RSS / ВСЕ

|  Новая книга - Андрей Дмитриев. «СТЕРХ ЗВУКОВОЙ»
|  Фестиваль "Поэзия со знаком плюс"
|  Новый автор - Елена Зейферт
|  Новый автор - Евгений Матвеев
|  Новый автор - Андрей Дмитриев
|  Новый автор - Михаил Бордуновский
|  Новый автор - Юлия Горбунова
|  Новый автор - Кира Пешкова
|  Новый автор - Егор Давыдов
|  Новый автор - Саша Круглов
РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВ

Влад Гагин

Временные неполадки

30-03-2015 : редактор - Василий Бородин





***

В мартовском выдохе, полном марта и радости, —
резко почудится что-то в груди, что-то чужое,
что-то колкое, холодное, чуть живое.

Например, стучишь, не думая, пальцем левой руки
по расплавленному поручню в вагоне, который
мчится в естественное ничего, в коридоры

хаоса — и учащается пульс, закладывает уши.
Что там, на чёрной, как говорится, и мокрой ветке, —
цветы? Ромашки какие-нибудь? Бабочки-однодневки?

Их и спугнёшь ломким движеньем, падением тела,
но пока будто кашлем трясёт эти прутья: скачет,
бьётся в мартовской клетке подбитый грач.


Память-письмо

1.

Мифологемы выписывать,
чирикать карандашом,
разное доброе-злое вылавливать
так хорошо.

Такое и слышно о вузе:
чиркают карандашом,
а то, что никто не нашёл,
стянется в узел.

2.

Узел, который хотелось
расплести на мгновение-нить,
да только куда-то делась
песенка-прыть.

Беньямин говорит, что процесс
воспоминанья — рытьё,
но рваной пустошью здесь
протянуто бытие.

3.

Рваная, ровная тьма,
тёплая тяжесть безвре-
менья, вот мальва, вот мак,
шелест зверей…

Воронка быстрей и быстрей
раскручивается, смотри:
двадцать один, двадцать три,
что-то шепнуть сестре —

4.

и это, пожалуй, всё,
что можно пытаться успеть.

5.

Помню,

нет, ничего,
помню лицо, но черты
скрываются — а вот и его
не различить.

Ливни, майские ливни
мой омывают взгляд.
То ли история древняя —
Ливия да Евфрат,

6.

то ли тот мальчик Толя
в пятнышке света, в пыли
сонной иссохшей молью
очень болит —

в мячик играли — упал —
и кончился пыл,
если и был.

7.

Этого времени пляс
напоминает плёс.
Знал бы, мой верный пёс,
сколько украли у нас

этих песчинок со дна —
ил, сухостой, дерьмо,
но что-то оставили нам,
что-то оставили нам
на память-письмо.


***

В Новодевичьем пожар,
как до этого — в библиотеке,
в библиотечном конкретном тексте,
в самом сердце текста разжат
колокольчик расплавлен платочек —
и словами не объяснить,
не распутать ткани обратно, на нить
распустить, распустить?

Так ли, так ли ужасно кругом,
так ли — прерывается символ, деля
самое себя, что достать рукой
невозможно? Так ли — дотла?
Так — и времечко тикает, поворот
руля оборачивается плохим
вороватым временем, душной порой.

Дым — плывём — дым — плывём.


***

Долго выхаживал дочку-свободу — но не уходи, не спеши.
Долго выхаживал? Да так, говорил, горевал,
горечь глотал, глупость глаголил, узкую клетку души
замерял — от угла к углу — где перевал,
через который тайком, незаметно, ласточка-дочь,
смог бы и я вынырнуть, уйти, улизнуть?
Деться в какое-то детство, в непроглядную ночь
(а вернее, конечно, свет, непроглядный и светлый путь).

Выборг — война — весна. Но крестимся, кажется, и живём
второму неверному ржавому слову заново вопреки
(или не крестимся, никогда не крестимся, стоим над ручьём,
голые ветви, вино, мы читаем стихи, мы легки,
словно... впрочем, не до сравнений; память как горький маяк).
Так не сходят с ума, дочь-свобода, остаются жить на ветру,
и язык ищет слово в онемевшем ущелье, во рту —
глупый лепет: лети, ласточка, ничья, ничья, только моя.


***

Последняя воет вьюга, мартовская метель,
tell-me-tell-me, воет, мол, tell-me-tell-me.
Валкая речь, глоссолалия упрямых тел,
людей, продрогших в последний раз.

Говори со мной, шепчет, я не могу вот так
замолчать, как другие, мне-то нужны «другие
in reality», их тела, их последний мрак,
подслеповатый морок их жарких тел.

Ещё что-то шепчет, не говоря шелестит
позёмкою по, and so on, and so on,
шелестит и не верит своим же словам,
потому что ответа на них, жалкая, ну прости,

нет ответа, нет слова, нет слога, нет
смысла в слоге слове надрывном звуке
первом-весеннем-ревущем-во-мне,
в нашей с тобой годовалой простой разлуке,

в нашей просодии милой, — скажи напоследок
что-нибудь тёмное, просит, липкое и живое,
если есть ещё что за стеной безответного воя.
Я пытаюсь, старушка-зима, я и так и эдак.

blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah blah