая голова,
Воспалённые белки очей.
В мире становится нечем дышать: не остаётся места
Ничему человеческому, только 
Яростному антропоморфизму
Невыносимо страдающего Отца.

(Ой, извини нас! Мы не хотели!
Мы , слабосильные, и не думали,
Что изловчимся извернуться
И так по-взаправдашнему  пнуть Тебя в пах!
Ну прости нас, прости!
Он ведь Сам сказал, что Ты и наш Отец тоже!..
Прости нас, слышишь, остановись!..-
Не слышит.)

Нет, больше нет сил это видеть.
Скорей, скорей в убежище!
Подоприте – вынесет дверь!...вот так.

Да выключите  вы  эту музыку! 
Из всего Баха 
Оставьте одного человеческого Гайдна.

И шторы, шторы, - зараза! никак
Не задёрнуть толком:
Всё время расходятся пополам
Сверху донизу.


ГОТОВЯСЬ К ЛИТУРГИИ

Эта книга – икона молитвы:
В бархатных обложках канонник ночи,
Выцветшим, как жизнь, полууставом –
О нас с Тобой каждое слово.

Покаянье, прошенье, благодарность,
Разновидные молитвословия витые,
Правило ко Святому Причащенью  –
Паче меда устам моим, Спасе,
Обжигают, как воды Мерры,
Живят, как черемуховый воздух, -
Не отвергни моего поцелуя!

Улыбаешься печально, кротко:
«Что слова покаянные множишь?
Что в поклоне лба не подымаешь?
Не ты ль Мое любимое чадо,
Не тебя ли в муках родил Я,
Не крестил ли кровью и Духом,
Не твои ли грехи убелил как волну,
Не тебя ли на служение помазал
По святому чину Мелхиседека,
Не Меня ли  ты ищешь этой ночью,
Не факел ли трещит в настольной лампе,
За спиной – не тени ли стражи?»


***

Окна ада  зашторены, как сказано, изнутри

Мыкаешься  асфальтовыми битыми тротуарами
щерблёными бетонными отмостками
под окнами этих сталинок
слабая полуплотяная молитва
ищешь

отчаялась бы если бы  не дождь
если бы не милосердие дождя
льющего хотя и по эту сторону но всё-таки

жёлтые глухие безответные окна

вот опять небес чернеет высь

Вот вот вот он!!
милый
родной
я здесь я здесь
отзовись увидь ответь мне

окно на первом этаже
не зашторенное  нарочно случайно
благодарю! свят  дождлив
милосерден
промысел Твой Боже !!

но
по ту сторону стекла вижу
отвернулся мучимый своей личной правдой
всосавшейся ему в жилы горла
насилующей его в слух в зренье
на распятом линолеуме кухни

в аду никто никого не слышит
тем более мокнущих  под дождём в заоконье

нет!! Не задёргивай!!

АХХХХХАААААААХХХААА

Проснулась

мокра подушка
дождь
 дождь только похож 
такой же 
сижу в серой постели  невидяще под утро
сердце бух бух 

как мало 
(батюшка предупреждал меня  )
может 
молитва праведника  непоспешествуема

ещё одна моя молитва
этой ночью там в аду осталась
ещё одна моя единокровная дочка молитва о тебе
выкаханная с кровью
что же ! – знаю:

на кладбище тебя нет
мой приход куда я хожу не молится за самоубийц
вижу тебя более-менее четко
только во сне

- но
этот дождь и эта моя любовь
и Тот, Кто
пробитыми дланями поддерживает ее  за плечи
держит зонтик поправляет жакет
Кто мокнет под сирым дождём со мною
каждую ночь -

пусть с тех восемнадцати лет прошло тридцать лет – и что
вечность  килою  времени
вдруг ни с того ни с сего 
прорывающаяся  свисающая  болючею грыжею  с потолка дней

словно вчера
словно завтра

знаю отвечу
за скверную привычку
гуляя в дождь заглядывать в окна
первых этажей

знаю – отвечу
Тот, Кто – 
даст мне 
слово о тебе 

любимый.

ЧЕЛОВЕК-КОТОРЫЙ-САМ-СЕБЯ-СДЕЛАЛ

Сегодня о нем говорят: «Крут!»
Он мощен,  горд, 
Стремителен, одинок,
Наблюдателен, зол, умен,
Практичен, несоплив,
Справедлив, победителен,
Он хватает жизнь за круп,
Бьет лапой, валит с ног,
Ест  эту  жизнь, он сыт.
Строительство, яство, крепь, кровь
 Мира -  были бы невозможны, если б не он.

Он – тигр.
Он съел всех овец.

Одни шакалы остались.

Он стар. 
Седыми вибриссами – в грунт.
В шрамах спина. Шакалы
Узят голодный круг (попробуй
Этим его удиви).



ПОСЛУШАНИЕ

                                                 …красы, укоризны…
                                                          В. Набоков

Хлеб и вино и вода, и камень и  грязь, и со звездою разнствующая звезда –
Их послушанье Христу и впрямь превыше молитвы и поста.

Дождь и сирень, жажда и глад,  ткань и уток и нить –
Дрожат, влюблены без похоти, заглядывают Ему в глаза, торопятся угодить.

Стелется колыбелью суровый свод пещерных камней,
Золото, ладан и смирна гулят  и гукают, погремушками виснут на ней.

Чуя  прилив озёрной  упругости в спинном хребте, вода
Лунной дорогой твердеет, шепчет: «По мне!. сюда!..»

Радостной плотью печёной сояясь, плодятся две рыбки и пять хлебов,
И, исполняясь огнём, во дворец вина входит царица кровь.

И даже смерть – белоснежка  проснулась, запела, заново стала  быть,
В  Кану на свадьбу отправилась архитриклином служить!

Радостно и безоглядно, в книксене, в брейке, в гавоте, в вальса  круженьи, -
Светлое послушанье Послушному! ты – превращенье!

Что ж ты один, одинокий, единственный, беглый,  ты, коханый Его,
Что ж этой ночью бездомной не превратишься в себя самого,

Зачем   через волны дождя , сквозь тоску,  тебя  запоздалый троллейбус мчит,
И Кто там в кабине водителя, мнится тебе,  на возглавии спит, 

А между тобой и святым послушаньем дождя – слепое стекло, и глаз отраженье твоих,
И  заповеди блаженств  лилово пишет  реклама в лужах ночных.

СЕРДЦЕ ЯЙЦА

                        В и к т о р у  K.

По представлениям древних,
Мир – это яйцо.

Сокровенная тайна яйца.

То – древние.  Для современного человека
В мире нет тайн! Облупивши,
Слой за слоем снимает:

Слой большого и сильного ветра,
За ним – слой велия труса,
За трусом – огнь бурен.
А там, внутри – игла
Хлада тонка.

Обнаженная, 
В пальцах отяжелела.

Эй, богатырь, осторожней!
Не урони – сломаешь,
Держи, коли извлек! В ней –
Жизнь Бессмертного!

И вот , жалкий, уронить боится,
И некуда положить – нет ничего вокруг, всё разъято,
Из последних силенок  держит, дрожит от напряженья,
Плачет, переминается, пошатываясь, на месте,
То и дело
Хрустя красной пасхальной скорлупой, разбросанной в пустоте.

АРХИЕРЕЙСКИЙ СОБОР  2008г.

1.

о иерархия!

если мир и присматривается к тебе
наше солнце
то только в моменты затмений
через грязное закопченное стекло
выискивая  пятна


2.

прямой телерепортаж
жесты архиереев вежественны
учительны

но слов не слышно: зритель века сего
отключил  звук

ухмыляясь, пошёл
за пивом и чипсами: сейчас
врубит гоблинский перевод


УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

-Стоять! а ну,
Твой аусвайс! так:
Что бродим, Мария,
В час комендантский?
Не знаешь разве –
Каждой Марии
Сесть, прижать
Хвост следует,
Что говорят, слушать?

- Нет-нет, что вы!
Ошиблись: я Марфа,
Я не Мария.
Вот печать, подпись,
Сами проверьте.

-Значит, ты Марфа?
А ну тогда, Марфа, 
Шагом марш на
Общие работы!
Взять инструменты,
Живо, живо!
Ну-ка напрячься
Вместе со всеми!

-Марфа? какая
Марфа ? вы  гляньте
Толком на  фото:
Я  ли  похожа?

Один другому
(Фонарика луч жолт,
Жидок, нерезок,
Мусорный ветер
Рвёт в клочья предутрье,
Сер, неверен
Листок документа
В перстах прозябших,
Ноги свинцовы,
Конец дежурства):

- Эй, да ну, плюнь ты,
Ну её к ляду.
Двинь для острастки
Пару раз в шею –
И пусть убирается.
Я её знаю:
С этой бомжовкой
Только свяжись  –  сам
Потом не рад будешь.
Всё равно выкрутится,
Семя бродяжье,
Ещё и от шефа
Получишь взысканье.

Тридцать три раза
Мы ее брали
Насчёт проверки
Её документов –
Всякий раз туне.

Уж она такая,
Эта душонка,
Беглянка, неженка.




***

...И тогда он наклонился ко Мне,
Знаете, так внезапно, близко,
К самому уху
Белоснежной позеленевшей бородой,
И тихо сказал : " И тебе самой
Оружие пройдет душу".

И оказался прав, родные мои - прошло.
С тех пор душа Моя
Всегда вооружена
Этим оружием.

От него сердце Мое
Кровоточит, как живые ножны:
Оружие - оно ведь
Входит - выходит,
Входит - выходит,
Входит - выходит,
Потому что Сын же Мой -
Он такой :
Умрет- воскреснет,
Умрет - воскреснет,
Умрет - воскреснет.

Сколько раз?
А сколько вас?
Около восьми миллиардов?
Ну вот еще как минимум столько раз,
Родные мои.

Оружие прошло Мне душу,
Раз - и поныне.

У вас ? пройдет и у вас.

Что? да нет, не оружие!..
Глупые вы Мои, маленькие.
У вас просто -
Все пройдет.

Все, все ваше плохое - пройдет.

Дайте, подую снова.



ПОКРОВ

В этот день дверь в небесах открыта.
Молящийся юродивый видит:
В комнате, полной света,
За столом, покрытым белым,
Мать сидит, ждет  Сына.
В этой комнате утро
Все сияет, но так и
Не склонится в полдень, и тень на стене крещата,
И ходики не ходят –
Календарь вечности
Весь уложился в месяцеслов старого стиля:
Прозвенело Рождество сентябрьским златом,
Белое Введенье ступеньми святой зимы отхрустело,
Благовещенье девичьим платом проплыло голубое…
Покров и Покров ныне,
Темновишневый, грозный,
Как запекшееся сердце.
Мать сидит за столом, ждет и ждет Сына.

Сын Тебя на пороге встретил,
Привел в этот свет, упокоил покоем,
Постоял на пороге, посмотрел длинно, нежно –
И на крест вернулся.

«Чадо! Что Ты сделал с нами?
Вот, Отец Твой и Я
С великою скорбью Тебя ищем!»

«Мама, Мама! Или не знаешь,
Что должно мне быть в подворотнях,
Притонах, лепрозориях, борделях,
Конторах, коммунальных квартирах,
На аренах боев без правил,
В интернатах, в безлюбых постелях,
В доме братьев Моих?»

Вон они, толпятся, тычут и тычут
В ребра, все проверяют: умрет?воскреснет? –
Кровь и вода все текут и текут – а сами
Все поют и поют, вторя звону
Бубенцов архиерейских кадил:
«О Всепетая Мати!»
«Сыне Мой, Сыне! Вскую мя еси оставил!»

Ждет и ждет Мать Сына.
Сцепленные пальцы в мольбе сжаты, белой
Скатерти казанки белее,
Ногти вонзились в жемчужную кожу.
 Пока сцеплены эти пальцы – миру
Быть живу.




* * * * *

Воздух осени, сер, лёгкие
С юшкой, с грязью  хрипя втягивают,
Рваньё ран, висит клочьями
Золотое мясо октября, -

Жизнь моя, мошенница на доверии!
Настигнута разъярёнными кредиторами,
В стерню втоптана, в стерво изранена,
Ты  немыслимо всё  ещё жива:

Се,  без глаз Ангел, добивающий
Твои дни, медленно приближающийся,
Замер над гумном Орны Иевусянина, -
Прощена ты, смертница окаянная,
Поднимайся, жизнь, на четвереньки медленно,
Только жертвы Осеннему, Прощающему,
Взятой даром,  – жизнь, о не воздай!

Клеймо иконы «Преподобный Сергий в житии»

Глянул в окно, в вечернюю синь – небо
До окоёма покрыто стаями
Белых птиц! к югу, из осени,
К Солнцу Правды
Лёт свой вершат победный.
И Голос рек:
«Как эти птицы, любимиче Мой, умножатся
Ученики твои 
В монастырских обителях светлых,
Сергие, на Руси!»

«Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Но…вот пролетели,
Скрылись… о Жизнодавче,
Что это?! это – отколе?!
Вслед им ползёт пернатая  туча вполнеба –
Черносмрадные враны летят!
Боже, гляди: жирные, лёт их свинцов,
Блесые очи слепы,
В перьях кишат паразиты,
Хриплый их харк затмил
Стаи сияющей свет.
Мзглы над Русью крыло, нечем дышать!

Милый мой Боже, - тако
Ведь да не буди, не буди?!!»

Голос молчал. Небо
Не выдержало – заплакало
Ржавым октябрьским дождем,
По-детски лицо уткнув
В ворохи комариной листвы,
В лапы седые елей,
В мох, в прель, по щекам размазывая
Бурую грязь, тягучие
Сопли  веков.

В пол земляной кельи
Пал, плачешь и ты,  Сергие,
Отче наш преподобне,
Игумен всея Руси,
Игумен всея тоски, песни,
Игумен всех слез, всего низкого неба,
Всех сирых  полей, рощ,
Тягучих берёзовых снов, огненных пробуждений,
Игумен всей нашей веры, нашего хмеля,
Всех наших постов, отречений, вил,
Впоротых в брюхо времён,
Игумен смиренья и тихой, бледной нашей любви.
Не плачь, преподобне! вон, видишь –
Дождь перестал, иссяк,
Миновала и черная туча ворон, а  за нею –
Что там в полоске заката?
Три маленьких, смелых, отчаянных,
Три вестника
Милости Божией к нам,
Взоры их ясны и строги, грудки их светятся алым, -
Отче!  это  летят  снегири.

О снегири!
Русские фениксы, верные слуги
Чистой, снежной, суровой,
Убеляющей грязь, тлен,
Справедливой  зимы, - предтечи
Вечной весны!


В ДЕНЬ ПРЕСТАВЛЕНИЯ ПРЕПОДОБНОГО СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО

1

Коричневые длани,
Истонченные лики,
Темные одежды,
Низкие своды,
Крещат свет, нездешен -
 Се,  мужи брани
Духовною нощию
Право правят
Мужское дело: 
Принимают друг у друга роды
В жизнь вечную.

2

Синее русское небо –
Во весь окоём
Вольная скорлупа от края до края:
Расколи, не бойся!
В небе – октябрь, в октябре –
Леса багровые, златые,
В лесах – монастырь белый, в белом –
Преподобный Сергий, в Сергие –
Смерть кащеева.

ПЕРЕЧИТЫВАЯ ЖИТИЯ СВЯТЫХ

Читаем: все  святые –
Это раскаявшиеся грешники.

Вон он,   вонючий грешник,
Возле мусорного бака поутру скукожен.
Спеша на работу, прежде чем кануть каплей
В тягучие  воды метро,
Обрати на него вниманье,
Осторожно, брезгливо 
Ткни в бок кончиком скромного, но дорогого,
Купленного в модном бутике, начищенного восковым кремом  взгляда:
Весь, весь в коростах грехов, ни чистого места! негде
Печать ставить. Ни на лоб,
Ни на правую руку.


ЕДИНОРОГ  И ДЕВА

тёмным переулком идет она
почистилась в очередной раз
как ноет зажимает низ живота
хотя врач был спец
маратик всё проплатил
козёл
хотя почему козёл бывают вообще  козлы
маратик не бьёт но и  денег нет
и не будет
месяц работать за так за долги
врач сказал: всё
матку можешь подарить –
детей тебе теперь  не видать
детей блин детей
каких там детей
как это: детей
мама мама кто там на небе есть
мама отвернись не смотри на меня

смотрит вверх
над переулком в аспидной темноте
ярче реклам жгут ночь
четыре звезды
три маленьких вокруг большой
большая – гляди: это звезда полынь
(мама говорила такая всходит к войне
мерещится ё-моё
нюхнуть но нет денег на кокс)
грозно сияет вращается
звезда полынь
не лучи – копья иглы мечи
возмездие-звезда справедливость-звезда
гейм почти  овер

грозно спрашивает карающая звезда
у маленьких трех: что
сделаю Я фанту сему? 
(сердце потекло вниз
красная вода в глазах)
три маленькие звезды
три леденцовых малыша
встали вокруг большой говорят
безгубыми ртами 
плачут выжженными солью  очами:
нет Христе нет
только не маме только не маме
чур не считово! мы
так не играем


и звезда стремительно
рушится вниз в переулок

и грозная тень –
чудовище во лбу
острый прободающий рог –
затмила неон
окон глухих огни
выросла на кирпичной стене
приблизилась неумолимо

она бежала изо всех сил
(проклятый каблук хрясь
сердце порвано в хрип )
лужи фонари
все как в кино но какое на хрен кино
жить! жить! жизнь
что ты такое жизнь
кто ты такая за что!
нет! квадратно ухмыльнулся: да
выросший впереди бетон
(сзади – грохот копыт
рог ломающий позвонок) –
это тупик

как в книжке или в кино:
«внезапно безразличие овладело ей» --
как в книжке или в кино
жизнь ты чужая жизнь
жадно спешила  жить чужим
своей – не успела пожить
свою – не умела узнать
вот и вся вина (приговор: виновна)

внезапно
безразличие овладело ей – на долю
секунды
-- и острое горячее жалкое
хлынуло  вверх туда
где было когда-то сердце

мама мама! кто там на небе есть
мама повернись посмотри на меня

скорчилась под стеной
лицо закрыла локтем
и тихо приблизившийся  грозный единорог
осторожно ласково возложил
на колени в драных – шов пополз – сетчатых  чулках
серебристую седую главу

ОБЩЕЖИТЕЛЬНОЕ

Великий Антоний молвил: «Удобно
Спастись в общем потоке
Взыскующих спасения!»

Ты и тут умудрился 
Остаться в стороне! А ведь мог бы
Быть впереди – если бы  то и дело
Не придерживал дверь перед идущими  сзади.

ВСЁ НОВОЕ

В этом буране  кричи не кричи –
Небо смешалось с землёю в ночи.

Пляшущий лемех в руках Землемера!
Глуше  бетховена, слепше гомера,

Ты, Геометр,  перспективу, как деву,
Вверг в неевклид и подверг шестодневу.

В новь распахало мир остриё!
Старым осталось лишь сердце моё.

Старое зданье, фундамент и свод.
Здесь тишина, и Твой снег не идёт.

Здесь, как и в прежних   Твоих небесах,
Старое время на старых часах,

Старое кресло, старый камин.
Здесь , Старина, мы  один на один.

Здесь у порога снег отряхни.
Сядь, отдохни.


МУЗЫКА

Плачь, безудержно хвастливая душа,
Доказать не в состояньи ни шиша,

Плачь взахлёб, сама себя не понимай,
Бессловесные предъявы предъявляй,

Что мол ты под хоры утренней зари
Утверждала основания земли,

Что бывала ты в воде и в пламенах,
И рожала с дикой ланью  на горах,

В плавники левиафановы вцепясь,
Кипятила ты пучину словно мазь,

Что вкусила ты и злата и говна,
И любви, и одиночества зерна,

Что всё выболело,  коркой заросло,
Всё из рук дырявых сплыло и  прошло,

И не надо, и   не надо ничего –
Ни сочувствия, ни милости Его,

Что всё знаешь, что сама, сама, сама!
Ни геенна не страшна тебе, ни тьма, -

Но зачем же, но зачем она  течёт,
Смертоносна  как пчела, сладка как мёд,
 
Эта музыка с небесной высоты,
Что всё плачешь, плачешь, плачешь, плачешь ты?

Плачь, душа моя, покуда снег идёт,
Плачь, Саул, пока Давид поёт.

Плачь, душа моя, засранка, нежный друг,
Плачь, бессильная, в объятьях сильных Рук.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ  ВИФЛЕЕМСКИХ МЛАДЕНЦЕВ

Ученый библеист пожевал губами
И молвил, как молвят малым детям –  снисходительно и терпеливо:
«Ну как можно почитать церковно
Четырнадцать тысяч Вифлеемских младенцев!
Ведь вы  образованный человек – и вы туда же!
И в трёх городишках, подобных Вифлеему, 
Не набралось бы столько жителей, не то что детей!
Миф, миф, это давно известно!
 Простецкое благочестие!»

Он развернулся, поддёрнул
Черные очки на курносом тюбингенском носу
И побрёл, палочкой ощупывая дорогу,
Твердо и осторожно ступая
В тени акаций и лип, в пятна
Медового света.


Город, как фонтан,  звенел ребячьими голосами,
И дети, играющие в классики, посторонились,
Чтобы дать дорогу слепому.
«Доброе утро!» - но слепой не слышал,
Так как был, в придачу, глухим: учёным библеистам,
Что там, на земле, что здесь, в Царстве Христовом,
Органы чувств, собственно, ни к чему.
Он брёл, что-то бормоча, пожёвывая губами,
Сквозь небесный Вифлеем, многомиллионный
Город детей.

ДЕНЬ РЕЗИДЕНТА

Святителю отче Николае! Днесь тебя почитаем мы,
Пожилые  разведчики-пенсионеры,
Как своего патрона. И не диво:
Был ты резидент- виртуоз, штирлиц во святой плоти,
Когда по светской легенде
Простоватого гнома-переростка в красном
Вошел в мир безбожной Европы,
Чтобы нести узельцы три игрушечного целлулоидного злата
Детям, хитро уминая лекарство
Заповедей Христовых
В плоть паточной нуги
Ежегодного хорошего поведения.

Когда кровавые акулы империализма
Тебя раскололи, о священнохитрче, - ты извернулся 
И, оставив в их стервяжьих когтях
Шкурку своего доппльгенгера,
Сбежал  в СССР.

О как ты мчался
В вьюжной финской ночи, как храпели,
Запрокинув рога на спину, четыре
Апокалиптических оленя,
Как скрипели , юзя по закатанному
Млечному Пути, добрые  сани,
Как, не дрогнув
Узловатой крепкой старческой рукою, не моргнув голубым глазом,
Метко целился ты в снежную слепень
Верным своим серебряным маузером,
Сияющими фейерверками отбиваясь
От хриплой волчьей погони!


И здесь, в пропятой России,  ты, Чудотворче,
На пару с  Шефом  своим, Искуснохитрецом Богом,
Новое явил чудо:
Изловив злого рецидивиста,
Языческого хтонического брадатого  людоеда Мраза,
Вы его распотрошили, перевербовали,
И под его личиной,
Всё по той же почти, немного подкорректированной легенде,
Ты стал действовать снова,
И засияли по всей Руси твои ёлки,
И заплясали плюшевые зайцы,
Запахло смирной,  хвоёй и райским мандарином,
Забили малиновым благовестом куранты,
Засияли восьмерично лазурным  рубиновые пентакли,
И зарычали пугливо, поджали хвост чёрные маруси,
И в злых напевах ведьмы-пересылки
Переломился, дал петуха  голос,
И затеплились в воинствующей  атеистической  сугробовой тьме окна
Сказочных избушек! И  велия милость,
Сострадание, смирение, дружба, честность, жертвенность, радость,
Вера, любовь и надежда
Вошли к детдомовским коммунным сиротам
Преддверием Рождества.

Поэтому в зиму трижды  –
На Николу Зимнего, в Новый год   и на  Рождество Христово –
Мы, пенсионеры, бывшие разведчики,
Бойцы невидимого фронта добра,
Собираемся в кругу детей своих и внуков,
Подымаем свои бокалы, кто со спиртом, кто со слезою,
И из всех силёнок пожилых  сердец  славим
Профессиональный свой праздник,
Великое искусство небесной разведки,
Правило веры и образ кротости,
Мы, старая гвардия, не умираем, но сдаемся
На милость Победителя Бога,
Сдаем ему все наши пароли и явки
(Словом, делом, помышлением,
Чувством, толком , расстановкой),
И, поя Тому застольное «Аллилуйя!»,
Не забываем и припев песни:
«Радуйся, Николае, великий  Чудотворче!»

ВЕЛИКИЙ ПОСТ, ПЕРВАЯ СЕДМИЦА, ЧЕТЫРЕ ПОВЕЧЕРИЯ  СО ЧТЕНИЕМ ВЕЛИКОГО КАНОНА АНДРЕЯ КРИТСКОГО

Сонмы святых,
Глас хора слыша,
Всходят во храм, 
Плотны, полнят,
Се, обстали
Теней нас  –
С нами купно
Канон чести,
В Сигор угонзать,
Ссать премудрость.

Сонмы согласно
Сымают нимбы,
Наги, сочатся
Кровию  нетленно - 
Словно солнце,
В тьму лияся,
Полотном пыльнозлатого
Ножа плоско
Чешую счищает,
Ряд за рядом,
С вышеестественной Рыбы.





ВАМ, БОЯЩИМСЯ МИРОВОГО КРИЗИСА В КОНЦЕ ГОДА

Мир дрогнул, как зарубленная ель –
Как срез вскипел кровавою смолою! –
И рухнул ниц со скрежетом и долгим
Древясным воем ( с пепельных небес
Снег техногенный, шопоть , нагасака,
Летел, не долетая до земли,
И испарялся в  лазерных  лучах).

И сорок дней, покуда совершался 
Корпоратив, - рассвет не наступал.

И труп, одет в прозекторский глазет
И в  мишуру, в то мертвенно живое,
Что ряженых несытых веселит,
Во тьму агонизирующим взглядом
Шаров стекляннодутых расписных
Уставился незряче, -  и глава
Увенчана рубиновой звездою
(И мир, и град – врагом без бою взят!).
Ни жизнь, ни смерть – воздвигнут на позор,
И сонмы лярв, сояясь в хороводы,
Под терменвокс сезонных распродаж
Завыли: « А! так это ты – наш мир?!!
Ну, докажи! Шагни из крестовины!»

Он не шагнет, когда б и захотел.

Поэтому – и ты, и ты, и ты,
И двое вас, и эти,  – шаг назад.
Все обездоленные, попранные тьмою
Конца времен, - за мной из городов!

Замкнувши взгляд и слух, - за мною в ночь,
Погостами проспектов и проездов,
Надгробиями баннеров рекламных
(Куранты заводные прозвяцали
Уже давно нам комендантский час,
Но только не оглядывайтесь - мимо
Мы проскользнем, и ни один патруль,
Что наш не встретит взгляд, не страшен нам).

И – прочь, в пустыню, следом  за волхвами.



В ЛЕСУ ПОВСТРЕЧАЛСЯ С БАТЮШКОЙ СЕРАФИМОМ

Шёл и размазывал слёзы,
Улыбаясь при этом нелепо
Самому себе:
Так вот я каков, оказывается…
Действительно, - радость его.




* * *

Они Ему: Бачка, куда Ты, полночь, и вьюга метёт!
А Он им: Я должен идти, иначе  весна  не придёт.

А Пётр:  и я с Тобою! не место мне тут, у огня!
А Он: какого ты духа, не знаешь, и о! не держи Меня.

Они: худы наши нарты, и нет, чтобы впрячь, собак.
А Он им: не беспокойтесь, Я отправляюсь так.

Они: патроны  и спички в мох сухой заверни!
А Он: Мой сугрев  и пища – Отцовы глаза-огни.

Они: ну куда Ты в урманы, в курумник -  ноги ломать?!
А Он: кто Меня послушает – тот мне братья и мать.


И всем  напоследок  спирта в кружки Он щедро налил, 
И сочною строганиной напоследок всех угостил.


И самый младший заплакал, за парку Его ухватясь,
А Он : вытри сопли, бойе! гляди, чтоб костёр не угас.

И Он ушел за весною, туда, где вечная мгла
(А двенадцатого схватились, когда уж весна пришла).

ШАМАНИЗМ КАК ОН ЕСТЬ

Истинного шамана никто не заставляет.
Истинный шаман таким уродился.
Истинного шамана призывают духи.
Истинный шаман
три дня лежит в красной горячке, а еще три дня -
в белой лихорадке.
В это время демоны раздергивают по частям его тело,
варят его в семи отварах,
дуют на него семью лихоманками,
голову приковывают к наковальне,
распяливают глаза и заставляют смотреть на всё это действо.
Потом они собирают шамана заново,
дарят ему увешанную амулетами кухлянку и бубен
и посылают лезть на березу.
Эта береза, как гвоздь,
пробила и соединила меж собой
все три мира: небесный, земной и подземный.
И вот тут-то,
когда он бедняга и так настрадался,
висит , уцепившись за ветви березы,
и преисполнился чувства собственной значимости,
его настигает голос,
Голос:
"Эй ты,
не единственный, кто влез на ягодичину,
чтобы Меня увидеть!
Слезай - Я сегодня приду
вечерять в твоём чуме.
Приготовь доброй оленины,
И спирту доброго, и строганины - муксун, нельма, - Мы с тобою
будем праздновать долго!"
Шаман молчит, уцепившись
за сук березы.
Он узнал голос
и всё понял мгновенно.
Он только обескуражен: однако!....
и что,
Ты, Бачка, не мог прийти раньше? и зачем надо было
Затевать все эти мои мученья 
с тремя мирами?...
Ладно, думает. Спрошу, про всё ответишь.
Шаман разжимает руки и неуклюже
валится с березы в сугроб.
Ладно. Там, в чуме,
котелок уже вскипел, и зверобой и брусника
томятся в чаю, и добрый жгучий спирт разлит по стаканам,
и седло олешки зажарено, и тепло, и жена и детки,
и Гость у огня -
уселся и ждет,
прислонив у входа Свои лыжи.




ПРЕДЧУВСТВИЕ ВЕСНЫ

                                    Г а л е

Скоро, скоро! Март
Залезет на антресоли, осторожно
(Не потревожить пыли)
Вытащит ксилофон,
И сосульки великопостные
Радостный зацокают
Канон покаянный! Вот и ты, душа,
Распустеха, прогульщица, -
Не утерпела, дунула
В босоножках по обманно  талому снегу
( Куда!...не слышит. Ну,
Только явись! ноги промочишь, 
Заболеешь, умрешь!  - ну смотри!...) -
В Сигор угонзать.



ФОНАРИК

          Юлии Бродовской

Соль больше не солона, думают волхвы.
Сыпь ее в снег – не растопит.
Удерживающий – взят,  ныне
Только  лютый мороз кое-как еще держит
В костяной горсти
Цепенеющий мир.

Думают – но идут.

(Верблюды пали в снегах.
Дары внутри рукавиц
Примерзают к старческим ладоням).

Наш Младенец давно родился, думают волхвы,
Давно Он убит и воскрес. Все это было давно.
Его нет здесь – теперь уж разве что
Околевший мир
Воскреснет к Нему. Нам ли
Ведать времена времен.
 Все эти сроки.

Думают – но идут.

Тысячу лет
Ни одна звезда не светит в морозной мгле.
Но они видели слабый, прерывистый –
Три кратких-три длинных-три кратких  –
Свет на востоке. И они пошли.

Может, это Вифлеемская звезда, думают они,
Снова зажглась для нас
На макушке рождественской ели
В дальнем волшебном лесу
Заповедной юности нашей, -
Думают они и сами же
Горько усмехаются такой глупой мысли
В ледяные сосульки усов.

А может, думают они и идут, и идут, -
Там люди?
Людей, как и звезды,
Они тоже не видели тысячу лет!

Ну ладно, не люди. Не люди.
Может, хотя бы один.
Может, хотя бы, думают они,
Это, например, маленькая девочка.
В огромном городе никого нет,
И в старом огромном доме никого нет,
И все взрослые давно ушли в стылую ночь,
И кроме нее нет вообще никого,
И в огромной холодной детской она одна,
А дверь заперта на ключ,
И она ничего не знает ни о Младенце,
Ни о смирне надежды, ни о ладане веры,
Ни о злате любви,
Да и откуда бы ей знать,
И она еле жива, думают они
(Нет! враз, перебивая друг друга, подумали они,
Нет! жива, она жива! Пусть
Она будет жива!),
И в доме отключен свет, телефон, газ,
В ее коротенькой жизни отключено всё,
И окно детской затянуло льдом,
Но у девочки есть
Старый фонарик.
Такой,знаете, жучок,
Без батареек,
Который работает от пожатия руки,
Слабенько, но светит.

И вот, думают друг другу волхвы
И усиливают шаг, вязнут в сугробах,
Но идут и идут,
Она продышала во льду кружок
И фонариком шлет сигнал,
Наудачу, как в детской игре:
«На кого Бог пошлет» –
Три кратких-три длинных-три кратких,
И детское сердечко слабеет, но память пальцев крепка,
Лишь бы еще на немного
Хватило терпенья светить,
И значит, думают они,
Надо непременно идти,
Погиб там мир или как,
Лишь бы она жала и жала жучок,
И вообще  всё будет, возможно даже,
Некоторым образом спасено – лишь бы
Не гас фонарик.


НЕДОСТРОЕННЫЙ ХРАМ В ПОСЁЛКЕ ЗЕЛЁНЫЙ БОР

                                               О.Василию посвящается

А ещё так недавно здесь румяная стройка цвела.
Пел кирпич
Глуховатым своим баритоном,
Циркулярка дискантом вела великий прокимен.
Аромат опилок
В тетраэдрах  синего неба между стропил
Плыл, как сосновая роза,
С фимиамом полыни полдневной сплетался.
Весёлая пыль золотилась.
Бодрый батюшка прыгал меж куч
Спелого щебня,
Меж бадей с тёплым, как тесто, раствором,
Там и сям
Ладный, скорый вершил подхват,
Подрясника полы стрижами
Стригли воздух, как крылья
Потного ангела.

И в балке, под сторожку подогнанном,
Утеснясь у дощатого столика,
Царь Царей, зрак разнорабочий прияв,
Ел перстами из баночки кильку в соусе ржавом,
Улыбался
Гомону трудников, бородатым их шуткам беззлобным,
Рукомойника благовесту,
Строгой жужжавой осе,
Заплутавшей в лучах и тенях, в  перекрытиях лета -
И вдруг с изумлением рай
Обнаружившей в блюдце с вареньем.

Ныне ж – февраль.
Старые сосны трещат. Остекленело
Тело земли.
Сиро носилки брошенные
Всклень тяжким, глухим полны серебром,
Пальцы ничьи не греют
Иней на древках лопат. Хрусткий, сизый, 
Вмёрз в снега календарь.
И стройка
Спит, как царевна.

Спи спокойно! Скоро вставать.
Скоро солнце весны тебя поцелует.
Слышишь: недаром
Мир продрогший стал на колени – это
Во Всенощных неба
«Покаянье» запела зима.



 ОТШЕЛЬНИЧЕСТВО

- Итак, еще раз
Напоминаю правила:
Бегайте людей и спасётесь.
Начинаем:
Раз-два-три-четыре-пять,
Я
Иду искать!
Кто не спрятался – Я не виноват.

-Э… Э!!
 Господи! смотри, смотри,-
А этот что?!
Чего он высунулся?!! Его всем видно!
С кем это он там разговаривает? Чего
Он там делает?!!
Еще и сияет как медный грош!
Или …как не знаю что! А,
Господи?!!
Ты же  его застучишь?
Он же теперь будет голить?
Он же  за это больше не будет с нами играть?
Мы же надаём ему щелбанов?
Ну что Ты молчишь?
Господи, так не считово!

- Ты, милый,
Себе внимай. Сам-то
Чего вылез? Залезь обратно.
Залез? Вот и сиди.
И, пока сидишь, подумай,
О чём Я вам вчера говорил:
Спасение и святость – не одно и то же.

Агностик попадает в рай

-О!... 

(что же, брат, обрати
хотя бы и к "о" сей возглас,
измученный воплеглас,- 
о да, прости, -
ну  конечно,  не лично, 
ну  само собой, мой драгой,
не теряй лица!
тело?  - да что: заподлицо залицуй подлеца,
распни его, разотри,
оставшийся пар собери
в умозрительный кулак)

и возопи в мрак:

- Есть ли смерть после жизни?!!


ПАССИЯ, ВЕЧЕР ВОСКРЕСЕНЬЯ

жены иерусалима
чётко послушно усвоили назиданье:
в который раз не плачут
ни о ком кроме себя
и детей своих

храм вздохи
макраме лучей пыли
фальцет акафист
деревянная голгофа
покрыта свежим кузбасслаком
поверх распятия – чёрные
тюлевые рушники

слезит хор
последнее цалованье
скоро по домам

и только Ты на кресте забытый

крест - и есть сама
забытость
то и  дело назойливо
всплывающая в мир как рекламный баннер в сайт
постовое делание спасающегося :
не дать раздражению прорваться
смирить в себе этого  зверя
не кликнуть курсором в перекрестье:
«закрыть»

ВЕЛИКИМ   ПОСТОМ

                         душе моя, душе моя,
                         восстани, что спиши?



Ночь. Чревом труб урчит дом.
Бессонница правит предутренним своим царством.
С Ангелом на кухне листаем тяжеленный альбом:
«Мучения грешников, проходящих мытарства».

Ему говорю: «Ну ладно, я готов скорбеть,
Я бы сокрушился, вострепетал я бы, -
Но фото-то все – гляди! – постановочные ведь!
И явно не без фотожабы».

«Да так-то оно так…- задумчиво говорит, -
Но мне тревожно: кто-то же снимал эту пакость?
И где он нашёл такой реквизит,
Где подглядел такой – смотри!! – ракурс?»



ЧТО-НИБУДЬ ПОЕСТЬ

Побираться в Великий пост – нудное дело.
Особенно – среди православных:
Подают то, что едят сами,
Горсть сухарей, проросшую картошку,
Уваренную до состояния асфальта
Кабачковую икру в баночке из-под майонеза,
В целлофановом пакете  - квашеную некогда капусту
В пушистой плесенной шапке.
Смиренно извиняясь,
Шепчут: пища де и питие наше –
Неизреченное веселие в Царстве Духа.

Да…спаси Господи, конечно.
Невесело же ваше веселье.

Впрочем, эти – еще из лучших:
Есть и другие, продвинутые в подвиг,
Те подают скоромное, не вкушаемое самими:
Ситечко комаров, к примеру
(«Убогим и в пути сущим
Не возбраняется»), – иногда ещё, правда,
Волосатую губу, ухо, копыто,
Берцовый мосол -  всё, что у них осталось
От съеденного  жареного верблюда.



* * * * *

Деревьям, как известно, не дано вечной жизни,
Поэтому ни одно из них не прореагирует, не шелохнётся,
Когда собрат в ряду собратьев накренится и рухнет,
Скрежетом  молебным, смертным на минуту перекрывая
Молчание птиц и бензопилы бодрую отходную.
О чём в это время деревья думают – никто не знает.

О чём думают в такой ситуации люди – всем известно:
Плачем и воплями перекрывают напрочь
Погребаемого ближнего немотствующие глаголы,
Всем своим видом, каждой строкой немедленных мемуаров
Являют богатую мимику невосполнимой утраты,
Под умозрительные локти за порог его провожают,
Затворяют двери, возглашают вечную память,
Сорок дней всё это варево кипит, остывает,
После сорокового дня – всё насмерть забыто.
Таково свойство  вечноживущих.

В ночь после сороковин в своих кроватях спят они крепко.
И всю ночь деревья пристально и отчуждённо
Смотрят к ним в окна, бодрствуя под ветром.




БАНОЧКА «КЛИНСКОГО»

Я – баночка «Клинского»,
Простая баночка «Клинского»,
Небольшая, примерно ноль пять,
На пятиминутную небольшую усладу  я создана,
Уютно, кратко мне жить
В объятьи крепкой  человечьей ладони,
Радостно, пузырчато всё до капли отдать
Пересохшему горлу,
Ничего не оставив себе. Ради этого
Я и живу.

Но вот – пост наступил,
Великий и святой пост наступил,
И человек, вынув меня из сумы,
Задумался -  вспомнил
Правило аскезы святой:
В пост не иметь излишеств, а если вдруг  завелись  –
Отказаться от них и отдать
Неимущему ближнему. Так он и сделал:
Из рук в руки с поклоном  меня передал
Соседу. Но этот сосед
Был тоже аскет, и, вздохнув,
Он передал меня третьему аскету, третий –
Четвертому.
И так по кругу из рук в руки передавали они меня,
Так что даже  тельце мое не по-хорошему нагрелось слегка,
И никто за колечко моё не потянул,
Никто не дал мне исполнить мою небольшую жизнь,
Никто не воскликнул приязненно: «А!
Баночка «Клинского»!»,
И,когда до последнего я дошла,
Он, увидев, что никто не прельстился мной,
Размахнулся и выбросил меня
Подальше с глаз, во внешнюю тьму.

И смертного плача  моего,
Отчаянной, горькой мольбы
В бледнозлатом прозрачном сердечке моём,
Никто не услышал – ведь я
Простая  баночка «Клинского»,
Вдруг оказавшаяся  в ненужности никому,
И я не умею быть услышанной
Постящимся ухом.

И тут – о чудо! –
Выступил из темноты и к ним подошел
Их воскресший Учитель,
Тихий,  радостный и живой,
И сказал, улыбаясь : «Мир вам, дорогие Мои!»
Ух, как они испугались сначала! Даже,
От неожиданности онемев,
Разинули рты.
А Он говорит :  «Это Я, не бойтесь!
Приидите, обедайте!
Ну-ка, что тут у нас? Вот – хлеб, и рыбы,
И янтарные соты мёда!
Видите, - это же Я!»

И ах, как они обрадовались! Запрыгали у костра,
Заговорили все разом  наперебой,
Засуетились, плача от ликования,
Толкались, мешали друг другу, стремясь Ему услужить, -
Этакая поднялась кутерьма!

А Воскресший
Поглядел по сторонам – и
Увидел меня.

И, ласково  мне подмигнув,
Громко спросил:
«А вот еще кстати:  нет ли у вас,
Возлюбленные Мои,
Баночки «Клинского»?
О,  Я бы  не отказался сейчас
От баночки, баночки «Клинского»,
Такой  небольшой, немного помятой,
Увязнувшей на две трети в песке,
Простой баночки «Клинского»!»




ИЗ ЖИТИЯ ХРИСТОФОРОВА


"Неразсуднии иконописцы обыкоша нелепая писати, якоже св. мученика Христофора с песиею главою, еже есть небылица"

(Свт. Димитрий Ростовский, «Розыск о Брынской вере»)


«И вот,брате и сотаинник,  два дня тому как
Велие поругание было всей святой обители нашей:
Когда братия правила повечерие в храме,
Святые врата обители отворились,
Въехало в них облое злочудище «Хаммер»,
И вышел из него, шурша шелковой рясой,
Блестя златом очочков,  новый наш игумен,
Присланный из епархии намедни,
А он – не игумен, а лжеигумен,
Волк хищный, злой обновленец,
Распудитель овец православных,
Иннэнист тайный, слуга закулисы,
Разоритель святоотеческого преданья! –
И вниде в храм, и уставив
Ноготь, лоснящийся маникюром,
На древнюю чудотворную икону
Святаго мученика Христофора Псиглавца,
Икону, от которой
Множество истекло святаго мира
И дивных произошло исцелений,
Рек враг сей:  «Отцы и братия! ныне
Начинаем мы возрождение монашеской православной жизни
В духе и истине. А для начала
Вынесем-ка из храма и уничтожим
Сей несмысленный образ, писанный безграмотными простецами,
Ибо невместно христианину
Зреть  нимб вкруг головы собачьей!»

И с велиим плачем
Два трудника сняли со стены святой образ –
А старцы в тот миг узрели,
Что вместо мира кровь на образе проступила! -
И, отнеся на хоздвор, топором изрубили
И предали огню. И вот, брате,
На сем и конец святой обители нашей,
И утвеждение здесь мерзости запустенья.
Так что я собираю манатки
И ухожу послушником  к нашим  старцам –
Они вчера еще, набив мешочки горохом,
Удалились в леса. А ты, брате,
Как послание  мое сие  получишь,
Доподлинно знай: время последнее наступило,
Антихрист рыщет, иский кого поглотити,
Нет на Руси ныне нигде благодати,
Так что запрись  в своей келье,
Стой там в вере и покрепче
Держи Преданья».

Кое-как, с трудом, за четыре раза,
Переправив текст эсэмэски,
Послушник запихал в спортивную сумку
Подвижнические  свои пожитки:
Мобильник с нацарапанными на крышке крестом и голгофой,
Два тома «Добротолюбия», Канонник, ламинированные иконки,
Банку сгущенки, запасные носки, намотал на руку чётки,
Вздохнул, перекрестился на опустевший угол кельи
И вышел вон.

Пригорюнилось над монастырем небо,
Нахмурилось сиреневой тучкой,
Задождило дождиком на праведных и грешных,
На кучку золы, оставшейся от сожжённой иконы.
И се, из золы вышел, отряхнулся 
И сев, почесался
Чёрненький пёс, надседый и усатый,
Небольшой дворняжьей породы,
Хвост бубликом, с двумя в нём репьями,
Одно ухо вверх, другое долу,
Пёс-мужичок, пожилой, кроткоглазый.
«Эх, братия вы христиане,
Человеческие вы ангелы, ангельские человеки,
Вразуми же вас Господь!... нечего делать:
Пойду я, содействующу Богу,
Миссионерствовать дале –
К тем пойду, кто меня, может быть, примет».

И пёс затрусил прихрамывающей рысцою
В сторону дальнего барака, где обитали
Гастарбайтеры, вечно голодные корейцы,
Возводящие для монастыря теплицу.


НОВОНАЧАЛИЕ

                        И., М. и  особенно С.

В молодой интеллигентной семье катастрофа:
Ребенок, придя из храма, играет в Литургию.
Девочке четыре года.
Повязав на плечики полотенце,
Посадив в кружок игрушек,
Кукольную посудку ввысь вздымает,
Сведя брови и голос возвысив,
Говорит: «Твоя от Твоих!...» и еще пару
Отрывочных слов, которые детская память
Уловила из вялотекущего  чина
Византийского советского  обряда,
Раз за разом воспроизводимого в соседнем
Новопостроенном  еврохраме
Спального безликого микрорайона.

Увлеченный прецедентом, папа,
Многокнижный, взопревший,
Присев у стеллажей, листает Кавасилу;
Равно многокнижная, но все же мама
Над кастрюлькой с кипящим супом
Воздыхает, очки уставя
В заоконную мрелую  городскую  супесь:
«Ох, а если духовник, двадцатидвухлетний
Суровый иеромонашек,
Речет: кощунство! на отчитку немедля!..»
Взор мамы
Туманится, суп начинает
Выкипать на плиту.

И только в детской –
Тишина не молчит: звонко, грозно
Поет неслышимыми голосами.
Громче, громче 
(Мишка с оторванным ухом,
Зеленая  резиновая черепаха,
Кен, срам прикрывший  оберткой от чупа-чупса) –
Жизнь начинает жительствовать,
Хоры -  златее, мощнее,
Детский картавый голосок дрожит, тонок,
Тянутся в электрический потолок ручонки  

-В нощь в нюже предаяше
Себе за живот мира-

И в ответ на биение маленького сердечка
 Всепоглощающий, неотвратимый
 Дух 

-На ны
И на предлежащия дары сия-

Свивается в огненное кольцо, и покорно,  нежно,
Неотвратимо
Обрушивается в  маленькую пластмассовую Чашу.

ЕГОРИЙ ИЗ СКОТОПРИГОНЬЕВСКА

                                                 Ксении Лученко



                             -А поворотись-ка, сын! 
                                                    (Гоголь)

И вот наш алтарник вырос,
Уехал от нас в большой город
И, закончив там первый курс семинарии, на вакации прибыл.

Снисходительно пройдясь  по храму, ставшему ему тесноватым,
Перво-наперво поразил он
Девчонок из воскресной школы
(На их робкие приветствия кивнув сдержанно, как младой  Тихонов-Штирлиц)
Лощеным кроем черной семинарской  пары.
Затем довел до свекольного румянца
Молоденькую сей же школы директрису,
Расспросив, не завели ли еще  на приходе
Православного молодежного ночного клуба,
А также  и сочувственно заметив,
Что не целовать иконы во время месячных – народное суеверье. 
Затем, взойдя на клирос, где шла спевка,
Послушал,   вполголоса хмыкнул : «Глас десятый!...
Этот стон у нас песней зовется!» -
И, золочеными очочками блистая,
 Прочел  наставительным тоном притихшим  пенсионеркам
Лекцию о демественном распеве.
Войдя в алтарь, оглядел иконы,
Писанные в синодальное время оно,
На которых упитанные архангелы складчато  вздымали
Пучочки белых печеночниц под видом ваий
И газовые горелки с ручками под видом мечей,
Архангелы с ширококостными простодушными важными ликами
(Модели безвестных богомазов, почетные мещане,
Давно упокоились в суглинке, под рябинами  местного погоста),
И , скривив губы, молвил:
«Мда!... Скотопригоньевский   стиль, вырожденье!...
И   где обратная перпектива?
Архимандрит Зинон был бы в шоке!..»
И, наконец, когда обличительно  перстом указал он
На деревянного, крашеного в белый,
Голубя над Царскими вратами
И начал: «Упадочная тенденция! Еще на Большом Московском соборе…»,
А голубь в ответ, не утерпев, метко, смачно капнул
На отутюженный его воротник, попутно
Стеколки очочков забрызгав, -
Так он обиделся, такие рдяные, рясные
Навернулись слезы на пушистых русых ресницах,
Что старенький батюшка рассмеялся:
«Жорка-обжорка! Да какой же ты, родненький мой, большой стал!»
И, потянувшись на цыпочках, поцеловал чадо
В непокорную вихрастую макушку.

* * * * *

Между Пасхой и Вознесеньем – на небе
Светлое время покоя,
Тихие  бессобытийные выходные.
Ангелам-хранителям, самым младшим,
Дают небольшой отпуск –
Восстановить силы, отдохнуть
От человеческого.

Безделье, конечно,
Ослабляет внутристроевую дисциплину –
В этом  ангелы и люди похожи.
Вот и сегодня
Двое новобранцев, юных, конопатокрылых,
В самоволку сорвались, оставили расположение части,
Пробрались безбилетниками в летний кинотеатрик
На сеанс до шестнадцати
И, притихнув в  ветвях  сирени,
Смотрят, многоочитость  разинув, себя не помня,
Фильм ужасов «Небо над Берлином».


CПАС

Приходи ко мне поиграть – видишь,
Какой Я пятикупольный  слепил для тебя пряник.
Разложил твои любимые игрушки:
Свечечки, иконки, платочки.
Приходи, Я тебя не напугаю,
Ничем не потревожу, 
Дырки в руках и ногах , чтоб ты не видел,
Аккуратно залеплю
Сусальным пластырем.
Приходи на пятнадцать своих минут, переведи запыхавшуюся душу,
Поиграй, побрякай в кадилы-кропилы,
Расскажи Мне свою хвастливую сказку, 
Свою жалобу, обиду, сопельку.
Побудь со Мной, дай
Подышать тебе в макушку,
Подуть на твои ободранные коленки,
Вытереть твои слезы.
Хочешь , буду для тебя чем хочешь,
Буду медовым, яблочным,
Ореховым  , - только  завтра 
Приходи снова.

АРИФМЕТИКА НИКЕО-ЦАРЕГРАДСКАЯ

У тебя, Боже,
Природа одна, а личности – три.

У меня – личность одна,
А природ вон сколько:
Человеческая, животная, ангельская, бесовская,
И какие там
Еще есть.

Вот и стою у Твоей иконы, весь  в злых подростковых слезах,
Всё пытаюсь доказать Тебе, что мы с Тобой …ну,
Знаешь, значок такой есть: «больше или равно»
(причем галочка раскрыта в мою, в мою,
Не спорь! – в  мою сторону,
Так же, так?!).

БЕГСТВО


Некто из народа сказал Ему: Учитель! Скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство.
Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить или делить вас?
                                                                                                            (Лк. 12:13,14)
                                           
                                                                               Олегу Усенкову


1

Эй, вставай! уйдём из дома до утра порану!
Алой рожью колосится степь за Иорданом.

Гадаринской ночи очи уж  посизовели, -
Убежим, покуда хлопы  господарство делят.

Ворошат клуни, коморы, с крыш рвут солому, -
Пока нас не увидали, дети, геть из дому.

Ну-ка тише, словно мыши, босыми ногами,
Голову пригни пониже, проскочим  задами.

Не возьмем с собой в дорогу ни сумы, ни хлеба, -
Подсади-ка, эй, небого! залезай на небо.

Да скорее, в чистом поле нас бы не застали!
Правсомольцы  не напрасно вороных седлали:

Чуют соколы погоню, стелятся верхами,
Впереди их – комиссар с белыми глазами.

Шашки вытянут, настигнут, с гиком порубают,
Порубают да рудою коней напувают. 

Как не добежим до неба – ой, будет лихо!
Успокой дитя, Мария, чтобы  плакал тихо.

2

Кружит в поле эскадрон, удила бряцают,
В чистом  небе  следы ветер заметает.

Где искать  беглецов  – думайте-гадайте.
«Так, братва, - в Ерусалим! Эх, уйти не дайте!»

Вороному -  шенкелей, гнев ярит утробу, - 
Комиссар поскакал ко святому гробу.

На мощеной мостовой  искры  высекает,
Чёрной  пеной конь хрипит, боками западает.

Сжал наган – казанки аж побелели:
«Святогробцы-сторожа, отворяйте двери!

Если тут беглецы – всех вас расстреляю!»
Шаркает ногами  сторож, в замках ковыряет.

Гулким эхом  шаги  вторят ярой злобе…
Да  две тысячи уж  лет никого нет в гробе.

Мутным светом  осветил день подслеповато
Паутину, пелены, каменное злато.

Стоит, плачет комиссар бессильной слезою,
А вокруг – тишина, как перед грозою,

Только ветер шевелит пыль неживую,
Запевает, начинает  песню громовую.

БЛАГОВЕЩЕНЬЕ

Открытка пришла: "С днем рожденья!"
Передайте во вторую палату.

На открытке нарисовано: девица, косы не плетя,
рванулась за птицей,
рванувшей, гнезда не вья,
в синюю высь,
высь.

Во вторую палату, да.
У нашей коматозной свободы сегодня -
второй день рождения: ожила,
дернулась, задышала,
открыла глаза,
вернулась с того света.





ГАБРИЭЛЬ

«Радуйся,  благодатная Дево!
И тебе самой смерть пройдет душу!» -
Помедлил, фразу
Попробовал на вкус, покачал сияющей весенней главою –
И, прислонив тяжелое копье у входа,
Нагнулся и сорвал цветочек,
Пробившийся у каменного порога.
Беленький, запылённый,
Уже привядший от жара
Молодого , набирающего силу солнца, -
Какая разница, Мирьям! Всё равно ныне –
Ган Эден всюду.

СОБОР АРХАНГЕЛА ГАВРИИЛА

Светлый любви почтальон дар передал несказанный –
тяжкий как золото, словно дыхание легкий,
Огненный Дух.
Держишь смиренно . И  Дух горит, не сгорает
В Чаше Святой, в теплом дрожащем  Потире
Худеньких смуглых перстов, Чистая Дева, Твоих.





СОБОР БОЖИЕЙ МАТЕРИ В ЛОРЕТО

 

Величием вероучения,

Великолепными  облаченьями  из холстов и фресок,

Златою тяжестью риз,

Рядами коленопреклоненных паладинов Твоих,

Веками молитвословий

Окружено  глубокое, вод небесных превыше,  невидное, кроткое

Долу простертое полуденное смиренье  Твое, Девочка.

Маленький    пропеченный солнцем камень

Домика  Твоего,  Невеста,

Держит, как  неневестное  сердечко,

В каменных дланях тяжёлый собор.

 

Голубое небо апреля.

Смуглое, молчаливое, с худыми ключицами, узкими ладонями, привычными к поденной работе,

Иудейское солнце.

Се, раба Господня! Се,

Отныне – буди Мне

По слову Твоему:

Птица, не вьющая гнезда,

Девица, не плетущая косы.

 

Не поднимая глаз.



БЛАГОСЛОВЕН ГРЯДЫЙ ВО ИМЯ ГОСПОДНЕ

                                                         «К адку привыкайте, к адку!»
                                                                          Ю.Мамлеев

туда – на ослике
под солнечные осанны
в белый ершалаим

оттуда – на козлике отпущения
весь избитый
в черную человеческую пустыню

подожди меня! подожди!
я сейчас! я с Тобой!

(шнурок развязался гад
от слез не вижу не могу завязать
вот так и проковырялся)

БЛАЖЕННЫ

Врата отпирают раз в году -
когда постом на изобразительных
поют Блаженны.
(Поют поскору, труда ради постового,
потому успей переоблачиться
и выйти на солею класть три поклона - в этом месте
клирос немного тебе поможет, потянет:
"Поооооомянииииинас Гоооооооооспаадиииии
егдаприиидеееешивоЦаарствииТвоооооееееем....").
Врата отпирают со скрежетом, и заключенный
с легким узелочком в руке, немного пьяный
от воздуха марта, холода,света, 
сини,
покидает (колючка, прожектора,
лай собак, бесстрастные вертухаи на вышках
подняли воротники тулупов)
зону комфорта.
Как там , помните, говорил Егор Прокудин:
"Садиться надо весной - преждеосвященной
весной и выйдешь".

***
Да, Он всё там же -
стоит в одиночном пикете
у мокрого осеннего выхода из метро "Кузьминки".

Вон Он - в синем тонком
целлофановом дождевике из "ФиксПрайса",
на груди - картонка, большие буквы :
"ПРИ СОЗДАНИИ  ЧЕЛОВЕКА
НИ ОДНО ЖИВОЕ НЕ ПОСТРАДАЛО,
КРОМЕ МЕНЯ".

Например, купи Ему шаурму.
Он, конечно, не будет, но ты
купи всё равно.

Можешь даже не вынимать из ушей
вакуумные наушники -
Он ничего не говорит,
стоит молча.

****

Бог
ни разу не заглянул в книги богословов,
не перевернул ни страницы.
Так, говорят, фронтовики 
не любят смотреть фильмы про войну.


В ДЕНЬ  ОТДАНИЯ  ПРАЗДНИКА КРЕЩЕНИЯ ГОСПОДНЯ

О как сердце 
Праздновало, было
Каким  украшенным, Боже!..

Кипарисовый   потаённовишнёвый  впразелень    креста  кряж
Вспорол  шелковистую  алую  скорлупу , исполнил до дна кладезь бездны
Мерно трижды,
Серебряной сканью изузороченные поручи вмиг намокли,
Огненное  на водах пело, летало, извествовало
Словесе утверждение,
Златых  свеч в  глубине  колыханье, свет-ассист, синих
Водворение сиринов,
Иссоп в млечнольдяных жемчугах капель, -
Сердце моё фаберже, Три в Едином!..

Прости, мой Боже.
 Я уже знаю, знаю всё, что сурово  скажешь:
Этому полоротому  вечно
Что ни подари – всё посеет,
Или мальчишки  во дворе отнимут,
Или обменяет  на фигульку,  пластмассовую пульку,   осиновую  рогатульку,
На копеешный фантик…
Не смотри только на меня так, Боже, 
Ничего только сейчас не говори, родимый!
 Но и только
Не уходи, не оставляй наедине
С этой утратой.

Честное слово, ну никому не показывал   Твой подарок!
И  хоть убей  не понимаю:  прятал  вроде
Всё в тот же карман, потайной, надёжный,
Вот же, крепка застёжка, нет дыр в подкладке, -
Куда, куда делось?




* * * * *

Вавилонскую башню в виде имени,
Всенародную приязнь в виде вымени, -

Как легко нам ныне воздвигнуть, на..!..
Кончились ветхозаветные времена.

Никто не накажет, не одёрнет на полдороге, -
Никто прибит гвоздями за руки и ноги.

Никто ничем не грянет на нас с небосвода, –
Браццы,
Свабода!!...

Свобода слепца, стремящегося во мглу,
Свобода пса, лижущего пилу.

ВЕРТЕП, ЛУБОЧНАЯ КАРТИНКА


…И тут внезапно грянула зима.

Ультрамариновый, серебряный,  ржаной
Мы видим Вифлеем: сугробов кучу
Здесь намело, и ражий взвод  солдат,
С подвизгом хохоча, идёт на приступ
Искристо-снежного лепного  городка,
А звонкие мальчишки отбивают
Атаки  метко залпами снежков
(Вон, вон! кентуриону залепили
Весь  левый глаз, и, повалив на снег,
Щекочут – а бедняга весь без сил:
Хватает ртом морозный пряный воздух
И просит милости – страшнее детских пальцев
Не видывал суровый ветеран
Всесокрушающего вражьего оружья).


На заднем фоне – видим тёплый  свет:
Там, распахнув златой пещеры полог,
Три седеньких взбодрившихся волхва,
Румяные, в обнимку, заплетаясь 
Многохожалыми ногами пожилыми –
Гаспар Мтбевари, Балтазар Эвтвимэ
И Мельхиор Минчхи -  папахи набок,
В руках – рога с кипящей кровью лозной,
На согнутых локтях – висят корзины, -
Многоголосо затянули : «Алило!»,
И вторит им заснеженное небо.
За ними следом – старенький Иосиф,
Осла седлая, убеждает  Мать:
«Э, только до проулка вон того
Я провожу гостей – и вмиг вернусь!»,
И пальцами корявыми козу
Младенцу  нежно делает. Младенец,
Завёрнутый – какой мороз! – в рогожу
И виссон, как кочанная капуста,
Благословляюще агукнул старику
(Лица Младенца средь пёлен не видно,
И  прочего  художник деликатный
Благоговейно не дерзнул изображать).



А вдалеке, за далью и снегами,
Царь  Ирод, в бесконечном ожиданьи
Сгрызя все ногти, молвил наконец:
«Да что ж это за место – Вифлеем!
Кого ни шли – все напрочь пропадают!..
Ах ироды, –  в браду ругнулся Ирод, -
Ужо я вас!...смеяться над царём!...
Ну, делать нечего – тряхну-ка стариной -
В такую стужу! -  да схожу-ка сам…
Эй, кто там!» - эхо гулкое вдали
Услужливо ответило – и стихло,
На кубатуру анфилад дворца
Помножив неодушевлённость зова.
И царь, не смея спорить с пустотой,
Кряхтя, полез со свечкою под трон
И вытащил рассохшиеся лыжи.

***

Эта глубокосиняя,
серебряная, угольная как ночь,
алая как пустыня,
бездна: радость 
ожидания Рождества.

Замешана на какой-то 
особой боли -
словно один из маленьких ангелов, играющих в снежки,
лизнул крест на морозе.

ВЕЧНЫЙ ЖИД

В сердце моём – вечность.

Не сохранило сердце моё
Девства, Царства Небесного ради,
Допустило  брак –
Брачное моё, бракованное! –
Там, внутри, ныне
Вечно живёт Агасфер.

А в сердце Агасфера, внутри,
Вечно живёт
Вечная жена его Вероника.

Агасфер вечно
В сердце моём  идёт,
Меряет мерными шагами мой перикард, 
Временами оскальзываясь, попадая ногой
В устье аорты, -
Однообразное сердце моё !   исхоженность его оболочки
Мнится воспалённому уму Агасфера
Не кончающейся никогда.

Агасфер идёт и идёт, угрюмо, ревниво
Вечно думая о Веронике: вот  богомолка!  снова
Нацепила чёрный плат, длинную посконную юбку, бросила мужа,
Снова не спит с ним,
Снова на пост ссылается,
Снова корит невенчанностью,
Снова потащилась в церковь
Снова читать свой вечный акафист
О даровании вечной жизни!..

На его месте
Любой бы муж возмутился.
Но Агасфер – человек пожитой,
Вечный.
Он уже даже не ропщет.
Агасфер тащит на себе
Свой невидимый. но увесистый крест,
Подобающий мужчине.
Тащит, - и всё идёт и идёт.

Варикозные, взбухли вены.
В варикозной  душе – ни надежды.
Вечный путь, шаг – немерян.
Но что-то
Заставляет идти и идти.

Он знает:
Раз в вечность,
Когда Странник придёт к их порогу,
Когда Вероника отворит двери,
Польёт на прободенные руки,
Подаст плат, -
Тогда и он отдохнёт, выйдет
На крыльцо их вечного дома,
Сядет, засмолит папиросу,
Глянет вверх, на невидимые миру звёзды,
Про себя скажет: «Собственно,
Жизнь –
Так и быть – стоила,
Чтобы жить её вечно».


ВОЗДВИЖЕНИЕ КРЕСТА ГОСПОДНЯ

«Ааххх!!...» - и  замерло всё:
Взнесённый  над толпой,
Крещатый, горней   странной бесконечной формы  летательный аппарат,
С которого  Он когда-то  сорвался  ввысь,
Ныне пуст, - 
Место пилота  свободно, примеряй любой!
В первую секунду – восторженно ринулись было все, во вторую –
Каждый к месту прирос. 

Сентябрьский медный ветер
С лазурных небес пикирует вниз,
Рвёт из артритных старческих патриаршьих перстов
Легкие деревянные крылья,
Свистит в квадратные пробоины, пропитанные  рдяным, 
Не перестающим сочиться,  авиационным  топливом.

******
(вспоминая чеховское)

Всякого грядущего в мир Богочеловека
надо омыть, дать Ему отдышаться,
а потом примерно высечь, со словами:
"Не потакай, не потакай, не будь потаковником!"
Не говори с милосердным иносказанием:
"Тот, кто омочил со Мною руку в солило".
Не воздыхай:
"То. что делаешь, делай быстрее".
Не спрашивай риторически в пустоту: 
"Целованием ли?"
Не молчи на суде, когда Тебя спрашивают, -
защищайся!
И не спрашивай потом.
корчась,
вскую мол
оставил Тебя Отец, -
ведь Ты Сам знаешь, вскую?
Ну знаешь ведь, знаешь! 
Или -
и впрямь нет?.....

***
"вышеестественно"...
хоть слово дико,
но ничто, кроме него, не.
рано утром, пока туман,
Христе,
ты входишь в реку , минуту молчишь,
вздыхаешь и плывешь.
и каждого, устроившегося ждать на берегу
труп врага,
зовешь за Собой.
немногие отзываются, это верно.
количество не заменяет качества, это
тоже верно.
с Тобою вышеестественно
мы можем войти в эту воду дважды, и даже
трижды, и четырежды, словом, 
всякий раз, когда захотим.
с Тобою мы можем плыть,
плыть.
они рассказывали: нет,
труп врага мы так и не видели - но Он
зато показал нам
четырнадцать лилий речных златых и одну белоснежную,
стрекозу, балансирующую на изумрудном острие, 
малька, донное серебро и янтарь,
блики света, 
водомерку, пешешествующую в ханаан.





ГОСПОДЬ БЕСЕДУЕТ С ОППОНЕНТОМ

- И что они? и что?

-Да что...
Ну, они же - дети.
Они лучше Меня знают, когда у Меня день пенсии.
С утра тут как тут...

-Ну?!!!
И?!!!..

Тут Господь приходит в Себя.

Подлое "И?!!"
Переходит в скулящее "ииии!!!...."-
Так его, собаку.

Господи (или кто там, кому
Молится Господь в такие минуты), -
Охххх....прости.
Сам знаю: не дело
Жаловаться на родных детей
Всякому встречному, поперечному оппоненту,
Рогатому, парнокопытному.



* * *
Два шахматных коня –
Выточены из одной кости,
Пахнут одинаково.
Просто один черный, другой – белый.

Араньяки и афонские сотницы – 
Написаны на одной и той же бумаге.

Надо двинуть фигуры .
Медлишь, Господи, думаешь бесконечно….как же
Тебя не понять.

ТВАРИ ПО ПАРЕ

Огромно протяженная прозрачная тень,
Рифлено струисто стеклянно 
Неслышимо дребезжа
Проплыла,   облизывая ржавые стволы сосен.

Канаты неба ослабли,
Упали концами в  асфальтовые  пучины луж.

Отчего мы так отчаянно хрипло потно
Горячо наждачно
Дышим с тобой во всю
Оставшуюся  нам глубину едва ли трети  этой разреженности?
Оттого что мы готовились   стремительно  но опять опоздали
К отплытию ковчега.

Кто первый из  команды,
Глядя с бортовой палубы в оптический прицел
На двуединый неподвижный удаляющийся навсегда силуэт,
Бросит в нас камень  -  «склллленннь»  - только в  глазах пойдут 
Оранжевые   зеленые     палые
Круги  по октябрю.

***


Добрый самарянин нашего времени,
пробегая по постам фейсбука и видя просьбу о помощи,
ставит в комментах "+"
и бежит дальше по своим неотложным делам,
не забыв кликнуть в посте строчку:
"Выключить уведомления для этой публикации".

Собственно, количество добрых самарян
и правоверных израильтян
в наши дни примерно сравнялось. Эти количества
борются меж собой, уничтожая друг друга,
как сода и кислота в школьной
доморощенной шипучке (иначе
раствор будет и пить-то невозможно).

Больно, Мой милый?
Ничего. Потерпи. Вот
Так повернись...вот.

Пусть их.
Я -
тебя не покину.

А там будь что будет.



ДРЕВО ПОЗНАНИЯ ДОБРА И ЗЛА

Змей-губитель:
Добро и зло познаешь ты со стороны!

Ева спасаемая:
Но их Господь введет как плод в нутро жены.





***

Есть и такой способ:
выкрасть из Библиотеки
книгу своей жизни
и переписать в ней
те места, какие захочешь
(бритвочка "Нева", штрихкорректор
и прочие
технические прилады).
Но я - дитя электронного века,
у меня нет в генах
навыка перелистывать пласты из целлюлозы,
я писать не умею,
я никогда не держал стило в пальцах,
моя вазомоторика никакая.
Весь мой почерк - стандартный шрифт
"таймс нью роман", 
вся вазомоторика -
ловкость попадания
пальцем в клавиши.
Потому книгу-то я выкрал,
но все листы из нее попросту выдрал
(куда дел - не помню: точно
не сжег - такого места,
где бы можно было развести живой огонь,
огнь поядающий - 
нет в мегаполисе).
Оставил только одну страницу: страницу
в фейсбуке.
Страницу, на которой
я сам себе модератор.
Кого хочу забаню!
Чего захочу запощу!
Но отчего такая туга, Господи,
что не так?!...
-Да всё не так, Мой ты хороший.
-Ты не читаешь мою страницу? Тебе не интересно?
-Не интересно. "Интересно" - ну....не то слово.
Но Я читаю.
-Ну ладно.
Вот я пойду с этой страницей
Сдаваться в Библиотеку.
Скажу: я украл....и что?
Ведь Ты же - библиотекарь?
-Я - Библиотекарь.
-Но Ты и автор книги?
-Я - Автор.
- Но ведь меня за это дело накажут,
штрафанут
по самое немогу?!
-Я - Подсудимый.
- Блиииин....вот это я попал....
-И Я тоже.
Видишь сам теперь, чадо: трудно
быть богом.
Но перестать им быть - еще труднее.


"ЗВЕЗДНЫЕ ВОЙНЫ": ВСКРЫТЬ КОНСЕРВУ

В чем застану, сказал Господь, в том и сужу.
А суд Его сам знаешь каков.
Был бы я или ты на Его месте - не то бы и было,
было бы все чики-чики, коемуждо
воздано по делом его. А тут...
Бомжи, неудачники, маргиналы, маньяки,
обоссавшиеся грешники.
Сходили на пути и халуги, привели. 
Хорошо сидим.
В метро, помнишь, было проще: зайдешь - и вокруг такого
мертвая зона радиусом в два метра, благо
есть куда пересесть.
А у Этого стол на пиру !.. пространства - как украл.
Творец зато, Пантократор.
Теснота, вонища.
Да и поесть особо нечего....вот принесли бронированную банку,
вскрыли - а там Дарт Вейдер.
И что ты думаешь? еда? ага, щас.
Вытащил полуразложившегося, усадил рядом.
Ну вот и сидим, пялимся на пустую банку,
пускаем слюни - никакого удобоваримого, молодого,
несформированного
Эникена Скайвокера, и следа нет : 
в чем, говорит, застану,
в том и сужу.




ЗИМА БЛИЗКО


«Небеса были пепельно-пенны»
             (Эдгар По, перевод В.Топорова)

«Поскорей бы пришла зима и занесла всё это»
           (И.Бродский)


Скорчившись в эргономичной
Позе эмбриона, засыпаешь в сером,  голом, хладном,
Бесприютном ноябре, - а просыпаешься:
Аххххх!...

Первый снег.

Первый – тебе не второй: 
Первый снег еще не знает ничего о нашей жизни.
Благоже, благоже.
Он еще наивен, как лошарик,
Он еще способен, быв изнасилован и уничтожен,
Зныщен, растоптан,
Очнуться и действовать,  
И всеобъемлюще верить, - как  будто
И не было ничего.

Первый снег начинает наши
Гонки, понты, соревнованья,
Велодорожки, собачьи говна, человеческие претензии,
Следы,
Неосуществленные мечтанья, фобии, страсти,
Обыкновения будней, - 
С нового листа 
(Выдрав из тетрадки испорченный лист, начну, - 
Ну и что, что тетрадка стала площе – авось
Учителка не заметит).

И только  ты, мое любимое
Во Христе чадо,
Понимаешь, что всё это означает.
Мы с тобой на пару
Понимаем,
Задрав головы к Небу
Этим ранним, промозглым, никаким утром:

Снег идёт.


Это вершится Небесная Литургия,
И как раз началась проскомидия,
И поминают – нас с тобой;
Эта перемена света – это в алтаре
Отворили окна, свет взошёл, отворили двери –
И вошли 
Ангелы-помогающие, вздели поверх крыл епитрахили,
Взялись за кучу просфорок, споро вынимают,
И каждая рваная пухлая частица (рррраз механически 
Двигая копием) , канув вниз,
В Чашу,
Несет нам прощенье и милость:
Каждая снежинка – чье-то имя.
Чье-то имя – имена всех нас:
Мы не забыты, у Него – вечная память, 
Не то что наша.

«Омый, Господи, грехи
Всех, зде ныне
Осенне поминаемых,
Зимою Твоею честною».

***

И был день, 
когда пришли сыны Божии 
предстать пред Господа; 
между ними пришёл и сатана.
И сказал Господь сатане: 
откуда ты пришёл? 
И отвечал сатана Господу и сказал: 
кино снимал.
И сказал Господь: 
что, этот твой занудный
метод ручной камеры
и прочая мутотень?
И отвечал сатана Господу и сказал: 
ну да.
И сказал Господь:
и опять финала нет?
И отвечал сатана Господу и сказал:
ну да. Зато
за время съёмок фильма
ни одно животное не пострадало! 
И сказал Господь:
"не пострадало!"...
В том-то всё и дело... 
Что же.
Значит, 
придётся Самому.

ИЗ ГЛУБИНЫ ВОЗЗВАХ

Говорит Господь: «Что Мне делать
С вами, жители ада!
Призываю на вас
Очистительную, спасающую жгуче,  святую
 Свою правду –
В бок пинаете, в язвы Мои язвите,
Давите в лицо окурком,
Накидываете на шею скрученное  полотенце,
Рыдаете: «Пожалей нас, начальник!
Где ж Твоя милость!»,
Припадочной исходите пеной.
Любовью помиловать и простить Вас желаю –
Презрительно цедите: «Не нуждаемся!»,
В доказательство
Скалите чернь чифирных  зубов,
Что-то надрывно, бессвязно запеваете,
Ржавой бритвочкой пишете  себе запястья,
Демонстрируя низость
Своего болевого порога,
О белоглазые.

Хочу даровать вам покой –
Просите оставить  в покое.

Пытаюсь уйти, ведя
Вас за собою – вокруг ада
Ведь нет и не было вовеки
Ни ворот, ни ограды! –
Гонитесь, цепляетесь за что попало,
Рвете Мне сердце,
Тащите, вопите скопом,
Умоляете не покидать, вернуться.

О жители ада, болезные, грешные,
Родные Мои чада!
Не постигаю – как мы с вами
Умещаемся-то на этом гиблом месте,
Очам  ангела  почти незримом,
Малюсеньком, меньше
Среза паутины, тленней  пепла,
Площе комариного писка, ничтожней ничто?
Чем мы еще здесь  живы, - не ведаю!
Вы ведаете, вы, - ответственные
За Меня, Которого приручили».

ИЗРАИЛЬ

Я просто спал. Меня в ночи подняли:
«Эй ты, вставай!»
Едва ли
Я сонный понимал, где мой предел, где край.
 
Он пнул бедро моё – и ясность чистой боли
Меня понудила открыть глаза:
И эта высь , и типа  будущности, что ли, 
Глубокобирюза.



ИКОНА ПРЕОБРАЖЕНИЯ РАБОТЫ ПАСТЕРНАКА

"обыкновенно свет без пламени"

у изножия горки трое 
смотрят 
в напряжении неестественно вывернув шеи
на меня который смотрит на них
взывают: а нас а нас не забудьте!
нам еще спускаться
следовать за Ним вниз
мы - три пламени
без света



+++

старое меркнет
тмеет
вспухает, взрывается светом
новое

что-то происходит
потрясающее но святое

мир корчится
в судорогах Метаморфозиса

словно младенец
которому дьякон зажал нос
чтобы батюшка смог
нежно, точно
властно
попасть лжицей
в разверзшуюся свободу


МЕДОВЫЙ СПАС

«Спаси нас, Медовый Спас!
Ос, засасывает мёд нас, -
Страсти сласть, дух лестч
Высасывает  наш лёт,
Жала гнёт,
Засахаривает как вещь,
Томит в мёд».

Бабушка  пристроила баночку на солею –
Батюшка дёгтем святым  покропил –
И прянула – фью! –
Звоном преображённых  крыл,
Осанной
Новоявленная пчела,
Под купол августа прянула, возвела
Угольно-златую песнь  ввысь,
Туда, где вечноклеверные луга,
Где лёт и жизнь,

Где  вместо солнца – Спаса очи медвяны.


ИОАНН ЗЛАТОУСТ В ССЫЛКЕ


Этим именем назовут заснеженный стальной город.
Жители города, суровые ковачи клинков, праведно
Год отработав,
Совершают поездку в отпуск, к солнцу, в Пицунду.
Полдень; белая высь звенит.
Конвой изнемог, переругиваться нет силы.
Пленный епископ глазами провожает поезд,
Пробует иссохшим ртом слово,
Означающее на варварском незнакомом наречьи
Смертельное состояние этого солнца: «пекло».
Да, пекло. Точнее не скажешь.
Зато в Кукузе какую пришлось пережить зиму !
(Порфирий скрежетал: «Вся Антиохия в Кукуз притащилась!»)
Мороз Тавра, команское пекло
На сердце ложатся накрест: это –
Ласковые ладони Твои, Спасе.


Дух бодр, плоть иссечена солнцем.
Черные кипарисы копьями уперлись в спину веры.
Солдат исполняет долг. Орел реет над камнем.
Смерть! Презираема ты, как паутина !
Но меланхолия, Олимпиада, страшнее смерти.


«Нет, ничего странного, Олимпиада,
И извращенного не случилось
С твоим благочестием – напротив,
От скорбей этих непрерывных
Душа твоя весьма укрепилась,
И это нормально, сама видишь:
От скорбей  больше в душе силы,
А значит, больше и наслажденье !
Такова уж природа страданий:
Когда нападут они на душу
Царского, вышнего рода,
Душу, полную силы –
Силы они удесятеряют.
Объятия души со страданьем
Объятью огня и злата подобны:
Примесь сгорает, злато сияет,
Потому говорит и Павел:
Скорбь соделывает терпенье,
Терпенье производит искусство.
Потому мы радуемся, и ликуем,
И тайные известия получаем
В таком одиночестве, Боже !
Поэтому, хотя тебя, Олимпиада,
Окружили злобные волки,
Мы-то нисколько не боимся,
Только молимся, чтоб не довлели
Нынешние и предбудущие скорби,
Ведь и Господь повелел молиться:
Во искушение не введи нас,
Но если введет – мы спокойны
За твою, сестра, золотую душу.
Чем, в самом деле,
Испугают тебя супостаты ?
Убытками имущества? О, хорошо знаю:
Вменяешь ты сие в прах и пепел.
Изгнанием из отечества и дома?
Но ты, верная, умеешь
Жить в городах многолюдных
Словно в одиноких пустынях,
Тишину любя паче жизни,
Житейскую суету попирая.
Они угрожают смертью ?
Но и здесь ты их предупредила,
Успев вдохнуть смерти,
Прежде чем повлекут к месту казни
Твое бездыханное тело.
Возглаголю ли всуе ?
Враг не в силах нанести тебе порчи,
Еще не изведанной тобою,
Ведь во всем этом ты упражнялась,
Продираясь сквозь жизнь путем тесным.
Во всем этом натренировавшись,
Ты, слабая из женщин,
Оказалась победительно могучей,
Не пуская тоски в свое сердце,
Но в крылатой радости ликуя !
Ты круче мужчин, Олимпиада,
Ты, слабое созданье,
Немощное утлое сердце, -
Ты мощных мужей победила,
Обошла их на повороте,
Их, полных сил, острящих зубы,
Поигрывающих пляжным прессом,
Вертящих мечей рукоятки,
С радостью принимая больше
Тех ков, что они устрояют !
Блаженна ты, и триблаженна,
Ради призов сих, и ради состязаний,
Ведь такова их природа,
Что бегун, еще не двинувшись с места,
Уже получает награду –
Радость, мужество, твердость, терпенье,
Наслажденье, Олимпиада,
Которое неизбывно
Сквозит, как март сквозь зиму,
Как сквозь жар – глас хлада тонка,
Сквозь жесточайшее унынье,
Зане мы с тобой – Христовы;
Ведь ветер скорбей, Олимпиада,
Тебе в бурном море – попутный !
Такова сия прохлада,
Награда  за это пекло,
Еще до Небесного Царства!
Вспомни, вспомни, - или ты забыла!..
Я знаю, Олимпиада, вижу въяве,
Что теперь ты, ликуя,
Не чуешь бренного тела,
Что для тебя оно – не весомей одежды,
Твоей исподницы легкой,
Что сбросила ты, входя в воды купальни  !
Итак, веселись, утешься –
За себя, и за тех блаженных,
Что прошли уже путем света,
Блаженным путем смерти
В темнице, в узах и муках.
(О. любомудрия твоего достойно
Виденье такое !..)


Ты спросила о здравии нашего тела –
Что же, мы освободились от болячки,
Чувствуем себя легче,
Если только борей грядущий
Не отяжелит наш желудок.
Относительно же исаврян, Олимпиада,
Мы – в безопасности полной.»


Солнце Правды выжигает греховную слизь духа.
За ушко да на солнышко: ласкосердством
Не сгуби свое спасенье,
Старый мир! Беги, перепуганный евнух,
Теряя в пыль браслеты, миазмы потных благовоний,
Скорчись, дрожа, в алтаре, прильни к столбам сени ! 
Праведник отдернет завесу,
Солнечный свет впустит,
Беспощадным перстом на тебя укажет,
Обличит, предаст жизни.

ИСИХИЯ

-Монаше-монаше, откуда твоего сердца опыт?
-Оттуда же, откуда у слоненка хобот:
Наклонился над Богом, над темной рекой,
И ухватило, и тянет тоской.

Ему около за тридцать.
Очочки, рюкзачок, пальтецо ниже колен.
Иеромонашек на городском приходе.
Стоит - четочки в рукав - на переходе.
Желтый глаз светофора
В тумане раннего промозглого осеннего утра моргает,
Заплывает слезьбою, всё
Никак не сморгнёт.

ИСПОВЕДЬ В ЧИСТЫЙ ЧЕТВЕРГ
Добивая изо всех сил
свои непобедимые грехи,
ты разбила все кулаки, сломала зубы,
треснула коленную чашечку,
надорвала всякую свою тренированную мышцу,
какую могла.
И вот скулишь, забившись в угол,
размазываешь кровавые сопли.
Бедная Моя... как бы
тебя помиловать-то теперь.
Не сразу подступишься.
Пожалеть такую - всё равно что обнять
большой адронный коллайдер, чемпиона по кикбоксингу
среди всех объектов вселенной.


ИХТИС

Всем известно: рыба видит рыболова не так,
Как рыболов рыбу. Небо
Видится ей круглой серебристой овчинкой
С зеркальным сферическим исподом: экумена замкнута на себя.
Вид рыболова усемерён, окрашен
В кислотные тона спектра,
И кровавый из них всех однозначней.
Ловцы человеков наделали ловцов человеков,
Наделавших ловцов и ловцов.
На берегу пруда — не протолкнуться,
Идёт драка за квадратную пядь места,
Пинком переворачивают банки с червями,
Выхаркивают в воду сгустки
Экзегез, выбитые зубы,
В миссионерском взмахе
Режут небо сталью, латунью блёсен,
Спиннинги трещат автоматными очередями,
Сети дрожат внатяжку, расчленили воздух
На клетки удушающих газов,
Многоголосый мат на наречиях
Всех семидесяти двух толковников
Направляет рыболовецкие инстинкты,
И где-то в пустыне
Волхвы по направлению к пруду гонят
Караван, гружённый динамитом –
На завтра объявлен
Всемирный рыбный день, и тебе не выжить.
И ихтис, выбрав
Израненными жабрами из мутной тысячелетней взвеси
Остатки кислорода, делает вдох и уходит
Туда, откуда больше уже никогда не станет видно
Созвездие Рыб.

СТРАСТНОЙ ВТОРНИК

Как там в полунощи?
Пришел?
Нет пока...ждем дальше.
Масло медленно тает, густеет остаток.
Чадят фитили.
Разумные и юродивые ждут.
Открыты невидящие глаза,
робко вслушиваются в ночь:
простучат ли копытца, протактакает молоток,
петух пропорет ли тьму.
Больше не разговаривают, молча
жмутся друг к дружке. Те и другие знают:
Жених - Его
за смертью посылать.


КРУШЕНИЕ ПОЕЗДА

Говорит машинист поезда:

-Я ненавижу православие,
потому что оно не помогло,
так и знал, что не могло помочь: 
две недели назад состав 
освятили, приходил одутловатый  поп
в золоченой чешуе, 
с утомленными равнодушными глазами
бесцветного цвета,
скороговоркой басил, брызгал водой,
в кабине моей прилепил
свою раскладную троицу: женщину, еще кого-то  и лысого старика.
Вот эта троица – кабина сгорела, а она цела.
Чудо, не нужное никому.
Может, пригодится этому попу
для его пропаганды. 

Говорит человек, левой рукой прижимающий к груди оторванную правую:

- Я ненавижу православие,
потому что оно фанатично и мракобесно.
Я бродил в темноте,
не соображая ничего,
и искал свою руку.
А жена – фанатичка, истеричка жена,
она стала такой, когда стала ходить в свой  храм,
как я с ней ни спорил, как ни просил! –
не помогала искать, только мешала,
она вцепилась в меня и  торжествующе выла:
«За твои  грехи, это за твои  грехи!
Крестись и кайся, крестись и кайся!» - дура,
чем мне было креститься, 
когда я никак не мог найти свою руку.

Говорит маленькая девочка:

-Я ненавижу православие,
потому что меня так научила мама.
Я никогда не видела  православие,
потому что папа запретил мне  глядеть на него.
Я думаю, что раз так, то оно ужасно.
Наверно, оно зеленое, с кровавыми глазами и желтыми такими клыками.
Я его не видела, но всегда так боялась! (сейчас-то
 я думаю, что по правде, в жизни,
его, может, и  не бывает – это просто папа и мама
так придумали, чтобы я 
вела себя хорошо. Я тогда
была еще маленькая…)
Вот и  там, ночью, когда вагон перевернулся,
когда все так страшно кричали,
я никаких православных, никаких таких чудовищ
не видела – там были просто люди,
которым было больно и страшно.
А православия – не было.
Может, думала я, плача, оно возьмет да и   приползет  на крики,
вылезет   из своего логова и, урча, притащится,
чтобы всех сожрать, и меня тоже,
но там был один человек, он крепко обнял меня руками 
и громко сказал волшебные слова:

--уста моя отверзох
и привлекох дух
яко заповедей Твоих желах---  

Непонятно, но так  красиво!
И ночью вдруг стало так светло, как в полдень,
и с неба спикировал бэтмен
и спас меня! такой красивый,
весь белый, сильный, с крыльями золотыми бэтмен,
и отнес сюда, на траву. Все это
произошло  так быстро,
и  тот человек не успел за мной  – металлическая стойка от вырванного кресла
пробила его насквозь. Так страшно! но я
не боюсь больше. Я уже, наверно,
больше никогда ничего не буду бояться.

ЛОВЦЫ ЧЕЛОВЕКОВ

- Что, рыбаки, сидите?
Берите сети, идите за Мной - Я
сделаю вас ловцами человеков!

Пошли; сделались.

Человека выследили, закинули сети,
вытащили на берег.

-Ох...а дальше что?
Поймать-то поймали.
А смотри какой страшный! глазищи!
А зубы-то! а когти у человека!
Что-то сдается мне, братцы, не шибко
хочет он быть изловленным...
А ну как вырвется, всех ведь перегрызет.
Что будем делать?
-Да как что! рыбацкое
дело нехитрое: дубиной по башке да в уху!..
-С ума сошел?! разве
Учитель так говорил?!
-А что, нет?
-А что, да?!
-Э, пока вы тут кричите,
затяните-ка хоть сети потуже да завяжите покрепче,
от греха подальше, а то и правда...
- И сколько его так держать? пока
не сдохнет на жаре да не протухнет? нет,
надо как-то не так...

Орут, толкаются, копошатся вокруг улова,
машут руками,
пытаются вспомнить правила
по обращению с человеком,
близко подойти робеют.

И то: непрост  человек.



ЛЮБОВЬ

Кто говорит: гормоны,
кто что. Есть и такое мнение:
любовь - это стихия.
Больной садовник
парка Юрского периода.
Яростно ревет сперва сюда,
а потом - в обратную сторону.
Кто постоит.

Вот пока она - туда, а ты
жив, пробужденный ею,
жив, но пока не пере-жив, -
ты успеваешь за пять минут
восполнить все, заповеданное тебе Богом Твоим Сердцем:
простить обидящего,
компенсировать обидимому,
поступить по совести (сиречь абсурдно),
удержаться и не доказать недоказуемое,
вкусить влажное как влажное
и зеленое как зеленое,
воздать коемуждо,
стать и остаться благодарным.

А потом она, ревя, возвращается.
Пригнись.

Но все-таки пять минут
ты успел побыть человеком.

* * * * *

маленьких новобранцев  двадцать первого века
воспитанных матерями-одиночками
жизнь вынуждает стать мужчинами
обвязаться ответственностью как гранатами
встать из окопа выбраться
идти в бой лечь на дзот
под лязгающие мерно
равнодушные траки

видишь: армия дезертиров валит
наступает в собственный тыл
смяв беспощадный заградотряд
категорического императива
с его звездными пулеметами

МИССИЯ ВЫПОЛНИМА

                  Убиенному  о.Даниилу Сысоеву

Архистратиг Михаил прошелся вдоль строя,
Оглядел новобранцев – новопреставленных иереев – и молвил:
- Ну что же, братья-сослужители, - рад бы
Дать вам отдых, но сейчас – не выйдет:
Обстановка на фронте, знаете сами,
Крайне напряженная. Отдохнем, все отдохнем 
После победы!... Итак, задача у вас такая:
Совершить сошествие в рай их,
В джанну, ирий, вальгаллу,
Сокрушить вереи вечныя
И вывести томящихся на свободу.

И Архистратиг обнажил, чтобы отсалютовать,
Светозарно пылающий меч.
В низком, дымном ноябрьском небе над Москвою,
Готовящейся покорно
Быть ввергнутой  в серую тягучую зиму,
Вдруг сдвинулось, загрохотало,
Молниевидно озарилась  золотым, алым,
Лиловым даль, остро, вопреки сезону,  запахло
То ли ливнем, то ли предвестьем
Грядущей Пасхи.

НА ИСПОВЕДЬ СОЛНЕЧНЫМ РАННИМ  УТРОМ
 
Они идут сдавать пустую стеклянную тару
-- бутылки  до дна выхлебаны,  ими заполнен дом,
не повернуться в кухне,  балкон  подобен кошмару --
надо сдавать.  За прилавком - приемщик в епитрахили с крестом.
 
Тремор,  стенокардия, брыла в щетине колючей;
отчет о проделанной пьянке очередной;
перед прилавком искренен всяк и плачет слезой горючей,
твердой  морскою клятвой  в скрип завязав  запой.
 
Идут как на виселицу, трясущиеся, никакие,
отходят -  сморкаясь слезно в занюханный свой рукав,
потом - вздыхают от счастья, легкие и прямые,
златые монетки милости в потных ладонях зажав.
 
 
Выйду  и  Я за вами, возлюбленные, родные!
Так Я и думал: только с паперти шаг -  и вот
налево к пивному ларьку несете  монетки златые,
ведь надо вам кружечкой пива обмыть удачный поход…
 
 
Ну что же -  значит, Я с вами. И  водка, и правда  до воя,
И снова  Меня  убьете …но  Мне иначе нельзя.
Я вытираю слезы,  глаза прикрывая  рукою,
и вижу низкое солнце сквозь дырочку от гвоздя.


На принесение в Москву Даров Волхвов

сотрудник ДПС Иванов
этой ночью крепко спал
в патрульной машине
и не может с уверенностью показать,
не постучал ли в полночь в стекло его "Тойоты",
украшенной мигалкой и синей полосой,
смуглый старик в тюрбане, и не спросил ли 
что-то гортанное про царя иудейского (а караван,
тень за тенью, ступал на мокрый грязный бесснежный асфальт
длиннющего перехода через Зубовский бульвар
прямо на красный свет), -

но на всякий случай, товарищ майор,
я бы на вашем месте послал таки наряд
и проверил тот заброшенный гараж на окраине Бирюлёво,
над которым стоит в мутном киселе точащих январскую слизь небес,
пульсирует, как лазоревое сердце, не меркнет звезда, -
а вдруг, вдруг.


* * * 


                                     Д.И.


Начало конца света
ознаменовалось серией страшных землетрясений -
с мест сместились
Гималаи, Кавказ, Альпы и Кордильеры,
низвергнувшись в мировой океан - это
семь тысяч кротких и смиренных
неведомых миру  праведников
решились таки  опробовать
маленькие горчичные зерна своей веры.


***
Начало премудрости – страх Господень,
Ведь где мне понять Тебя, великий непостижимый
Всемогущий Боже!
Конец премудрости – просто страх,
Выплаканный человеком в камень
Ночью в саду.
И никого у Тебя, кроме
Меня, испуганного в самое сердце,
Никого сильного, уверенного, святого?
И никак – пронести мимо?...
Что же.
Тогда – вот я.
Мы с Тобой прибиты коваными гвоздями
К одному кресту, но по разные
Его стороны.
Наше двуночество высоко во тьме над миром.
Нам никогда не увидеть друг друга.
Нам никогда не сойти отсюда.
Нам никогда не расстаться.



НЕДЕЛЯ МЯСОПУСТНАЯ

кошка с выразительными, ничего не выражающими глазами
достигла нас, сидящих спинами к стене кухни,
в темноте двигающих 
трудные, скрежещущие, 
цепляющиеся за поверхность слова 
в направлении друг друга,
и в течение трех секунд смотрела. потом отвернулась
и след в след
прошла мимо

-ну почему, почему жизнь - такая?!!
предательская, непрочная, сволочная?!!
-ну как почему.
ну вот смотри. это как пост и котлеты.
-при чем тут пост?!!
-ни при чем. смотри.
вот утром ты нажарила эту огромную
сковороду котлет, потому что сегодня -
заговенье на мясо.
ты ела и ела эти котлеты. сначала
с удовольствием. потом - с удовлетворением.
потом - впыжовывала за послушанье.
потом приняла четыре таблетки мезима
и ела, объятая ровным кошмаром.
потом блевала.
но назавтра - останутся еще две. и завтра
они вдруг и моментально,
необратимо,
станут греховной мерзостью, которой
не должно быть места ни на земле, ни в небе,
мукой твоей совести, гибелью твоей души,
предательством всего твоего святого,
осквернением твоего поста, 
обрушиванием твоего мира.
потому что наутро - постный понедельник.
и выбросить тебе их будет жалко,
а съесть - немыслимо.
-при чем тут?!!
ты же тоже
жрал эти котлеты!
-ну не плачь. ну успокойся.
ни при чем. это просто образ
-чего еще образ?!!
-жизни. ты же
спрашивала про жизнь?
вот как ты себе придумала это -
пост, котлеты и отношения между ними -
так и жизнь.
ну что ты...прямо как мальчик
из шмелева лета господня.
-да! я такая! и это основы 
хоть какой-то веры!!
а что, а ты сам-то?!!
и да, да, я хочу быть мальчик,
этот мальчик из шмелева
лета господня!!
а ты-то, ты что?!!
я-то...
да нет, уже
ничего.

я умолкаю, закрываю глаза.
затыкаю уши раковинками
недорогих вакуумных наушничков
(в левом слышно неважно - проводок 
бездумно и походя погрызла
мимоходящая кошка с выразительными глазами)
и включаю в телефоне песенку
минкова и пугачевой:
"этот мир, придуманный нами,
этот мир, придуманный мной"

НЕРУКОТВОРНЫЙ СПАС

Убрус брусничный грузно врос в лицо –
Не отодрать. Чего же Ты желал,
Мой Спасе.

Туман. Нерукотворный стон  воды.
Ты, Русь  стоялая: гниенье,  пар.
Чем ни секи, Ксеркс, высекший стихию! –
Ты подтвердишь (тем более – не море,
Всего лишь старица, аппендикс
Реки, течения  скорбей и будней…) –

В густом тумане зыбнет колесо:
Велосипед торопится, сторожко,
Медленно скрипит; посланник
Давно умершего царя Авгаря
Всё ищет среди этих дымных вод
Целителя. И водомерка,
Ширяя вширь, вещает: скоро дождь.

Сырая сырь
- -- О Русь моя! вода моя! до боли ---


НОВОЕ НЕБО, НОВАЯ ЗЕМЛЯ

Какой свет
распахнулся после всей этой тьмы и тьмы!
И ах, как
все ринулись навстречу свету!

Только Мне пришлось вернуться:
вон тот - остался.
Он говорит: а вдруг свет -
это просто в ночи
открыли холодильник и смотрят на нас.
Он говорит, что слышал голос : "Сейчас, только схожу попить".
Он прислушивается, не скажет ли голос чего-то еще.
Он боится.

Ничего, ничего...
Я остаюсь, Я здесь,
Я не ушел, не ушел,
Я с тобой.
Вот так. Укутайся в тьму
поплотнее, дай Я
подоткну края. Будем
прислушиваться вместе.




НОВОМУЧЕНИКИ И ИСПОВЕДНИКИ РОССИЙСКИЕ ХХI

1

К этой иконе в храме почти никто не подходит,
Поводив над огнём  плавким кончиком, в латунное гнездо
Свечу  не утверждает.
На иконе – инокиня,
Средних лет, недавно ещё -  учительница начальных классов, 
Бухгалтер, фельдшер.
Апостольник – земляного цвета,
Нимб – грязноватая охра,
Надписания не разобрать.
Уставленных, по канону,  благословляющих ладоней не видно –
Руки сведены за спину, в локтях стянуты крепко.
Сжатый рот заклеен упаковочным скочем.
На груди гвоздями
 Приколочен белый картонный ящик
С надписью  красным полууставом: «На монастырь».
По бокам её  – аллегорические уветливые  фигуры Поста и Молитвы,
Взведшие бельма горе. Выше их –
Одутловатое крылатое Послушанье.
В распахнутых глазах  изображённой –
Всё низкое, отреченное, дымное, больное  небо
Нашей жизни.
Я глядел в эти глаза две секунды,
Больше не смог. И, как и другие,
Ушёл, не поставив свечи.



2


Антирелигиозный плакат: 
«Мракобесы, щупальца прочь  от школы!»
На плакате – черная тень многолапого паука
С  тенью митры на голове,
Серенький утлый прямоугольничек средней  школы 
В правом нижнем углу – беззащитен.

Возьми свечечку, брате,
Самую дешевую, за четыре рубля,
Затепли, поднеси к плакату: видишь,
При свете ясно –
Тот, кто казался пауком, всего лишь обыкновенный
Приходской тягловый поп,
Правда, и в самом деле многорукий:
В одной руке – Чаша, в другой – крестильный ящик,
В третьей – венцы, в четвертой – кадило,
В пятой, шестой и прочих - многочисленные послушанья:
Отчеты, рапорты,  сметы, счета, налоги,
В последней -  семья и шестеро ребятишек.
Тень от митры обернулась
Недостроенным зданием краснокирпичного  храма, 
Зияющим  проемами безглазо,
На согбенный   горб взгромоздившимся  прочно.
Многорукий, балансирует над пустотой
На  острие  жизни вечной,
Видно, как дрожат под подрясником напряженные ноги,
Прищуренные очи, слезящиеся от высокогорных ветров,  исполнены
 Стального  вышеестественного смиренья,
На изможденном лбу капли пота его как кровь.

Средняя школа, правда, так и остается
Маленькой  средней школой,
На которую у попа рук уже не хватает,
Школой, по-прежнему беззащитной.


3

На иконе строгого режима –
Двенадцать   мучеников начертанных
В серых робах,
Стопы упирают в охряные и багровые горки голгофы,
На световидных челах -  наколки:
«Причащались с опущенными».
Как положено по канону,
Каждый держит в шуйце орудие своего мученья:
Выточенную из напильника заточку,
Древко швабры,
С помощью коего, вбивая его в задний проход, «делают ведьму»,
Кусок бетонного пола,
На  который с размаху, за руки-ноги приподнявши,
Бросают, насмерть внутренности отшибая,
В деснице – маленькое мягкое слепенькое  Евангелие
(Издание «Гедеоновых братьев», 
С нацарапанным самодельно на ледериновой обложке
Чернильным восьмиконечным крестом).

Казавшаяся вековечной,
Статистика предательства сими препобеждена ныне:
Среди двенадцати – ни одного Иуды.
Нимбы сияют златом. В ликах –
Новый закон: «Верь, бойся, проси!»
Из сих трёх боязнь пока еще особенно заметна,
Еще боязнь, но,направленная к Небу,  постепенно
Переходящая в невероятную радость.


НОЖНИЦЫ


Кому Бог – отец, тому Церковь – мать.
С пяти лет его берегли как могли,
На всякий случай рассказывали, что он – приемный.
Как они всегда узнают всё ! не иначе,
Соседи  напели в уши. А  может, верхним чутьем.
В тринадцать он убежал из дому.
Сейчас бы ему было сорок.
Ветер сменяет снег, небо меняет цвет.
Они все ждут и ждут, глядя в окно,
На кухне вдвоем. Каждый вечер.
Он усаживается на продавленный венский стул,
Утверждает на столешнице узловатые натруженные кисти рук.
Она молча подает ему есть,
Садится напротив. В низкой лампочке ночь напролет 
Седеет свет.
Они молчат и ждут. Они и сейчас там, мальчик,
Обернись, ты  можешь увидеть их:
Нетронутый ужин, возле тарелки –
Твоя записка, ломкий  почерк подростка:
«Избави мя от кровей, Боже, Боже спасения моего!»
И ножницы, в темных засохших пятнах.
Ножницы, которыми ты две ночи пилил пуповину,
Которые они почти сразу же
Нашли под матрасом твоей раскладушки
(Укромнее тайника, неприступнее цитадели,
Чем собственная постель, не могут и помыслить
Наивные дети, один за другим
Убегающие из дому  в неимоверную ночь
В поисках настоящих, взаправдашных, волшебных
Выдуманных родителей).


SNOWFLAKE GENERATION

падают
падают
падают

прямо в наши ладони

и неостановимо
тают тут же

как странно : оттого ли
что наши ладони
слишком горячи для них

наши стылые ладони

нас
запечатанных землей
гравием
пеплом
льдом

погребенных давным-давно


***

"Оглашенные, изыдите!"

Что ж, как и положено, оглашенные
изошли.
Двери, двери.

Всё правильно.
Вот только - какая сразу навалилась
неправильная тишина.

Нас мало.
Нас, может быть, Трое.

Адам, где ты?


ПЕРВАЯ ГРАДСКАЯ, КОРПУС ПЯТЬ

,,в деревне Бог живёт не по углам,,
(Бродский)

Он знает о тебе скрытое от тебя самого:
О чем поёт игла в вене,
Какую молитву твердит перед боем
Малютка тромб, готовясь во всеоружии встретить
Натиск лекарства,
О чём шаркают тапочки по бесконечному линолеуму пути в курилку,
О чем шипит ,выдохнув вяло и облегченно
Малую душу, бывшую в краткий её затяг 
Огнём вдохновения,
Окурок в плевке,
На каком языке написан
Текст тьмы за окном палаты и что означает в нем -
Точка, знак ударения или переноса -
Каждый из пяти фонарей.
Он Сам стал капельницей, тромбом, лекарством, тапочками,
Коридором, жестяным ведром-пепельницей,
Ночью, ночным качаньем
Ветвей за окнами.

Он не останавливается, вочеловечивается в тебя всё глубже, и ну-ка,
Кто Ему запретит.

Он не нуждается в свидетельстве о человеке,
Ибо Сам знает, что в человеке.


* * * 

1

пили не чокаясь
-- R.I.P. – 
-- ЕБЖ –
то взахлеб говорили все разом то
молчание повисало
снова и снова спорили что привело к смерти –
мания величия или суицидальные настроения

женщины не пили – им вставать
утру глубоку


2

чтобы встретиться  надо
стремительно идти:  под утро на кладбище
в Еммаус в Дамаск

движение – это жизнь



ПРЕДЧУВСТВИЕ ВЕСНЫ

Лазарь, гряди вон!

Сначала расшатать ржавый шпингалет,
затем подергивать за ручку мелко, методично,
не терять терпения,
дыхание держать ровным, как держат целящиеся снайперы,
не толкать, не рвать со всей дури - расколется! - и человек
растворился наружу.

Посыпалось это всё: куски замазки, чешуя краски, сушеная муха,
разлезлись, разъяли сцепления сна
слепые волокна ваты.

Всплеск, жалобный дребезг, волна дрожи, как от взрыва в бомбежку,
прошла снизу вверх и заколыхалась, дробя в себе небо ,
по глади мутного огромного стекла,
передалась раме. И человек воскрес,
натужно, скрипло,
навстречу холоду, саду, свету.

Птицы взметнулись.
Битое небо
расплавилось и потекло,
воссоединяясь в отраженьи заново.


* * * * *


вот так все они приемные дети
сколько ни воспитывай
ни лелей ни излей  ни подкармливай ни пасынкуй
– рано или поздно
родовинка вылезет

вот уж ты и   подросла душенька-дочка
молчишь киваешь  ни слова не слушаешь
напялила чернорозовое
куда куда собралась заполночь
чмокнешь: «пока!» -  чужие
не свои глаза! –  и в дверь

что же будь благословенна доченька
радуйся жизни танцуй пока молодая
кто же может тебе запретить

что там
какой у вас нынче стандартный набор
пиво травка  мобила одноклассники.ру
танцы шманцы обжиманцы
новые знакомства старые как мир мечты
кто тебе что на это скажет
Я мог бы но Я
единственный кто не смеет

все тебе  тридцать три удовольствия
ровно
по числу терновых шипов
в царском венце Сына Моего

ФОМИНО УВЕРЕНЬЕ

Обмакнув палец
В живую чернильницу
Скляницу всякого смысла
Замереть  медлить 
Быв пораженным 
Словом которое предстоит написать

В оцепененьи глядеть
На  медленно собирающуюся у пальца под брюхом
Нестерпимо   светоносную  каплю


РОЖДЕСТВЕНСКАЯ МОЛЬБА

Наш Бог рождается в мир ! какой облом, пассаж,
Как некстати! Мы  почитаем  Тебя, но слезно молим при этом:
Не приближайся,  просим  Тебя, Пантократор наш,
Не выжигай нашу   тьму Своим Человеческим светом!

Оставайся  Священносвятыней, оставайся Творцом,
Абсолютом, Императивом  звездного небосвода  -
Но не будь Ты нами, не лезь в наше интимное, не читай через плечо,  не  дыши  в лицо,
Мы при Тебе стесняемся, выйди и стань поодаль.



Будь  молох, маниту,   ктулху    – но только не Человек!
Фимимам  Тебе воскурим,    поклонимся  ниц,  воздымем иконостас  Тебе ввысь верст на триста,
Сотворим из тебя  3D-статую ,  в златую  укутаем ризу, увековечим навек…


Наш Бог рождается в мир – и мир  заглядывает в колыбель , снизу вверх,
Подобострастными  лихорадочными   глазами таксидермиста.



