RSS / ВСЕ

|  Новая книга - Андрей Дмитриев. «СТЕРХ ЗВУКОВОЙ»
|  Фестиваль "Поэзия со знаком плюс"
|  Новый автор - Елена Зейферт
|  Новый автор - Евгений Матвеев
|  Новый автор - Андрей Дмитриев
|  Новый автор - Михаил Бордуновский
|  Новый автор - Юлия Горбунова
|  Новый автор - Кира Пешкова
|  Новый автор - Егор Давыдов
|  Новый автор - Саша Круглов
РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВ

Илья Дацкевич

Метафизика дисциплины

24-03-2019 : редактор - Женя Риц





То, что определяется красивым, звучным и латинским словом «дисциплина», имеет не физическое, определённо не насильственное начало. Разумеется, в некотором смысле, носит она и характер принуждения, психологического, а, стало быть, волевого давления. Но данные аспекты смещены в сторону, иную относительно любого волюнтарного и аморального (анти-моралистического) произвола. Дисциплина не зарождается в насилии, как нигилистическом акте, дерзком вызове и бессильном, обреченном на неудачу бунте против Истины. Она есть манифестация Истины в имманентной и константной идее Порядка. Это гармоническое, а не деструктивное явление, возможное только в самом бытии и отрицаемое исключительно в не-бытии.
Человек не-бытия – это соматический, хтонический человек. Его пребывание в небытии определяет его не как субъекта, а подобно объекту. Поэтому ему легко дать исчерпывающую характеристику, посредством только нескольких психологических свойств: все его воплощения иерархически выстроены вниз, как отпадающие от блага. Можно оставаться уверенным, что хтонического человека не-бытия не интересуют принципы красоты и гармонии, что чужд он любой эстетике, не проникает рассудком в ars erotica своего тела, но хочет лишь неживого тела, подобного механическом агрегату, аппарату инстинкта. В своей искусственной, демиургической природе он не находит себя слабым. Но нацеленный на гедонизм и завороженный культом физической силы, не подозревает, что физическое тело асексуально и мертво, что подлинная сила исходит вглубь тела от той идеалистической, умозрительной мысли, которую он заглушает ударами кулака. Хтонический человек соприкасается только с миром теней, с телами-копиями, что производятся его мыслью о теле, ибо та очень далёка от понимания аполлонической красоты. Эстетика аполлонизма столь же чужда хтоническому сознанию, как величие небес зияющей бездне ада. В веренице архетипических форм его облик есть наиболее неправильный и искажённый, т.е. отчуждённый от жизни. Поэтому он совершает комедию «любви без любви» с иными воплощениями себя самого, любое преодоление эмпиризма, даже слабое пробуждение ментальной (рассудочной) активности, делает весь его мир и мировоззрение онтологически невозможными…
Преодолевая духовную миопию, он может познать телеологичность мира и начнёт замечать внешнюю связанность событий, перестанет различать всё на «реальность» и «теорию», научится понимать то, чего ранее сторонился. Но его не спасёт знание объективной, идеальной закономерности. Напротив, оно будет означать лишь факт диссольвации, снятия, растворения, преодоления и неминуемой ликвидации ложных форм. Сознание станет шире, существеннее, оно утвердится в бытии. Однако останется ещё множество архетипов, каждый из которых будет расширять сознание, пока не станет ясным, что всё познанное бытие и есть оно само, только в своей ещё более истиной проекции. Путь анамнезиса покажется долгим и невообразимо длительным для привыкшего к темпоральной «реальности», но он атемпорален и внепространственен сам по себе. Его нет в «здесь и сейчас» (hic et nunc), он есть всегда и везде. Он един, абсолютен. Это труднее всего понять познающему себя рассудку. И человек не-бытия являет собой нечто такое, чему надлежит снятие (Aufhebung).
Сам он не хочет этого инициатического преобразования, боится его как своей смерти. И единственное, в чём он прав, это схожесть перехода к подлинной, идеальной Жизни (жизни в Идее) с процессом физической смерти, поскольку та Жизнь является, относительно его существования, смертью, а его смерть, вместе с которой исчезает не-бытие, есть манифестация Жизни.
Этого он как раз боится и бежит от разящего луча истинной Жизни, не желая знать ничего о необходимости собственной диссольвации в Ней. Благодаря такому упрямству он есть, в какой-то момент линейного времени он находит себя существующим. Но он не пребывает в атемпоральности бытия, поэтому нельзя сказать, что он или его «жизнь» действительны.
Он видит «цель жизни» (существования в темпоральности не-бытия) в теле и, как ему кажется, «реальной» возможности физического преобразования этого тела. Но телесность обманывает его мысль столь же сильно, как механически производимое им отрицание идеальной, имматериальной действительности.     Его можно заставить лишь путём наибольшего воздействия поступать более-менее правильно, дать ответ за каждый свой поступок.

Речь не о том, чтобы применять к нему его, так называемый, «язык силы» т.к. в его мире это лишь  псевдоаргумент, банальная хитрость, увёртка. На самом деле его не интересует сила другого, не похожего на него индивида. Сила того, кто априорно лучше, кто уже выступает победителем, по причине своей иной, качественно возросшей силы. Его – хтонического человека – уже нет, когда есть человек солярный; следовательно, эмпирическое наличие здесь, в его материальном мире солярных людей ему лишь мниться. Он не знает, что люди эти, в сущности своей, есть одно, что они архетипические воплощения одного и того же, связанного с ним, но именно в нём сведенного к минимуму светового начала Жизни – истинного бытия.
Поэтому суть дисциплины не в том, чтобы подчинить или сломать чью-то, пускай и сугубо индивидуальную волю. Её назначение другое: возможность показать хтоническому солярное, явить в привычных для него формах то, что составляет действительность последнего.
Дисциплина нужна не для благородного, возвышенного духом, сильного той психологической организацией, которая позволяет ему наслаждаться звуками музыки и видом грозных вершин. Но только для того, кто всему этому чужд.
Нет никакого зла в том, кто жаждет свободы духа: кто открыт прекрасному и патетически возвышенному. И кто любит аккуратность, как самую простую форму красоты, но не чужд изысканности и утончённости. Кто эстет, умён и образован, эрудирован и способен управлять. Кто способен подчинить себе не-бытие становления и темпоральности, познав бытие и выходя к нему через иерархию архетипических воплощений.
Человеке иного, солярного типа: идеалисте, мыслителе. Носителе подлинных представлений о Жизни, утверждённого в ней. Субъекте подлинной Жизни, а не медленного, мучительного приближения к физической смерти.

Здесь обнажается суть дисциплины, её метафизика. Покрывало «реальности» сорвано, вуаль материального (меонального) мира исчезает при свете ясного дня и «ясное, как солнце» осознание бытия – его абсолютная манифестация – происходит в самой мысли. Это не длящейся в линейном времени процесс, но вневременное атемпоральное самоузнавание (деификация).
Следовательно, возможность дисциплинировать себя есть возможность фюгэ (лат. fuga), необходимого самоосвобождения, элеутерии. Потенциал пайдейи, усвоения воспитательной энергии философии в духе совершенства, а также креативной силы умственного созерцания (дианойи и анамнезиса). Она есть единственная возможная, потому подлинная свобода.
Быть свободным и означает именно быть, а не существовать во времени; т.е. пребывать в вечности, в истинности. Самопреобразовывать себя посредством дисциплины – значит выходить за предел филаутии, в абсолютность бытия, в его идеальность. «Нравственное – это повиновение в свободе». Но не свобода повиновения, т.е. выбор, а та Свобода, в которой единственно возможен этот акт. Свобода есть Ιδεα, которая первична. Не в темпоральном (временном), а в онтологическом смысле. Ибо в идеалистической трактовке Идея является бытием, исконным. Искаженное, а именно, не-бытие есть лишь её обратное. Следовательно, нравственное имеется именно в бытии, но в отрицании бытия есть только произвол, нечто неполноценное.
В качестве небольшого уточняющего примера хотелось бы заметить, какова специфика воли недисциплинированной, направленной на отрицание бытия и производящей из себя множественные ужасающие тени не-бытия. Ибо это не
идеализм измышляет изнасилование несовершеннолетних и велит презирать моральные авторитеты, смотреть свысока на интеллект, воровать валюту, не любить эстетику. Поэтому и неверно приписывать ему подобные "подвиги". Напротив, идеалистическое умосозерцание бытия учит ценить красоту и не отделять этику от эстетики, а воспринимать их как единое целое, лежащее в основе бытия.
Но нечто – вторичное, слабое действие отрицания – стоит за перечисленными преступлениями (как всеми злыми, иррациональными поступками). То нечто есть, по всей очевидности, материалистическое мировоззрение, укоренённое в эготизме. Будет неверным назвать это зло случайным; нет, оно полностью закономерно, поскольку является отпадением от истинного бытия. Именно потому оно чуждо бытию и возможно только как его искажение.
Что необходимо делать, дабы прогнать сумрак, утвердить красоту бытия и стать бытием? Для этого нужно подвергнуть себя дисциплине, познать себя и увидеть нетелесным, имматериальным взглядом свой собственный Свет… 

 
blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah