РАБОЧИЙ СТОЛ

Филиппо Томмазо Маринетти 

СМЕРТЬ КРЕПОСТЕЙ

[маленькие световые драмы

для госпожи графини 

де Ноай] 

I. КРАСАВИЦЫ КОРАБЛИ 

Теперь, после старости вековой, 

морщинистые Крепости портовые

сидят на чёрных набережных

меж пирамидальными грузами 

сочных фруктов, и металлов, и благоуханной древесины. 

Засадили колоссальные хребты

в стены, а ноги в море, 

истекая тенями и однотонной жизнью

среди роскошных масляных пятен ряби 

и долгих монологов чревовещательных. 

Они разомлели в нежной близости 

своих детей, Кораблей совсем юных, 

полуодетых в паруса лохмотьями, 

подобно гаврошам, играющим весело 

с раскаленным мячом солнца. 

И рдяный запах плодородья с островов 

баюкает почтенных пращурок сон... 

Но порой, внезапно 

когда разочарованна улыбка осенних вечеров, 

огромные мешки с апельсиновой кожурой сушеной 

швыряют им порывы лиловых ароматов, 

от которых волнуются окаменевшие спины громадные. 

Потому что старые портовые Крепости

были некогда живыми кораблями, 

чей киль царапал элегантно 

спины гибкие волн, в азарте странствий... 

Они беспечно уплывали, 

кренясь направо, налево по воле бризов, 

качая кормой, словно бёдрами, 

округляя белые паруса, 

как груди, выскакивающие из корсажа. 

Они шли, приподнимая походя

растрепанные юбки пены веерной, 

изгибая кормило, как щиколотку 

в борозде, шуршащей кружевом. 

Корабли тайком убегали

под красные фонари мародерских закатов, 

сжимая на груди трепещущие паруса, 

и погашая на корме

свои большие огни переливчатые

как прячут чарующие драгоценности 

под тканью широких чёрных плащей. 

В открытом море жили корабли 

счастливо, питаясь спрутами, зрелыми 

и пахнущими зарей... 

В обмороке весенних ночей 

они себя оплакивали в штиль

со свежей качкой засыпающей колыбели

отчаявшись дождаться благодатного бриза

под скрипучим смехом жёлтых лун, 

карауля медь падучей звезды, 

звенящую во впадинах морских, как милостыня

в чашке у нищего. 

На коптящих верфях, что храпят

и гудят, будто колокола от дождя 

все годы непрестанно

в день святого Жана 

конопатчики, сажей смердя, 

мшистые животы чинили кораблям 

сильно ударяя молотками, чтоб подправить  

их врожденную красоту. 

И молоты, поднятые в жирные пары, 

падали с грохотом мины, 

разбивая наковальни, дымящие

в растрепанной кровавости факелов 

И подводившая красавиц красота

расцветала, омоложенная, на солнце. 

Им вдавливали дегтевую паклю

в тонкие трещины кожи

на манер румян и чудесных мазей, 

расплющивая головы черневшие больших гвоздей, 

заступников, по слухам, всемогущих перед гордыней Бури

...Там и сям как будто бы мушки кокетки 

Но однажды молотов удары не сумели

подлатать стальные позвонки

и дряблые корпусы кораблей... 

Гвозди, мази и железные мушки 

не держались больше не коже, 

перегородки не замыкали бег воды... 

Конопатчики смеялись, кривя морды со спесью 

закопченные песьи: "Ах, красавицы корабли 

больше не насладятся в объятиях Бурь 

мгновеньями, когда они пис-пис

в постелях любовников, 

когдатошние красавицы!" 

То был вечер их поражения... 

II. БЕСПОЛЕЗНАЯ МУДРОСТЬ

Прославленные Корабли, вылезшие из вод 

на черные берега и теперь, широкие спины 

в склоны вложив, сидящие 

с зелёными глазами, пьяными от катастроф,

эти красавицы умирают…

держа на своих раздутых коленях 

пустынные террасы, нависшие над морем.

Их юбки, окантованные раковинами,

разукрашеннные изумрудами, спадают жёсткими складками в волны,

нежно баюкающие оборки из сонных водорослей

долгими разглагольствованьями, булькающими в глотках.

Они стали хранительницами порта, мрачными Крепостями,

чья грудь, изборожденная в батальях, – в морских звёздах словно в медалях.

Внезапно они ощущают касанья

бесчисленных рук – это 

их дети, совсем еще юные корабли,

которые их обнимают пылко, ласкают,

мачтами, тросами и канатами

их обвивая, как страшный плющ веселья.

Крепости улыбаются зябко

усталые рты раскрывая, с пожелтевшими и редкими зубами –

это старые балконы с перилами, которые ломает

ветер, бьёт кулаком, тысячелетний пьяница.

Корабли их просят бойкими криками, резвыми жестами 

о счастье отплыть, качаясь без усилья,

как будто набирая высоту… Старые Крепости

обеими руками сжимают сердца в отчаянии,

и вот они похожи на наших бабушек,

которые знали бурное море любви

и предчувствовали кораблекрушенья.

О, чахлые бабушки, я вспоминаю сразу

ваши тени, причаленные в глубоких креслах, 

монументальными спинками возвышавшихся

над вашими сгорбленными хребтами, как призрак,

что испаряется в сумерках потолка!

Комната омрачалась печалью и болью 

и содрогалась из-за ваших движений раненных крыльев…

Воздух казался шершавым от старости и морщинистым, 

и голоса тщетно пытались карабкаться вверх,

соскальзывая, как крот в водосточной трубе.

Однажды прекрасные дети, похрустывая молодостью,

бросились к вашим коленам,

теребя за юбки в радостном безумстве:

«О, мамочки, позвольте, отпустите,

мы хотим играть и танцевать на солнце…» –

потому что они почуяли, как снаружи трепещет

на закрытых ставнях, словно бы на веках,

белокурое воскресное солнце, такое же, как в мечтах,

набухает, будто огромное сердце, от счастья жизни.

Именно так, именно так юные корабли

умоляют, ошалелые, об отбытии,

хохоча над их пёстрым тряпьем,

трескаясь на ветру, как губы, сожжённые лихорадкой.

Их тросы и реи выпрямляются, 

как нервы, натянутые до скрежета желанья,

потому что они хотят наружу, уйти

к страшной тоске, безутешной (какая разница?)

и (какая разница?) бесконечной –

тоске того, кто все испытал и проклял (какая разница?)

Со стеклянными глазами, затуманенными плачем, Крепости

бормочут: «Мы вернулись побежденными из этих странствий,

ужасом миражей отрезвленными,

ужасом пляжей, где наши кили терзалась

на Скалах! Осторожней! Они караулят вас,

глумливые, словно бонзы, которых питает Шквал, 

принося им курлыкающие паруса, 

расправленные на просторе, как голубиные крылья!

Остерегайтесь манливой улыбки сирен, 

невидимых, прячущихся на дне!..

Однажды вечером мы разглядели их жадные губы 

в лёгком кипении волн…

Понемногу ослабив вервье на реях,

мы плыли со спущенными парусами.

Бушприты ощупывали горизонт, и наши борта

томила жаждой безмерная полнота,

наши длинные волосы опаляло жаркою пыткой

молчание бесконечное...

И бриз лишь урывками нас ласкал

над чистым водяным изумрудом, скользившим, 

как глазная радужка с поволокой нежности.

И внезапно повсюду вдоль палуб – 

дикое, бредовое явленье 

Тритонов над морем, удушенным зноем.

Они плыли, давая волю своим телам из резины 

и позеленевшей бронзы, подбитой водорослями,

их мускулы лоснились маслом лучей,

они сплетали длинные фаллосы, как рога,

с похотливым фырканьем и наглым смехом 

под плеск увенчанных султанами волн…

В этот вечер нас едва не выбросило на берег…

Остерегайтесь манливой улыбки сирен!»

Но вот гранитные старухи умолкают,

думая о том, как тщетна их мудрость

перед минутным желаньем, возрождающимся в сердцах

несмотря на давнее знанье и на прежнее отвращенье.

Они захотели прельстить мальчишек,

суля им девушек с весенними губами.

На свои огромные колени, раздавшиеся террасами

в сладкой затхлости рассолов,

они позвали портовых девчонок, у которых кожа

напудрена смуглотой и загаром,

а тело стало гибким от дерзостей ветра.

Гроздья девчонок, одетых в розы и лилии, 

склонялись, беспечные, с парапетов, откуда уже виднелось

на серевшем горизонте солнце, выпутываясь

из мачт, рангоутов и рыжей шевелюры такелажа. 

И молодые корабли тянулись к девчонкам

щупальцами и огромными хищными пальцами 

в кольцах, надушенными гудроном и медью.

III. ПОЭЗИЯ

Победа Зари

Но Заря, вознесшись, уже осыпа'ла лепестки золотого голоса,

в молчании распустившись, как громадная роза.

Багряные щеки, казалось, округлялись, 

трубя героизмом из жадных горнов.

Ослепительные облака ветвились

рубиновыми венами на небесных висках.

Энтузиастическая Заря выкрикивала над облаками, 

тысячи ран которых безумием истекали, 

так что звучная кровь отдавалась в пространстве:

- В море, за мной, прекрасные корабли, 

к абсурдным островам, в бесконечность морей!

Удар за ударом, яростно, 

золотой голос хватал за дымное, дряблое сердце город, 

сжимая кости старым Крепостям, 

выкручивая до спазмов жилы канатов.

А потом гимн Зари кинулся в город

посреди суматохи и взмахов колоколен,

мятежа кровель и крикливых коньков 

взбунтовавшихся, лезших кучей на приступ 

громадного амфитеатра гор… 

напуствуемы пылкими аплодисментами 

простыней, развешенных на верёвках.

Дрожа, протягивалось эхо, застывая, 

как красная слеза в белом молчании.

И предчувствовался рокот, нараставший 

в горячем, изтерзанном светом воздухе,

где на призыв Зари сейчас разразится гром!.. 

«Пощады, пощады, они не смогут 

устоять перед этим голосом!»

И вот, всколыхнутое ностальгией 

огромное сердце, оживши, издало клич, 

пулеметную очередь нот взрывных, 

отброшенных эхом, ударивших в сердце, 

гудящих и воинственных, как барабаны.

И тогда, натужившись, корабли разорвали

трагические узы, прыгая вперёд 

на содрогавшийся под взглядами муар прибоя

в набухший ужасом и гибкими надеждами воздух.

Мечта смеющегося алого безумия

бередила мысы по колено в море

судорогами окованных тигров,

в этой Заре учуявших ветер воли.

Мечта о грубых похотях и резне

окровавила песчаные пляжи,

чешуйчатые и зеркалящие, как змеиная кожа.

Мечта о самоубийстве, о нелепых похожденьях

с грохотом била во впадины береговых утроб,

где откат пробоя тащится, как собака на цепи.

Славные, властительные на стеньгах, велеречивые

флаги, обезумев от багрянца и лазури,

вопили, чтобы лучше развернуться и раскинуться,

лихорадочно били крыльями,

словно птицы с островов, взывающие к родине.

И сначала корабли шли строем,

грозя тысячами мачт, расцвеченных флагами,

разворачивая величественно паруса,

как заслоны, растянутые для ловли звёзд.

После, черную гавань в светлых крапинах миновав,

продвигались медленным шагом за край моря,

и виднелись издали уже изможденные,

среди своры волн с зубами-пилами

возле раскаленной пасти Солнца,

шелковисто облокотившегося на алые облака.

Вот так, вот тогда, посреди движений Зари,

переливчато-ярких, старинные Крепости

трепеща на тронах из незапамятных мраморов

с пустынными, на их ложеснах, террасами,

омываемые, удар за ударом, ужасом бесконечности,

ощутив на щеках испарину агонии,

разом умерли, увидав, как развратное восточное Солнце

кусает и грызет горящими зубами ребячливые корабли

на чьих парусах сверкали лазурь и берилл,

как на разнеженных фиалках роса.