РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВЗвательный падеж
Влада Харебова
29-07-2025 : ред. Евгений Паламарчук
Трамвай на болотах
Стихи
***
Не рисуй - ограничься штрихами ветров по морскому песку -
Все равно на шкале ожидания высохнет рыба эскизов,
Многолетние вспышки на солнце изжарят холсты, как треску.
Не пиши - обесцветится текст, как брезент ресторанной маркизы
Над истоптанным пляжем, который покинули люди.
Не танцуй - не надейся на чье-то внимание -
выйдет срок - и тебя подадут на космическом блюде,
Только имя останется смятой запиской в кармане.
***
Деревья нас выбирают.
Холод сбегает по веткам, сплетает гнездо,
И в него прилетает доверие,
влезаешь к нему, садишься рядом, касаешься краем
ладони:
Какие хрупкие перья:
Ни обнять, ни уснуть щекой -
Просто жить на орбите, в переломах древесных путей,
Издали слышать его покой -
Не оставаться же в пустоте,
В поисках более прочного и простого
Между гнездами делая выбор -
Небо спускалось к тебе по веткам, сквозь тело струилось током -
Кто будет светом в кроне, если ты был и выбыл?
***
Могло ли быть, что сотни лет назад
Я почему-то выбрала побег
Лесного дерева и поселилась рядом?
Мы листьями вдыхали звездопад -
Растение и, вроде, человек -
Выглядывая в окна травограда.
И незаметно дерево росло
Через меня, не причиняя боли,
Мы были змеями и пчелами, и ветром...
Могло ли к нам приблизиться тепло,
Жар-птицу приманить могло ли
Лицо, покрытое зеленым фетром,
Глаза, впитавшие болотные огни,
И в ягеле с проплешинами руки,
И запах муравьиный и малиний?
Мои питомцы - моховые пни,
Я говорю, но искажает звуки
Туман - как распыленный алюминий...
Когда снегов извилистое жало
И льда пожатие
Убили до весны,
Могло ли быть, что солнце задержалось
В моих объятиях?
И что мне делать с ним?
***
Если некуда жить -
В шкафу обгорелого бора закройся,
Ребра его оплети - ты же гибкий туман,
Переносчик лирической силы,
И у мертвых, казалось бы, сосен
Дыхание есть под корой,
В глубине затянувшихся ран
Селенита готовятся спилы.
Спи в неживом, не дыши,
Принимай заскорузлые позы,
Фильтруйся сквозь уголь и пепел,
Год развернется - листком черемши,
Свитком березы,
Мхом переспелым -
Из старого свитера у корней
Нить протяни до травы,
Взбирающейся по склонам,
Медленно следуй за ней -
До лишайниковой халвы -
И далее к птицам и дронам.
***
Мы ушли на болота, лишь я и собака - не помню, возможно, за клюквой -
Там неважно зачем - есть желание двигаться, как бы сжигая мосты -
От воронки трамвайных путей, от сквозящего куревом люка
на границе рабочей недели и пустоты.
За кулисами лета природа не рада зрителям,
Мне лучом направляющим служит своя же ладонь.
Опрокинется небо, обогащенное тритием,
И вселенским батутом отрезонирует хтонь.
А наутро в тумане кусты, словно глыбы вареной баранины,
Переезд со шлагбаумом – как изваянье пловца,
Деревянные мамонты пулями окон изранены -
Разве это причина вернуться и снять паутину с лица?
***
Но только не лето, не лето, не лето, не лето -
Останемся связаны сетью дождей и графиком голых веток,
Бензиновым облаком утра, единым билетом,
Прожилкой трамвайных путей под фонарным светом...
Не лето, не лето - не солнца гудящие струны,
Не лето – не долгие белые дюны и белые ночи,
Не лето – воронка горячего вдоха и с крыши лунной
Выход в объятья бессонного многоточия.
Пусть Лета-река разольется на город рабочий,
Бубнит водосточной змеи заклинающим ртом,
Пусть жизнь на три месяца станет темней и короче,
Но только не лето, не лето, и только не осень потом!
***
Я выключила день.
Он должен умереть.
Остался от него
короткий звон пружины,
И провода нагревшаяся плеть
Остыла без всемирной паутины.
Он заложил вираж с рабочего стола
И на плечо вспорхнул, когда уснули дети, -
Я выключила день,
Я все оборвала-
Он замер в темноте - и что ему ответить?
***
Переезд - открывшаяся рана.
Но еще страшнее умирать
Каждый день, когда из чемодана
Пустота сочится под кровать,
А фонарь и вывеска напротив
С двух сторон над улицей скорбят...
Этот вечер, выжитый из плоти,
Изгнанный, как бесы, из тебя,
Будет возвращаться бесконечно,
Прорезая борозды в груди
Лямкою сумы твоей заплечной
И вставая стражем на пути.
И пространства мыслящая глина,
Придавив к рабочему столу,
Будет жизнь по капле инсулина
Выдавать сквозь тонкую иглу.
***
Полигон экстраверта: снаряды приветствий, мины любезностей и комплиментов,
Осколки взорвавшихся шуток блестят в волосах -
Давай помогу распутать, связать кинолентой -
Твой глубоко затаенный ребячий страх.
А после пройдемся у моря, камней наберем холодных
С прожилками древней крови, пролившейся в мини-мозги,
Ты в логове полководца их положи в изголовье -
Пусть вызывают жалость, как умершие враги.
Аэростат интроверта не отбрасывает на землю тени
И порой пробивает космос, в дигитальной петле застряв.
Давай наберем этих маленьких каменных привидений
С надломленными чертами, с глазами из янтаря,
И с полки твоей, как духи неизданных произведений,
Они будут следить за тобою и видеть в тебе главаря.
А теперь мне пора, я схожу с карусели травмированных персонажей -
Есть орбиты повыше, планеты, покрытые вереском говорящим.
Я камни свои поселю на безлюдном пляже -
И пусть их найдет другой одинокий ящер.
***
Всё прозрачно -
Костёр, например,
Паутины внезапная снасть,
Промокшее платье, вязаный пуловер,
кожа на шее и на запястье,
Тень под глазами, пальцы, когда корректируют
Угол наклона челки...
Обрывки фраз, написанные пунктиром
По воздуху, но такие четкие.
Каждый из нас – макет человека на проволочном каркасе,
Проницаемый для дыхания и тепла.
Когда мы идем по трассе,
Водители не замечают наши тела.
Когда мы сбиты и летим по кругу,
Отдаляясь от центра и остывая,
Мы eще долго видимы друг для друга,
Мы все еще стая,
Пока не сорвалась в утро белая ночь,
Пока различимы на небе последние многоточия...
Все прозрачно – рассветного моря скотч
И полог палатки к исходу ночи.
***
Кажется, что страница когда-то зачитанной книги
Спит годами и ждёт своего костра -
Как бы не так - она заползает к тебе под одежду,
налипает на тело и тянется буквами в поры,
Гравюры становятся неуместными татуировками,
края бумаги, как лезвие топора,
Прорубают под веками новые коридоры
до дна глазного колодца -
Если ты слишком тверда, чтобы плакать, возможно,
Твоя печаль дикой зеленью изольется,
Но ты не поймешь того, кто валит столетний лес, открывает древесные кольца,
переплетает кольца
Свои с чужими -
Твоя всемирная библиотека, вчитавшись в тебя, на коже твоей наколется
Изнутри.
И сгорит сразу вся - при первом легком нажиме.
1992
На вершине зимы темно.
Народу с первых автобусов пробирается много,
В толпе осьминогой,
сумчатой никто тебя не узнает
на окраине, там, где стелла въездная,
за Привозом, за гаражами.
Ножами к горлу приставлены эти годы -
Девяносто первый, девяностой второй.
Встаёшь в строй,
что изгибается длинной петлей, вытянутой из города.
Дорого, всё невозможно дорого
для простого советского человека
На склоне века,
скользком, где не за что зацепиться.
Мы прячем от покупателей лица,
поднимаем ворот, отходим в тень…
Деньги в радость не только пройдохе,
Но пойди докажи себе, жертва эпохи,
Что ты по-прежнему живописец или поэт,
А этот рассвет
за колхозным рынком, за гаражами
Вонзается в пальцы ножами,
Когда поднимаешь с газеты турецкий товар
И торг признаёшь. На морозе главное скорость продажи, а не навар.
Прилавок с модными книгами выглядит благороднее,
Чем это моё присоленное снежной крупой исподнее.
Продам и куплю себе свитер, связанный в Дагестане,
И станет теплее,
и легче расправить плечи
под синтепоном
И стоять на рядах даже немного с понтом.
- Привет!
Вот и самое страшное: старый друг. Поспешно выручку прячу в кармане.
Делает вид, что относится с пониманием.
И говорит:
- А ты знаешь, что твой женился? Извини, если нет…
Слушай, а можно продать с твоей помощью блок сигарет?
Дорога домой напоминает каторжную литературу.
Прирастают ноги к ступеням, тень - к бетонным стенам,
в квартире плюс (а может, минус) тринадцать.
Вот и казнь за противокультурную авантюру.
Если такая вина существует и может вменяться.
Зато теперь всё равно, с каким дипломом, с какой фамилией становиться в продажный строй.
Девяносто первый, девяносто второй,
эта яма-зима и в нее уходящие лица, лица
По кругу, воронкой базара, по склонам, где не за что зацепиться.
***
- Что вы пьете в буран?
- Жгучий голос, рассеянный микрофоном
по хрустальным воронкам с отпечатками ДНК.
А еще - неназванный жар между смыслом слова и тоном,
Но первое — это поток, а второе — процент глотка.
Добавляю кубики смеха, что тают в ладонях горячих...
Помогите, господни напитки, не сползать каждый миг по стенке! -
О, все затмевающий alus волос, шелковистая пена незрячих!..
Что вы сказали? Здесь не буран?
И ветер со льдом у меня в бокале, а не бьет под коленки?
И что вопрос не о об этом, а «что вы льете в стакан,
оплетенный зачем-то полынью и прикрытый рукой?» -
Это жидкая магия избавления от неизлечимых ран,
Это ведьмина вишня, чтобы уйти легко.
***
Я травмируюсь о простые действия: шаги в коридоре, улыбка, рукопожатие,
Режусь о мирные тексты: как ты, выглядишь хорошо, видно, что отдохнула за лето,
Колом осиновым входят в меня слова: давай, до завтра, позвони если что.
Ты удаляешься, и мне нечем дышать,
Мой взор струится за платьем, в которое ты одета,
Все тепло покидает меня, прильнув к твоему пальто,
Как твой ребенок. Он знает, что должен остаться один,
Окаменеть, не плакать, выходить к доске или вставать к плите,
Найти психиатра, подобрать препараты и терапию,
Он знает, но повторяет шепотом: мама, не уходи,
Сжимается в точку встречи грудных костей.
Становится пылью
Моё тепло. Я замораживаюсь узорами на экране,
Обо мне говорят: талантливые произведения,
Не жалко поставить лайк
На этих ожогах, на этой изящной ране,
Похожей на вырванное из земли растение,
Зажатое в кулак.
b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h
Поддержать проект:
Юmoney | Тбанк