РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВАлександр Мурашов
Переводы, часть 1
21-07-2026 : ред. Юлия Тишковская
Из французских стихов
Франсис Жамм
Деревни…
Мадам Жанне Шарль Лакост
Деревни посреди равнин на солнце блещут,
полны колоколов и черных дворов постоялых.
На ярком солнце, в серый дождь ли они, под снегом —
с резкими петушьими возгласами и хлебами,
с телегами, катящими неспешно на страду,
с плугами, которые белеют лунно,
с разговорами крестьян в сабо их грузных,
с женщинами, чей, как земля, цвет кожи смугл.
с утрами голубыми, с голубыми вечерами,
с мятно пахнущей соломою жнивья
с холодом источников, где поет вода
с птицами, раскачивающими хвостами;
с садами, со старухами, разбитыми параличом,
звоном Angelus´а, квохтаньем домашней птицы,
и с пением вечерни, с черных окон сном,
и с теми, кто поет, и теми, кто рад напиться;
с безмятежностью церквей — когда придет
жара, то пресный запах, свежий в них стоит,
и там такая тишина, что от нее,
как будто от мороза, стул скрипит;
с длинными и белыми дорогами: танцуют
на солнце камешки вдоль километров их, –
с голубями дóма у священников пожилых,
с теми, кто смеется, и с другими, кто горюет
с ночью, нисходящей на широкие поля,
с тележным скрежетом, спокойствием крестьян,
кажется, задумчивых и — кажется издалека —
растворяющихся медленно в ночи, гигантов;
с несчастными быками, мычащими из стойл,
долгим, острым визгом свиным в часы резни,
с толстыми стаканами, поставленными на стол,
и женщинами, у которых младенцы на груди,
с ворами, что меж двух жандармов проскользнут,
с грозой, которая дубы большие колет,
громыхая, будто воз, камнями полный,
словно бы катящийся по черной шири внизу;
с маленькою птицей в старом саду,
кличущей возле плетистых роз, совсем одна,
с детьми, ходящими рыбачить на уду
с синим копошеньем ветра во льнах;
с землей, и с морем, и с небесами,
с кострами дальними и словно их дыханьем
ночью на холмах среди огромного молчанья,
где как будто слышно, как поет далекий голос.
с дорожками, которыми, когда октябрь настанет
ветер гонит листья летящие каштана,
скребущие округлые камешки дорожек;
с желтым светом, полнящим вечерний воздух в дождик
с лаем псов подолгу слышным, отдаленным,
на заячьем следу, в ноябрь Мариин со звоном,
и со старыми кюре, плебаний печальных жильцами,
читающими розам бревиарий вечерами;
с кроткими телицами под кровами хлевов,
с коровами, что издают протяжный рев,
со свиньями, которым долго кровь пускают,
и они с пронзительным криком умирают;
с птицами, чьи влажные возгласы забавы
у воды слышны, на согнутых ветвях,
и с подскакивающими на манер мяча
сороками, с их криком будто ржавым.
Таковы на широких равнинах деревни
разбросанные, с песнями под синью и светом
или в молчании под небом стального цвета,
под штриховкою косой дождя, под шелест,
c неподвижной кошкой в середине поля,
и с шагами медленными женщин, грезя
семена роняющих кукурузы, будто
думают они: зачем земле перечить? —
c мужчинами, которые с усилием бросают
поверх своей земли сухой навоз из сита,
так что пыльным облаком она повита;
с темной ночью, темной, когда всё засыпает.
Таковы деревни кроткие, по холмам
разбросанные, у подножий, по бокам,
по равнинам, в долинах, по руслам ручьев
у дорог и возле городов и гор;
с звонницами тонкими над кровель рядами,
и, на перекрестках дорожных, с крестами,
с хриплыми позвякиваниями длинных стад
и с пастухом, сабо волочащим, устав,
с мельницею, мраком колес по влаге светлой
бьющей, поднимающей ее стеклянной сеткой
с горьким запахом и крепким леса и
с дятлами, стучащими клювами в стволы;
с солнцем виноградников и на тростниках,
так среди равнин деревни растянулись:
вот еще и еще, там, где злаки проснулись,
где на башнях птицы, борозды в полях, —
они, с перепелкой, бегущей тревожно,
и с кричащим зайцем раненым, в крови,
и с ручьями медными под вечер, что на вид
медленно сворачивается творожно;
с красными глазами округлых голубей
в серость неба летевшими издалека,
со скрипением холодных журавлей,
с дикими их звуками ржавого замка;
с крестьянами в черном, что часом ранним
идут на похороны местного старика,
где хлеба с сыром поедят и от глотка
вина не откажутся в толстом стакане
с лугами заливными, где дергачи скользят,
с дорожным разбоем и, в кепок рвани,
дурачками-нищими, которые, прося,
руки тянут жалкие за черными грошами;
с умами политическими в разных устремленьях
и стуками сабо на улицах об лед
с газетою, приклеенной для общего прочтенья,
над которой тянется журавлиный лет;
с птицами, привязанными за нóгу у дверей
и которых мучают дети перед дверью,
с пустотою лиц причесываемых детей,
лиц румяных и блестящих без затей;
с большими, мягко освещенными холмами
и свежим лесом, где гроза дождь теплый льет,
с рыжими и медлящими на ходу быками —
деревенский паренек их, свистя, ведет.
Филиппо Томмазо Маринетти
СМЕРТЬ КРЕПОСТЕЙ
[маленькие световые драмы
для госпожи графини
де Ноай]
I. КРАСАВИЦЫ КОРАБЛИ
Теперь, после старости вековой,
морщинистые Крепости портовые
сидят на чёрных набережных
меж пирамидальными грузами
сочных фруктов, и металлов, и благоуханной древесины.
Засадили колоссальные хребты
в стены, а ноги в море,
истекая тенями и однотонной жизнью
среди роскошных масляных пятен ряби
и долгих монологов чревовещательных.
Они разомлели в нежной близости
своих детей, Кораблей совсем юных,
полуодетых в паруса лохмотьями,
подобно гаврошам, играющим весело
с раскаленным мячом солнца.
И рдяный запах плодородья с островов
баюкает почтенных пращурок сон...
Но порой, внезапно
когда разочарованна улыбка осенних вечеров,
огромные мешки с апельсиновой кожурой сушеной
швыряют им порывы лиловых ароматов,
от которых волнуются окаменевшие спины громадные.
Потому что старые портовые Крепости
были некогда живыми кораблями,
чей киль царапал элегантно
спины гибкие волн, в азарте странствий...
Они беспечно уплывали,
кренясь направо, налево по воле бризов,
качая кормой, словно бёдрами,
округляя белые паруса,
как груди, выскакивающие из корсажа.
Они шли, приподнимая походя
растрепанные юбки пены веерной,
изгибая кормило, как щиколотку
в борозде, шуршащей кружевом.
Корабли тайком убегали
под красные фонари мародерских закатов,
сжимая на груди трепещущие паруса,
и погашая на корме
свои большие огни переливчатые
как прячут чарующие драгоценности
под тканью широких чёрных плащей.
В открытом море жили корабли
счастливо, питаясь спрутами, зрелыми
и пахнущими зарей...
В обмороке весенних ночей
они себя оплакивали в штиль
со свежей качкой засыпающей колыбели
отчаявшись дождаться благодатного бриза
под скрипучим смехом жёлтых лун,
карауля медь падучей звезды,
звенящую во впадинах морских, как милостыня
в чашке у нищего.
На коптящих верфях, что храпят
и гудят, будто колокола от дождя
все годы непрестанно
в день святого Жана
конопатчики, сажей смердя,
мшистые животы чинили кораблям
сильно ударяя молотками, чтоб подправить
их врожденную красоту.
И молоты, поднятые в жирные пары,
падали с грохотом мины,
разбивая наковальни, дымящие
в растрепанной кровавости факелов
И подводившая красавиц красота
расцветала, омоложенная, на солнце.
Им вдавливали дегтевую паклю
в тонкие трещины кожи
на манер румян и чудесных мазей,
расплющивая головы черневшие больших гвоздей,
заступников, по слухам, всемогущих перед гордыней Бури
...Там и сям как будто бы мушки кокетки
Но однажды молотов удары не сумели
подлатать стальные позвонки
и дряблые корпусы кораблей...
Гвозди, мази и железные мушки
не держались больше не коже,
перегородки не замыкали бег воды...
Конопатчики смеялись, кривя морды со спесью
закопченные песьи: "Ах, красавицы корабли
больше не насладятся в объятиях Бурь
мгновеньями, когда они пис-пис
в постелях любовников,
когдатошние красавицы!"
То был вечер их поражения...
II. БЕСПОЛЕЗНАЯ МУДРОСТЬ
Прославленные Корабли, вылезшие из вод
на черные берега и теперь, широкие спины
в склоны вложив, сидящие
с зелёными глазами, пьяными от катастроф,
эти красавицы умирают…
держа на своих раздутых коленях
пустынные террасы, нависшие над морем.
Их юбки, окантованные раковинами,
разукрашеннные изумрудами, спадают жёсткими складками в волны,
нежно баюкающие оборки из сонных водорослей
долгими разглагольствованьями, булькающими в глотках.
Они стали хранительницами порта, мрачными Крепостями,
чья грудь, изборожденная в батальях, – в морских звёздах словно в медалях.
Внезапно они ощущают касанья
бесчисленных рук – это
их дети, совсем еще юные корабли,
которые их обнимают пылко, ласкают,
мачтами, тросами и канатами
их обвивая, как страшный плющ веселья.
Крепости улыбаются зябко
усталые рты раскрывая, с пожелтевшими и редкими зубами –
это старые балконы с перилами, которые ломает
ветер, бьёт кулаком, тысячелетний пьяница.
Корабли их просят бойкими криками, резвыми жестами
о счастье отплыть, качаясь без усилья,
как будто набирая высоту… Старые Крепости
обеими руками сжимают сердца в отчаянии,
и вот они похожи на наших бабушек,
которые знали бурное море любви
и предчувствовали кораблекрушенья.
О, чахлые бабушки, я вспоминаю сразу
ваши тени, причаленные в глубоких креслах,
монументальными спинками возвышавшихся
над вашими сгорбленными хребтами, как призрак,
что испаряется в сумерках потолка!
Комната омрачалась печалью и болью
и содрогалась из-за ваших движений раненных крыльев…
Воздух казался шершавым от старости и морщинистым,
и голоса тщетно пытались карабкаться вверх,
соскальзывая, как крот в водосточной трубе.
Однажды прекрасные дети, похрустывая молодостью,
бросились к вашим коленам,
теребя за юбки в радостном безумстве:
«О, мамочки, позвольте, отпустите,
мы хотим играть и танцевать на солнце…» –
потому что они почуяли, как снаружи трепещет
на закрытых ставнях, словно бы на веках,
белокурое воскресное солнце, такое же, как в мечтах,
набухает, будто огромное сердце, от счастья жизни.
Именно так, именно так юные корабли
умоляют, ошалелые, об отбытии,
хохоча над их пёстрым тряпьем,
трескаясь на ветру, как губы, сожжённые лихорадкой.
Их тросы и реи выпрямляются,
как нервы, натянутые до скрежета желанья,
потому что они хотят наружу, уйти
к страшной тоске, безутешной (какая разница?)
и (какая разница?) бесконечной –
тоске того, кто все испытал и проклял (какая разница?)
Со стеклянными глазами, затуманенными плачем, Крепости
бормочут: «Мы вернулись побежденными из этих странствий,
ужасом миражей отрезвленными,
ужасом пляжей, где наши кили терзалась
на Скалах! Осторожней! Они караулят вас,
глумливые, словно бонзы, которых питает Шквал,
принося им курлыкающие паруса,
расправленные на просторе, как голубиные крылья!
Остерегайтесь манливой улыбки сирен,
невидимых, прячущихся на дне!..
Однажды вечером мы разглядели их жадные губы
в лёгком кипении волн…
Понемногу ослабив вервье на реях,
мы плыли со спущенными парусами.
Бушприты ощупывали горизонт, и наши борта
томила жаждой безмерная полнота,
наши длинные волосы опаляло жаркою пыткой
молчание бесконечное...
И бриз лишь урывками нас ласкал
над чистым водяным изумрудом, скользившим,
как глазная радужка с поволокой нежности.
И внезапно повсюду вдоль палуб –
дикое, бредовое явленье
Тритонов над морем, удушенным зноем.
Они плыли, давая волю своим телам из резины
и позеленевшей бронзы, подбитой водорослями,
их мускулы лоснились маслом лучей,
они сплетали длинные фаллосы, как рога,
с похотливым фырканьем и наглым смехом
под плеск увенчанных султанами волн…
В этот вечер нас едва не выбросило на берег…
Остерегайтесь манливой улыбки сирен!»
Но вот гранитные старухи умолкают,
думая о том, как тщетна их мудрость
перед минутным желаньем, возрождающимся в сердцах
несмотря на давнее знанье и на прежнее отвращенье.
Они захотели прельстить мальчишек,
суля им девушек с весенними губами.
На свои огромные колени, раздавшиеся террасами
в сладкой затхлости рассолов,
они позвали портовых девчонок, у которых кожа
напудрена смуглотой и загаром,
а тело стало гибким от дерзостей ветра.
Гроздья девчонок, одетых в розы и лилии,
склонялись, беспечные, с парапетов, откуда уже виднелось
на серевшем горизонте солнце, выпутываясь
из мачт, рангоутов и рыжей шевелюры такелажа.
И молодые корабли тянулись к девчонкам
b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h