ПРОСТАМОЛ
 
                       

в ночи российской современности  атеист 
мучается не спит 
чувствует острое щемление
в области прав

входит в свое сердце включает жолтый свет
включает и выключает
и включает снова

тужится но не может
выдавить ни капли смысла

просто признай что это просто болезнь
просто пойди наконец к Врачу
просто
будь мужчиной

* * * 

смерть
(в фб – юзер-миллионщик
в реале -
прикованный к инвалидной коляске
пожилой ангел в сером)
вторые сутки не выходит из-за ноута – вынуждена
навести порядок в френдленте:
банит помянник
вычеркивает имена один за другим нажимает
занемевшим от однообразного движения перстом
синенькую прямоугольную кнопку:
ВОСКРЕС
ВОСКРЕС
ВОСКРЕС

глядит незряче в слепой монитор
кусает костяные губы
чуть не плачет: френдов
почти не остается
такая неуправляемая хрень – эта
виртуальная (или пойди пойми ее какая на самом деле)
жизнь

* * * 

Если смерть на любовь налезет – кто победит
Мнится   что  стопудово смерть
Налезет напялится как на антилопу удав
Смазкою слюнногустой жолтой уветливо чавкло сдобрит
Вывернув челюсти бессмысленно тускло  утробно в низкое небо
Пленками глаз блестя

Если только налезет

Похоже и пытаться не станет куда там
Хватило прошлого раза

Вон  любовь  ее в ладони держит
Аккуратно мелкими стежками тоненькой иглой  зашивает
Ротишко разорванный  почти до 
Крохотного ссохшегося афедрона
Жалеет промышляет
О белесоватом корчащемся безгласно  простейшем


СМС

- - - моя птичка! здесь в европе
оный   день начался со снега
снегопад пошел в обратном направленьи
все белое снялось с места
подгоняемое в спину гортанными штыками минаретов
и ушло в небо
европа  осталась черна и безвидна
черным льдом обледенели
посадочные полосы аэропортов
на железных дорогах
с глухим утробным звоном
полопались рельсы
и на горизонт за волосы подняли  
как голову последней королевы
судное солнце
и отворились конвульсивные очи
«не гляди» --мир не удержался и глянул
бежать не сумел в накопителе аэропорта  
поставлен на колени
ангелы-искусители (кинжалы газыри зубы)
идут шеренгой  переговариваются смеются громко
каждому велят произносить шахаду
кто-то отказался в сторону за ноги тащат
(вот
велят всем сдать мобильники
 впрочем и не жалко
батарея из без того почти сдохла
жизнь моя еще минуту)
я не помню кто я
но я не боюсь  - - со мной
 твой подарок(смайлик)
на прошлое рождество   помнишь
ты подарил мне гранату
я сделала как ты учил  запихала вжала
туда под свитер
где кончается лифчик грудь сердце
где серебром пульсирует тяжко
твой нательный крестик
вытащила кольцо (сломала ноготь)
(смайлик)
они все ближе
ну давайте давайте
я знаешь
я уже почти спокойна 
(смайлик)
я разожму покажу им в разверстой ладони
всю нашу весну


- - - моя рыбка!  у нас уже  полдень
шесть часов разницы я уже в завтра
сколько раз тебя просил я
не тяни брось ты эту европу
сломя  голову к едрене фене
приезжай в криминальную россию обратно
были бы теперь вместе 
в конце концов на твоей ладони линия жизни
в сантиметрах всегда была длиннее чем в дюймах
здесь как всегда неразбериха
толпа осаждает вагоны
комендант матерится по громкой связи
захлебывается плачет потерявшийся ребенок
патруль наломал штакетника развел костерок греется курит
ни во что не лезет
меня толкают сшибают с ног но я
 держусь не двигаюсь с места
(надо только терпеть  держаться
ты же знаешь
здесь в дикой нищей бесправной россии
на этой станции где вечно
в кассе нет билетов ни на одно направленье
врет расписание буфет не работает туалеты закрыты
именно здесь от века
сходятся все маршруты
гонимого  судом  обезумевшего   мира)
я терплю я помню   –   уж лучше
не поддаться общей панике  и тебя дождаться
чем потом тратить
еще целых пятнадцать минут вечности
на поиски: что ты где ты
по какой статье на какой срок
в какую сторону ночи летит состав плачет
куда повезли какую на карантин определили
одну из обителей многих


держись помни
я с тобой (смайлик)
помни:  я - - -

(конец связи)

(сбой в сети
сеть не найдена
сеть найдена но не нами
резкий рывок в сети
сеть переполнена 
улов трепещет
задыхается
сеть 
неумолимо тянут на берег
к свету) 





ДЕМОН АМУР  ИЗВОЛИТ   ГОВОРИТЬ (СЛЕГКА ИСТЕРИЧЕСКИ, ХОТЯ И ПЫТАЯСЬ  НЕ ТЕРЯТЬ   ДОСТОИНСТВА)   С ПРОСТОВАТОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПСИХЕЕЙ


-Чем меньше тела нахожу в тебе я –
Тем больше страсти. Тело подождёт.
Мечтой зеленоватою цветёт
Любовь, ложесн  и лядвей не имея!

-Но Тот, Кто был превечно, Кто грядёт, -
Стал телом, тем, что пахнет, и цветёт,
Тем, что умрёт, не сгнить  в гробу  не смея,
Но и взойдёт, бессмертнопенно  рея!

-И что?!! Ему доверилась – и вот
Грядущей смертью пучит твой живот!
Не ты ль – животное, сквозь мрак кричу тебе я!

-Живот есть жизнь. Реку: молчи, урод!
Ершалаим небесный – только свод
В роддоме лампочек, - все звёзды их бледнее.




ТЕКСТ

суккуб - подлежащее
инкуб - надлежащее
человек - вековечное сказуемое
пререкаемое
терпила
прослойка сэндвича

инквизитор - опытный умный беспощадный цензор

Бог - читатель
вполне понимающий эзопов язык
умеющий вычитывать между строк

Тот, Кто
заложив книгу пальцем
смотрит и смотрит бесконечно
в набрякший духотой ночной сад

кто там отразился
в черном струящемся стекле
то ли Я Сам
то ли ты
маленький смертный невероятный вечный
персонаж текста

не разглядит - то ли в оконные рамы разразился наконец дождь
то ли слезы
мешают смотреть

С.А.   ДМБ – 87


ну-ка вспомни зёма
какой подарок получали мы утром
заветного дня
23 февраля 
за завтраком? я помню: 
квадратную в лиловой обертке
пачечку вафель "ягодных"

и как раскрывались врата неба
и свершалось светолитие благодати
на нас утлых

никакой не мифический бром и тем более
не патриотический долг  а
сладкое 
вообще заменяло тогда бойцу
желания душу девушку родину счастье спасение
как - помнишь нашу
эталонную мальчуковую книгу жизни -
билли бонсу некогда
ром был и мясом и водой и женой и другом

нигде более  в  ссср
не был дант так полно 
пряно
вещественно
воплощен в жизнь
из ада - сквозь чистилище - в рай
как в рядах советской армии срочной службы 
и нет вергилия кроме вергилия
и незаслуженно смилостивившийся к тебе  салаге дедухан - 
внезапный  пророк его

рай достигаемый муками перерожденья
рай зарабатываемый религиозным праксисом
рай шаговой доступности
конкретный и осязаемый -
о ты, дембель! 

все атрибуты святых – се
твои  брате!
нимбы жития крылья светы
шевроны погоны петлицы кокарды аксельбанты
все доступны в  сакрально заветном
магазинчике военторга

любовь и свобода – что еще и петь тебе брате
самозабвенно последне
летящему в вагоне ночью
тыдымм-тыдымм
поющему со ангелы лихую
безоглядную песнь : 
« дембель в маю –
всё аллилуиа!»

и только годы и годы спустя
если повезет
салют дембеля в тебе наконец угаснет 
и ты
начнешь что-то понимать

одного не поймешь спросишь: «но разве
это Ты был там?!
драящим парашу 
зашаривающим от построенья
портящим показатели роты
доходягой нехваткой чмом салабоном?!» - и сам же
в содрогании ответишь: 
« Кто же еще»

СОЧЕЛЬНИК. ДО ПЕРВОЙ ЗВЕЗДЫ

              с поклоном В.В. Бибихину

В глухой ночи рыдает атеист:
Нет Бога,  словно не было, исчез,
Ушёл послушно, канул в никуда,
Но  вот Его отсутствие – во всём!
Невидимые миру, эти  слёзы,
Морозные и ясписные,  всходят
Созвездий россыпью в небесной  черноте.

В глухой ночи рыдает прихожанин,
Уставясь в мириады звёзд, в бессильи
Одну из них, избрав, назначить первой,
Чтобы закончить бесконечный пост.

САМАРЯНИН НЕКТО ГРЯДЫЙ

Он погонял ослика, а сам бормотал:
"Мы - просто шомроним,
мы - кутим, переселенцы из Месопотамии,
из языческой дикой Гиппопотамии,
короче, из Гдетотамии,
и не сыскать корней наших родовых древ,
мы унтерменши, нам положено
носить на спине и на рукаве желтую нашивку
в виде тетраграмматона,
мы поражены в правах,
римский закон об автономии
кинул нам такую подляну! но мы
переварили и его,
дважды мы пытались возвести на трон наших царей,
пытались - да не допытались,
к 1917 году нас осталось 146 избранных,
нам дан "закон о возвращении", но
никто из нас его так и не выучил,
мы - творцы златого тельца, судя по Корану. в котором
Аллах сказал Мусе:
"Мы подвергли твой народ испытаниям,
после того как ты ушёл от него
на гору Синай.
И они были сбиты с прямого пути
самаритянином, который ввёл их в заблуждение,
вступив в сговор с Иблисом",
и это едва ли не единственный случай. когда они
вполне согласны с арабами,
я четыре раза побывал в их зачистках,
я был там, когда они взорвали и сровняли с ничем
гору Гаризим,
у меня сломано шесть ребер, отбита левая почка и вытек
глаз - его мне выбил
правоверный израильтянин,
которого я однажды подобрал на обочине,
но простим его, он молодой и глупый,
в своей этой скатке и с винтовкой М-16,
я всё это не забыл, нет, -
но всякий раз, едучи в Иерусалим,
я продолжаю своим единственным глазом
осматривать обочины дорог - мало ли,
вдруг снова
там будет валяться впадший в разбойники.


Знаете, в наше время
борьбы за историческую справедливость
в этой обочине может валяться кто угодно.
У валяющегося израненного - нет ничего.
А у меня - есть вот этот ослик. есть чистые тряпки, есть
немного денег, - целое состояние!"



УСПЕНЬЕ НЕЖНОЕ

1

Мегаполис.
Хлорированное утро рабочего дня.
Воробьи еще не проснулись.
Две таджикских женщины – из тех,
В чьих терпеливых смуглых надежных руках
 Держится московский мир будней -  
Покачиваются на сиденьях метро.

2

Праздник Успения.
Белая  сияющая
Куколка в Твоих руках, Спасе.
Принял на руки – сразу, вне очереди, по блату
Любви.

«И нас, и нас !»  – это
Безотцовщина, чуть рассвело,
Потекла в храмы.

На раннюю  -
Отрыдать ночное,
Припасть, выпить Крови,
Жизни,
Вдохнуть Твоего запаха -
И на работу.

Медленно  (в голове – звон, синь, небо)
Поднять глаза на менеджера отдела, отдающего распоряженья,
С усилием  проталкивая в мозг смысл услышанного,
Начать день.

3

«На исповедь».

Неловко прижав локтем 
Евангелие и крест,
Священник пересекает храм,
На ходу доживает сон,
Идет к аналою.

Щебет мира в окна.
Асфальтовый август.

Свет  споро
Лавирует между подсвечниками,
Следует за священником,
Ловит его в объектив,
Утверждается на сутулой фигуре.

«Так…утро  – а ноги
Уже мозжат. 
Как бы умолить их, чтоб каялись покороче.
Вечером –
Еще и Погребение, и антифоны… 
Пресвятая Богородице, помогай нам».

Деревянный аналой, крест, Евангелие.

«Се чадо, Христос
 Невидимо стоит, приемля исповедание твое, 
Не усрамися, ниже убойся, и да не скрыеши что от мене…»

Маленькие врата;  трепетная, 
Хмурая, напряженная, склочная, родная 
Очередь перед вратами.
Коврик под ногами – метр на восемьдесят.
Шаг вправо, шаг влево – считается побегом.
Моё пулеметное гнездо, моё  расположение в окопе
(Сырость, вши, фронтовые сто грамм, а закусить нечем, и в обрез боеприпасов),
Мой разъезд дубосеково, мои фермопилы.

Не знаю, как там у вас  где – но здесь и сейчас 
Враг
Пройти не должен.


СВЯТАЯ РАВНОАПОСТОЛЬНАЯ МАРИЯ МАГДАЛИНА

1

-ну  и кто ты мне, правда?!
пришёл я в дом твой –
воды ты не дала мне на ноги
а любовь облила мои ноги слезами
и волосами головы своей отёрла

на меня ты, правда,  косяка даванула
из-под праведного своего подлобья
только и знала кости мои  пилила
мотала мои нервы мозги засирала
а любовь с тех пор как вошёл я
не перестаёт целовать мне ноги

постного масла ты, правда, пожалела
на мои власы и столовой ложки
а любовь драгоценное миро
на мои власы возливала

потому  ей всё и прощаю
что она возлюбила много!

-дурак ты, - правда сказала
я ведь всё делала по правде
иначе я не умею
для тебя дурака старалась
чтоб тебе же было как лучше
неприятно зато правдиво
чтоб имел ты жизнь и с избытком

да и сказать по правде
чего любовь твоя стоит
(извини неподходящее слово --)
во что бы любовь твоя превратилась
во что бы тягостное больное
в надрывное склизкое  какое
если б была она любовь без правды?

-эхх… и то: твоя правда
по правде-то так я и думал

ты прости меня Божья правда
не могу я без вас обеих
от  обеих  вас изнемогаю
от тебя уйду – к тебе тянет
с тобой лежу – её представляю
может и правда попробуем снова
жить вместе ?

вздохнула придвинулась ближе
носом посопела на плечо мне голову приткнула
- говорю же – дурак ты
ты позвони ей я же не против
пусть не боится приходит
сядем  за стол посидим трое
порешаем наши проблемы
только учти: разговор будет серьезный
разговор долгий думаю – вечный


2

висит на стене софринская иконка
выцветшая небольшая
закоптило ее время
прицелился в нее из рогатки
волосатый рогатый парнокопытный
ден браун

на иконке – смуглая святая
светло сияющая
грешная из Магдалы Мария

глаза ее –  озёра смущенного  света
нос с горбинкой прям тонок
скулы вдохновенно румяны
власа смиренно мафорием покрыты
в руке – символ Церкви:
хрупкая алавастровая скорлупа канонов
предмет камней стрел нападок
внутри в сосудце – миро Духа

не дать скорлупе лопнуть
не пролить в грязь миро
но и не дать ему прокиснуть
излить всем чающим Духа
всем труждающимся и обремененным
всем алчущим и жаждущим правды
всем лохам лузерам  милостивым и кротким
увечным недостаточным страстным
всем плачущим безутешным
всем изнемогающим от зноя
плавящегося свинцового века
всем паршивым овечкам Христовым

вот кому ты Церковь доверена ныне!
той которую все на «б» звали –
бывшей бесноватой блуднице
убеленной яко снег яко волна
слышавшей то что несказанно
в  предутренней тишине сада
у могильной пещеры

не сильномогучему мужу
не царю не патриарху  не гуру
не провидцу не полководцу
не брутальному мачо не аскету чьи как крыла плечи  –
ледащей  смуглой бабской бабе
исстрадавшейся святой из Магдалы Марии

(как в зеркальце в эту икону
вот и смотрись и трепещи  душа-христианка
поганка пресквернодейка
смертно возлюбленная юница Христова

почти такая же ты только без нимба)


ПОКАЯНИЕ



Раскаяние – что,
Просто влага : слёзы,  сукровица (почти никогда кровь),
Слизь, пот из пор
Воспалённой  ноющей  совести.
Подлинный огонь – это покаяние.

Здесь был дом.
Угли, смрад,
Чёрный коренной зуб печи с отверстым немым дуплом,
Непрогоревших стёкол под ногой хруст.
Всё, здесь больше нечем дышать.
Нечего прочесть о жизни, которая была здесь,
По линиям пепла :  они – история
Не дома, но огня.

Послезавтра здесь милосердная крапива взойдет,
Купирует  квадрат фундамента, обозначит шрам почвы,
Второе имя её – «быльё».

Однажды я привезу тебя сюда.

- Ну вот, сынок… Когда-то
Я тут жил.

- Тут?! Но тут же
Нет ничего!..

- Сейчас нет. А тогда -  вот тут был дом.

- И что, он
Совсем-совсем сгорел?..

- Совсем. Но знаешь,
Хотя бы одно было  хорошо:
Эта моя хата
Была с краю, и огонь, по крайней мере,
Не перекинулся на соседние строения.

 

+++

эволюция пишет в блоге
в расчете на то, что ее прочтет творение

эволюция пишет и пишет
творение
возможно читает но
не комментирует и никак не лайкает

эволюция вне себя

ведь эволюция - слово
женского рода
а творение - среднего

творение захлопывает ноут
допивает кофе встает
эхххх! плечи хрустят - потягивается
напевает:

"средний род средний род
это много или мало
средний род средний род
где твое о смерте жало"





СЕМЬ СМЕРТНЫХ  ДОБРОДЕТЕЛЕЙ:  СМИРЕНИЕ

Шалая весна враз  растопила всё.
Нас накрыло   талой черной водой,
Как любовью, свалившейся на  кромешную землю
И покрывшей  множество грехов, -
Всплыли    в этой воде, разлившейся  беспредельно:
Вздувшиеся синие животы, белесые невидящие глаза,  жировоск,
Прибившийся мусор, ил, тление, смрад.
Солнце на слепой  глади лежит 
Брезгливой чешуей, не смеет проникнуть  вглубь.
Утлая речонка,  днесь ты – океан!  не перейти.

Пока путник, притащившийся на берег и обнаруживший, что дороги нет, 
Матерится, возводит очи горе,
Нервно курит – всё, домой теперь не попасть! -
Чуть не плача, клянет равнодушные лазоревые   небеса и всю эту весну,
Задыхается от вони, ищет   брод, плот, ответ,
Его узловатый  ослик, груженый мешками по самое немогу,
Склоняет скрипучие корни  колен к зачумленной свинцовой  жиже
И медленно пьёт. Грязь капает с ворсистой губы.
Мохнатые веки прикрыли агатовый тёплый свет  пожилых глаз.
Для ослика вода – она и есть только и прежде всего  вода,
И он не боится холеры или там  глистов:
У исполненного покоя  янтарного существа  –
Алмазный иммунитет.


СЕМЬ СМЕРТНЫХ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ:   ТЕРПЕНИЕ

Терпение и время, дочери смерти,
Падчерицы веры, 
Во тьме пещеры нашарили твое ложе
И, нагие, к бокам прижались.
«Восстановим семя отцу нашему» .

Время не выдерживает, с закушенным стоном
Вскакивает и , не оглядываясь, уходит
Прочь. Время не терпит.
Терпение остается.

В ходе карательной зачистки
Старику  перебили позвоночник,
Он истощен, но тяжел – еле дотащили,
Дышит редко и хрипло,
Ни рукой не шевельнуть, ни ногою,
Ещё жив и всё  понимает, но сказать не может,  -
Вот и не шевелись,  и не говори ни слова.
Она сама всё сделает как надо.
Такая уж она, терпение.

Она  понесет в себе твое семя
И родит тебе  город,
Вынесет его из огня, прижав к груди, как младенца,
Дочь, верная жена, не оглянувшаяся ни разу.  

ЧИСТЫЙ ЧЕТВЕРГ

омый Господи
грязные грехи наши

ну вот! другое дело
теперь они такие чистенькие 
ишь ты почти неузнаваемые
скрипят если провести пальцем
можно пользоваться снова


ХРИСТИАНИН

мальчик со скрипочкой
вечером возвращается из школы
он такой же, как ты и я,
просто у него еще одна школа
встреть его у подъезда,
ласково цыркни слюной под ноги
напиши ему запоздалое слезное письмо
на родину, в детство,
адрес: "поселок станкозавод,
2-й микрорайон"



ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ

Наш русский еврейский Христос -
не то что ваш.
У нашего - огромное тело
от Камчатки до Калининграда.
И как только начинается - так с востока на запад
сигнализируют, передают как волну
по часовым поясам: "Пальцы ног воскресли!
Воскресли голени! воскресли чресла!
Живот воскрес, и грудь прободенная
воистину воскресла!
Ожили пробитые длани!
Эй. как там у вас - плечи, гортань, голова? отзовитесь!"
(И эти 
вековечные споры: куда лежит главой, куда - ногами!....
В эту единственную ночь - но только в эту -
все соглашаются, что не всё ли равно).
Жизнь как судорога.И 
еще одна. И еще.
И се, ровнеет,
жительствует.
Подымаешь ноги, главу, пробуешь шевелить,
а гробным - живот Свой даруешь.

ХРИСТОС И САМАРЯНКА

И всё, о чём болело Твоё сердце,
о чём думал в потаённые от учеников минуты,
высказал этой случайной
(как на лавочке на перроне
случайному встреченному вдруг рассказывают всю болючую тайну
своей жизни).

В духе и истине, да,
в крови,
и в духе, и в истине.

ЦАРСТВО БОЖЬЕ

Сын Человеческий возгласил : «Ныне
Вот оно пришло – Царство Божье!»

«Царство Божье? -  добре!» - обрадовался Рыбарь,
Взял и наплёл из Царства Божья
Мрежей, закинул их в море,
Наловил   видимо-невидимо рыбы
И накормил голодных.

«Царство Божье? -  добре!» - обрадовался Пастырь,
Взял и сделал из Царства Божья
Ножницы, и остриг свое стадо,
Из шерсти напрял пряжи
И одел нагих.

«Царство Божье? – добре!» - обрадовался  Пустынник,
Взял и построил из Царства Божья
Келью, постом и молитвой в ней  подвизался,
Стяжал благодать и ею
Исцелил бесноватых.

«Царство Божье? – интересный образ!» - потягиваясь, сказал Идеалист,
Задремавший под смоковницей с книжкой.
Оглядев Царство Божье снаружи и с изнанки,
Повертел его так и эдак, 
Сложил пополам, потом по диагонали,
Провел ногтем по местам  сгиба, и – снова,
И сделал из Царства Божья
Бумажного голубя.
«Вот так-то! – удовлетворенно сказал Идеалист. – Отныне
Ты будешь – Царство Небесное! Уж этот образ
Куда как интересней! Ну, а Царству Небесному
Место известно где – в небе!»
И, прицелившись пометче,
Запустил – ииэхх! – голубя
Прямо в синее небушко, повыше,
Так, чтоб с земли не было видно,
Запустивши, языком пощелкал, подивился собственному образному мышленью
И снова, устроившись поудобней,
Задремал под смоковницей.

Спит себе  – и не видит:
По-над сизым облачком Царство Божье зависло,
Помедлило, и, не захотев в пустом небе остаться,
Вниз стало падать,
Вниз.
И голубком не бумажным уже – железным,
Грозным голубем, рассекающим со свистом
Слои атмосферы, набирающим скорость,
Извергающим на лету огонь и серу, -
И прямо на спящего Идеалиста! Так, бедолага,
Он и не оценил  перед смертью
Страшную красоту этого нового для него образа
Царства Божья  (впрочем,
Извинить несчастного можно
Тем, что он никогда всерьез  не вчитывался
В это место из «Четырех квартетов» Элиота).

 

+++
 

Михаилу Калинину

 

Пять хлебов, две рыбы,
две лепты,
потерянная драхма,
горчичное зерно,
совесть мытаря,
нищета духа,
немудрое мира -

Бог-Математик
оперирует величинами малыми, но
малыми не бесконечно :
смертными.

То есть вполне различимыми, чтобы
на каждой из них, не особо тщательно прицеливаясь,
можно было поставить крест,
значок, взятый из запрещенной в школах наробраза
таблицы умноженья.





ЧАЙ

чаесловы премудро спорят,
состоим ли мы из кипятка и заварки
или из кипятка, заварки и чайника
(модернисты пытаются вставить в систему умозрений
еще и ситечко, ложечку, а там и сахар, и всему этому
нет ни конца ни краю)
в общем, слошь блядословие и баснь
и никакого чаепития
ведь в конце-то концов
заварка не больше ли кипятка, а кипяток - чайника
но мы, спитые, чаем
воскресения мертвых
и жизни будущаго века
когда мы станем просто и цельно
ис-целенно 
правильно наконец-то заваренно -
чаем
и доживем до того, для чего и живем: 
когда все возлюбленные
усядутся наконец за один стол
(двигают стулья, смех, подначки,
возгласы, радостное потирание рук,
предвкушенье)
милости просим!
ангела за трапезой!
вот мед, вот млеко! (и никто никого не поучает,
млеко ли в чай лить, чай во млеко ли)
еще свеженького?


ШХУНА

0.Сергию Овсянникову

Шла хорошо при боковом ветре, и под острым к нему углом.
С парусами работали споро, и с палубы прямо при том.

Рысклива была при попутном, но поди упрекни.
Гафельной, стаксельной, марсельной, брамсельной, - глупые,
как только не звали меня они.

К Родине Солнца неслась я, и на себе несла.
По ватерлинию ракушками я обросла.

Вот уж на отмели я на боку, волны лижут бока, -
Исследуйте мои ракушки, не истлела пока.

Копайтесь в водорослях, рачках, во всем, что наросло на мне,
В "симониях" и "симфониях", "обмирщениях", "скверных попах", "выгораниях" и прочем морском  говне.

Бушует житейское море, кипит как прокисший суп.
Лежу на боку, и ползут трупоеды исследовать труп.

А экипаж-то - жив, он уж пешком! Он не виден . Он уходит в восход,
На Родину Солнца, - дальше,
дальше,
дальше,
всё дальше от края вод.

ЧИТАЯ ВЕТХИЙ ЗАВЕТ

                      Михаилу Калинину

Люди до потопа были
Сильные, издревле славные исполины.
Они стройно, мощно пели:
«Нам нет преград
Ни в море, ни на суше!»,
И очи их сияли, и сияние сих очей
Свет не объял,
И от гула их пения
Сотрясались основания земли.

Богатыри,  не мы!..

Как Он гневался, рыдал,
Как зарекался и вновь разрекался
Рожать таких, не рожать, убить,
Воскресить, всем им показать
Мать , не знаю что еще, -
 По всей вселенной
Рёв, плач  Его был, 
И за пределами!

Как бил кулаком в стену, и галактики
Сыпались, подобно штукатурке!
Страшно,
Немыслимо помыслить.

Потом был потоп.

Потом Он , всё ещё всхлипывая,
Овладел Собой, 
Взял Себя в руки.

Год прошёл.
Перекрыл воды.
Повесил радугу.
Заключил еще один завет («Ладно… Дам Я –
Не последний…).
Включил фен, подсушил  землю.
«Что?.. Да-да, плодитесь,
Размножайтесь. Всё,
Всё. Ну, ну!... Довольно уже. Идите,
Бегайте ».


Теперь Его отношение к нам,
Послепотопным,
Уж не то (особенно в свете
Последних событий: Сын,
И всё прочее).

Смотрит, раскрывает было рот,
Чтобы что-то сказать,
Некоторое время молчит,
Говорит: «Гхмм»,
Смотрит перед Собой.



Не исполины уже.
Не издревле.
Не славные.
Может, и не совсем люди.

«Какие уж есть», -
Думает Он.

Бог-Ревнитель! Се, ныне –
Бог-Резонёр! Да и
Слава Тебе. Как бы то ни было – Твоя бо есть 
Слава и честь и держава,
И всё такое.

Глядя на послепотопных нас, 
На меня,
Он, наверное, испытывает что-то вроде
Сдержанной идиосинкразии: раздражает, но
Настолько  ли уж, чтобы.
Вроде как ты, помнишь,
Всегда испытывала раздражение,
Когда я обгоревшую погасшую спичку
Аккуратно засовывал – зачем-то –
В коробок к целым:
«Сунешься – и нечем чиркнуть!..» 

Примерно об этом 
Думаю, чтобы отвлечься, скоротать время,
С ноги на ногу переминаясь
В очереди на Суд,
Бренча в кармане
Коробком, полным
Сгоревших спичек,
Иногда вынимая его, кладя на ноготь
Большого пальца, выщёлкивая невысоко вверх и
Ловя снова,
Загадывая:

«Чёт-
Нечет.
Альфа-
Омега.
Любит-
Ревнует,
Плюнет-
Поцелует».

ОСЕНЬЮ  ЧИТАЯ  НОВЫЙ ЗАВЕТ

                   Ich las  chon lang.
                             Rilke

Вековечный жест 
Глотателя книг:
От страниц взгляд
Подыми  в окно –
Сентябрь  всюду.
Ну, давай,
В тысячный раз
Снова скажи:
На золотых-де
Папирусах тополей
Смерть написана,
В серебре неба
Курсивом перистым
Мудрость выделена,
Грязью где луж
Пометки на полях –
Се  утлое,
Человеческое.
Сноски, комментарии.

Ничего нового!
Весь-то сентябрь стар,
Каждый раз случающийся,
Еще не случившийся:
Любовь,  смерть,
Воскресение.

То же в осени
И тем же написано,
Что  в книге твоей,
Сто раз читанной,
Пальцем заложенной,
Взахлеб продиктованной
Этими  невегласами,
Этими смертными,
Вразнобой говорящими,
Сентябрь пережившими,
Взадых влюбленными, - лев,
Орел, телец,
Ангел, - любовь,
Смерть, и снова
 Любовь воскресающая.


ЧАЯ ИНДИКТА

Как не было ночи!
Утренник хрусток, 
Бодрящ, добр, 
Краюхи коркой
Ломк, сытен, -
Сим утром россы
Безгрешны проснулись,
Свежи как дети,
Се, новь ныне,
На луж льдинках
Следов несть, -
Демоны века
Дороги не сыщут,
Нет пути в нети
Злата, лал, хлада!
Журавлин, рябинов,
Пуст крест днесь Твой.

Передых, Спасе!
Се, венец лета
Твоея несмерти!

Единое только
Паучок-сердце,
В сребро вцепившись,
Паломником лёт держит
В верховья света ,
В багрец,  звоны,
К сини гробницам
Ерусалим-неба.




ПОПОВСКАЯ  ЛИРИКА


                                     о.Константину Кравцову, с братской любовью

1


Великий Вход грозно сияет.
Бледный священник висит, никакой,
Уцепившись за Чашу.

Но все пройдет, отляжет,
Его помилуют,
Он станет легок и многословен,
Как напакостившее дитя, избежавшее порки.
Опьяненный глазами паствы,
С амвона он скажет спич,
И нимбы икон померкнут.

И грозные Врата покорно
Дадут себя завесить
Катапетасмой обыденности.



2

Когда я встретил тебя впервые,
о ближний мой,
был  в ступоре – как
к тебе относиться!...

И только прочтя внимательно
большой Требник Петра Могилы,
понял  - как.



3
смирись прихожанин!
я – твой пастырь
а нам пастырям знаешь ли тоже
не чуждо ничто овеческое

(особенно шкура)


4

перед тем как дать начальный возглас
последний взгляд
в алтарное зеркальце
(не забыл ли подровнять бороду? – все в порядке
прыщик? – еще не созрел
глаза? - глаза еще светят 
ровным  невозмутимым
 светом выгорания)

«Блааагословееен…»
вечеренка
журчит обиходом
как всегда как вчера
как завтра

голос за левым плечом
убаюкивающе хрюкает:
«тааак…тааак… хороший поп – это
профессиональный поп»)




5

маленького батюшку
затукали остроконечники
подобрав полы рясы
бежал в блефуску

«какая разница --
--успокаивал свою
маленькую
пастырскую совесть –
--и там
такие же лилипуты»



6

Под бурю, клонящу основы,
Под ропот российских берёз,
Священник священной коровы
Встречь ветра  поёт, нетверёз:

«Коль сам о себе не спою я –
Пиита о мне не споёт,
И, правды небесной взыскуя,
Ко мне Богожаждец нейдёт;

На каждой дрожащей осине,
На каждой прогонной версте
Склоняет меня разночинец,
Что вот де уты, утолсте;

Эстетик корит фофудьёю,
Руки либерал не даёт,
Богач уязвляет пятою,
И  пахарь за плугом клянёт, -

О сколь бы ты, буря, ни длилась,
Одно только ведаю я:
Лишь только б корова доилась,
Корова б доилась моя».

7

ИДЕОЛОГИЯ

Ни один ребенок
Не осмелился закричать правду, видя,
Как крестным торжественным ходом
По главной магистрали столицы
В незыблемом уставном порядке
Под цифровое пение  невидимого хора
Шествуют полые
 Златотканые крещатые стихари.












8
БЕРЕГ

На берегу – гроб утопает в цветах.
Купы свеч 
Невечерним образом светят,
Софринский фимиам, извивно
 Восходящий горе,
На испод оседает купола,
Сослужители мерно вздымают
Цепи кадил,
В златую окован парчу, величественно  возлежит
Облый мертвец  –
Тканый воздух на лице,
На место, где было сердце,
 Книга в тисненом  окладе
Прочно утверждена, 
Клирос тянет   вечную память,
Члены двадцатки  в чёрном  всхлипывают, несут
К изножью венок:
«Пастырь добрый, вскую оставил еси
Чад своих!», 
В меру  прискорбен,
Седой ветеран  из местной
Ячейки КПРФ, перекрестясь неумело, 
Сумбурно, но праведно речь произнёс
О гражданских заслугах усопшего,
О заветах отцов, иге врагов  и вставаньи России  с колен,
Лакированный мальчик в кислотной футболочке МЕХХ
Вьётся ужом, проницает 
В щель между старостой и аналоем -
Всполохи блесые, щёлк -  делает
Снимок за снимком.
В Царских отверстых вратах,
Надраен до блеска, тяжкий,  латунный
Неподвижно
Летит и летит голубок.

Торопливо, захлёбываясь,
В  безумной надежде – ещё,
Ещё полминуты помедлить! – я говорю:
«Видишь,
Видишь, как они почитают  меня!.. 
Слышишь, сколько заслуг моих вспоминают! какую
Возносят мне
Вечную память, - да,  да же?!..»

Но Ангел, не останавливаясь,
Не оборачиваясь назад,
Молвит печально и строго:
« Возносят. Только –
Уже не тебе.  Ты – 
Следуй за мною».

Оттолкнулся шестом – и лодка,
Скрипя, отвалила. И берега нет как нет.

«Да, и ещё: скоро – таможня.
Приготовь документы и деньги».

Какие там деньги! мелко трясясь,
Серая дымка под задним сиденьем сбилась в комочек, -
(О почему о себе я говорю – «она»?..
И кто, кто это – «я»?
Тот ли, кто был – («был»!! что это значит?..) –
Иереем по чину –
По чину…по чину…по какому там чину?.. каких
Званий, регалий, заслуг?
Жизни – какой?.. – нет,
не могу ничего --)
Серый клочок пустоты
 (Верно, со стороны нелепо выглядит: словно
Порожней лодкой правит  во тьму перевозчик!..), -
Ах, бы
Заплакать – да слёзы остались там,
Позвать бы – да все позывные, все имена остались там,
Покаяться бы – да совесть осталась там,
Молиться бы – да вера
И почти вся надежда,
Всё, всё осталось там,
На берегу, и вернуться  назад  невозможно!..
Какие там деньги. Ничего, ничего 
Не захватил, отправляясь.




9


Эде, бибе, луде,
Гремит данс макабр,
Факельные оргии ночью,
Шоу трансвеститов,
Плотояство  без сыти,
Похмелье без рвоты,
Раскаянье без покаянья,
Тоска без избыва.


Все сие – в твоем сердце,
О иерее:
Мненье, дменье, паренье
Горит выспрь под вздохом,
Палит, пьянит, давит,
Возносит, во ад тянет.


Наг, безлик, сир, грязен,
Нищ – эта нищета духа
Не нарастает годами,
Бденьями, постами,
Не достигается невлажными стопами,
Не идет она в комплекте с митрой,
В палице нет для ней ножен,
С амвона она не хризостомна,
Нет ее в медитативных досугах,
Не наскрести ее в почесухе мысли,
И возраст ей не помеха –
Такая нищета, брате
И сосложителю с тьмою –
Из тьмы растет метастазой,
Стрясается безвозвратно,
В ночи подстерегает,
Как предателя – нож партизана,
Как сластолюбца – люэс,
Как пьяницу – белка,
Как поэта – льстивая слава,
Как примадонну – рак горла,
Как мать – детей взросленье,
Как Свет, что во тьме светит
И высвечивает ночью
Беспощадное отраженье:
Глядися, о иерее!


Нищ, наг, всесмехлив, смраден,
У Престола сними свои ризы
И тихо в ночь выйди.
Прошло твое время
Каяться словами – ныне
Петух поет: время
Каяться ногами,
Километрами злой ночи.
Иди во тьме, плача,
Вслепую, Богооставлен
Во грехах, а не в апофазе,
Иди, и образ буди верным
Покаянием, стыдом, бессилием, надеждой.


10



Тихая месса.
Бронзовое отлучение мирян.
Оса звенит, прободает  неф.
Шёпот и быстрота. Один, суетливо
Сияющую гостию возношу:
Достойных нет. Да и я-то сам.


На семи мой холмах, вечный
Город юности моей, как ты
Испохабился ныне! Город
Отвечает: «На себя посмотри».

11

В ДОЛИНЕ ФЕНИКСОВ

бородатые
одутловатые
потные
бледные
смертельно усталые
люди в рясах
играют в выжигало

раунду нет конца
спотыкаясь, трусят
туда и обратно

прицел-
взжжжжжжжиу-
БАЦ-
выгорел
еще один

12
СВЯЩЕННИК  В БЛОГЕ

Повсюду ночь. И лишь в ЖЖ не ночь:
Не диски жесткие, се, трутся и вертятся:
То кто-то жизнь там выцарапывает прочь,
То скрипло  комменты скринятся.

О отзовись на этот смертный скрип! о позови
Того и этого по именам их кровным,
И сотни призрачных друзей благослови
Перстосложением именословным.

К тому они хотят (их скепсис – только вид!),
Кто их елеем сострадания помажет,
Кто утлый крестик их нательный освятит 
И свечи затеплять покажет!

Нет, не к тому, кто прозорлив, кто  вычищен и свят,
Кто светит без теней, в плевке смертей не гаснет,
Кто белый и стерильный хлад
Приравнивает к горней ясни, -

К тому. кто плоть,
Кто взъял на рамена обеты бденья,
К тому, кто, словно Ты, Господь,
Смиренно ошибается и молит о прощеньи,

Кто знал соблазн, кого сомненье жгло,
Кто звал, рыдая:
«Искусство ты мое сестро!
Религия ты брат моя родная!»

Люблю Тебя! Пасу Твоих овец
На диких кручах виртуального покоя,
Но это – ночь, и я устал, Отец.
Сам упаси, Своей Рукою,

Умри за всякого – чтоб в пропасть не упал,
С отчаянным чтоб, с детским криком
Он вечной памяти Твоей не миновал,
Не канул в ночь сгоревшим юзерпиком.








                         











                      










                                         
                                




















 
blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah