РАБОЧИЙ СТОЛ

***

святейший, августейший полдень,
твой прелый саван листьев приказал
нам долго жить. когда цунами
будет делать взмах — я вдалеке
почувствую лишь атом соли на губах.
жизнь попеременно становилась
скроллом: свайп
вверх
влево вправо
вниз,
я свайпом расщепляю листопад,
цунами оборачиваю вспять, и
августейший полдень предстает
всем тем, чего так тихо ждал.


***

в мегаполисе Бог живет
как будто
по углам:
он черный кот
в решетке подвальной;
он сизый голубь
уснувший под лавкой.

Бог (как и я)
живет лишь
по углам

***

Мне много раз доводилось заглядывать
в замочные скважины, из проплешин штор
наблюдать за статичными силуэтами.
Они жили будто бы по импульсами, все вокруг
них было в отсрочке. Все вокруг них будто бы
ждало ленивого детского толчка. Не то что толчка,
но даже легкого шепота мизинца было не дождаться.
Когда они нанизывали истому на свои острые
носы, колени и другие конечности —
мой глаз иссыхал, произносил всего
одно слово внутрь меня: «Пустота».
Мне доводилось всматриваться в замочные скважины
практически везде, где я бывал. Некоторые из скважин
были заткнуты ключами. И даже эта темнота была
интереснее всех тех силуэтов и их острых конечностей.

***

под шапкой согревались
узлы каштанов

под шалью скрывались
пряди сгущенки

под бейсболкой дыбились
зубья заборов

на пустой голове копилась
пыль хаоса

и космоса

сцены крещения

Голову кутали ладаном ребенку с белесыми вихрями
в хлипкой церкви на севере. Колокольный трезвон
разгулялся, когда купель наполняли чем-то вроде
милкиса, и белесые вихри смеялись от погружения.
Перекрестились женщины и их юбки в полу,
перекрестились и свечи.

А на севере тепло: цвела вишня, и ее белесые
лепестки стали рясой для церкви и ближайших
прудов. Май кружился, опускался и падал
под горло прохожим. Когда трезвон нагуляется,
а ребенок по-взрослому насупится — его под руку
возьмет бабушка. Она усадит на колени, и будет
качать, качать, качать, а еще тихо напевать:
что-то про голубой вагон
про крылатые качели
и прочее, прочее,
прочее.

***

ты рисуешь иссиня-зеленый простор
и под ребрами держишь как совестный вор
покажи мне на нем богомола
я молитву прочту без глагола

нарисуй на мне куполиз звездного неба
чтоб прочел я на нем что раскатистость ветра
будет дуть непременно с Нептуна
мы к нему подберемся по струнам

за решеткой гнездо и прозрачная птица
как сухое свидетельство что нам томиться
в этой камере долгие годы
так рисуй же взмахами гордыми

persona

я и классов девяти не окончил,
как покрасневшее море окутало искусственный остров,
и луна приоткрытым веком стелила по нему мрак.
оставался всего месяц до марта и сезона 花見,
а врученный пистолет — единственное средство,
чтобы закрутить лепестки веером танца.

это больше меня в тысячи раз,
и сильнее в десятки тысяч;
ну а у меня — пистолет, пулей которого
можно хотя бы сравнять счет. когда она
будет уже у виска — прошептать заклинание,
которое закружит гомон лепестков,
и призовет чистый март: он будет
чище любого моря,
чище любой воды,
слепее луны.

***

Э. Я.

осталось тополю лишь обнимать колени
вприсядку слезы лить которые мы жгли
и на кусочке соли выжженой земли
проступит зернышко ребячьей трели

потом набат пробьют крылами
седые голуби ушедшие в пике
я покажу на собственной руке
как тихо зернышко клевали
узлы идущие кругами

железнодорожные стансы

1

вокзал был полон помешательств:
деревья в камуфляже высадили лес,
на треснувших и голых ступнях
играли мухи в салочки, а воздух
квашеный пытался опьянить.
ты тоже часть этой картины, с тех пор,
как в пользу колеса свой отдал дом
и подчинился его воле. поезд
остановился в предвкушении,
и больше нечего бояться.

2

когда черемуха прохладно ухмыляется
тебе, то это в переводе значит: «вот ты и дома».
перрон умеет по-отцовски обнимать,
и он прольет слезу по-матерински
на без того порыжевшие рельсы.
шагай, не будь так робок —
путь был долог.