РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВРоман Якунин
В дозвуковую глину
04-09-2025 : ред. Борис Кутенков
***
- Знаешь, пап, а я тобой горжусь!
Ж
у
х
.
.
.
Сынок, я рыба, снятая с крючка.
В твоих руках.
Отпускай.
.
.
.
Дышать, дышать, дышать.
На ресничках Солнца — Шар,
голубым набрякший.
Его надышало море.
Запись сделана карандашным
грифелем на полях
газеты «The Wall Street Journal»,
которая свисала
с края письменного стола,
в кабинете Джона Каса'ни —
руководителя программы «Вояджер -1».
Найдена лунным лучиком 05.09.2017 в 20.23
Сачок для света
иное немо умоляет в мимо
не тронь меня словами ты ломаешь
сверхтень ползeт в дозвуковую глину
я немо немо немоне-Моне
ломает кисти светом преломляясь
как свет от боли он растëт углом
отстëгивает стог от права быть-вовне
а быть собою немо-свето-стогом
из скошенных лучей неставших молоком
став перегноем ломаной дороги
внутри травы зверей зачем-мне-жить
сквозь дудок лес, пришедший в здесь, пляши
— я между дудок между про и дрогни,
я между строк рандомных длин,
там, где убей равняется любви,
я между болевым и избавленьем в грогги
оставь оставь не забирай ещё
и забери я не могу так больше,
прости меня — я самонепрощён,
самонепри'нят не подписан счёт,
а я хороший всё равно хороший
ты мне дарил меня в горошек боже
что носит это платье я не знаю даже
а светом быть в начале света страшно
привыкший умирать и возрождаться в каждом
кого не полюбить не в состоянии
в христе иуде ксенофобе маме
россии крошке тле помойной яме
в ходячей расчленëнке век натружен
в тебе до умиления раздетом
в еë взволнованном неотраженьи в лужах
самоубийстве саможизни самой
чëрной вдове еe штурма'х в пакетах
еë любовь что ты об этом знаешь
я мама трус но с богом обезбашен
роман дурак играет чудесами
не спрашивай куда мне падать дальше
я под мурашками я павший павших
мне выбор от рожденья не давали
Совсем ничего
1.
На свадьбу дарили
нам мамы иконы
Матери Божьей,
Иисуса Христа.
Ты знаешь, потом мы,
когда разводились,
всë ровно делили,
делиться устав.
Уходя, из квартиры,
я только Марию
с собой забрала.
Оставила брак,
органзу, Иисуса
на бесшторном окне,
а может, кровати,
там валялось ещё
что-то с экскурсии,
мамино «хватит».
Прошло пару дней,
позвонила бабуся,
на Красную горку:
«Внученька…
Маша…
Ты знаешь,
я плачу и плачу
несколько дней…
Мне горько, так горько,
что Боженьку нашего
ты оставила там
совсем одного.
Моего Иисуса»
Помню тогда,
коленку нечаянно
ошпарила чаем.
Я поняла,
что совсем ничего
не знаю о вере
и о бабусе.
Разве это она говорила тогда?
Нет, не она.
В ней от неë
было в звонке
совсем ничего
на бесшторном окне
в квартире без окон
совсем не кровати
но всë же квартире
в съемной гробнице
совсем ничего
2.
Что ты плачешь? Кого ты ищешь, жено?
Зайди в пещеру, зайди в квартиру,
окоп, госуслуги, особняк или храм.
Меня там, Господи, нет.
Я здесь пред Тобой.
3.
господи-боже
говорит во мне боже
когда меня нет
4.
Настолько красиво
что не может быть ложью
и в воскресенье
бог пишет и пишет
мной пишет и пишет
во мне
и пишет и пишет
моë
двухтысячелетнее
трëхсоттысячелетнее
совершеннолетнее
стихотворение
Погост и хватит
как свет меняет суть
меняя угол
1.
Земля рисует небо кистью дуба,
молитвой поля: клеверный рассвет,
в зените – одуванчик в миг обдува,
а маковый закат уснул в сосне.
В земле нашëл призванию окошко.
Отвечу, мастер, в стиле монохрома.
В осипшем свете мраморная крошка
с надгробья пала в небо чернозëма.
Не кипарисы – шаттлы в «Звездой ночи».
Надгробья гибнущих цивилизаций.
Пузырь вселенной станет плоским.
Впрочем,
в «Подсолнухах» кричат протуберанцы,
как без летучек жизнь, пыталась докричаться,
отрыть, перевернуть и дать пощëчин,
вернуть себе пушистое пространство,
в котором был, я в целый свет влюблëнный
и в играх с беспросветностью зелëным,
собоюцелым, не делясь на спектры.
Запутались, целуясь, электроны,
а ты дрожишь как звëздный клевер мелко,
когда я соснами тянусь тайком,
смолу как сон, вытягивая в стих тугой.
Игольчатыми строчками вот-вот дотронусь
до чернозёма неба твоего,
до самой перегнойной, нежной тонны.
Нас тоньше сплющить вряд ли бы смогло.
2.
Бог дарит жизнь, всегда от смерти в шаге.
Коллайдер квантовых туннелей в шаттле
надует пузыри других вселенных.
Но не сбежать.
Задача не решаема.
Смиримся с яблоневым несмиреньем.
Я, умирая, не собой живу.
Как голос твой прошил меня впервые
и одуванчиками рос навылет,
летучки мне из детства возвращая;
как улыбаясь в девичью коленку
Бог голову Адама прошивает;
как имя внучки, грея, прошивало
дневник и дом, так получилось - в клетку,
под Курском умирающей старушки,
по голоду, как по воде, идущей;
мы в микромир – геном детей-вселенных,
прошьём надежду, назовём нетленным.
3.
Четырëхмерный радужный пузырь
рисует снова нам большой художник.
А мне достаточно одной твоей слезы,
она как мир, с креста упавший, божий.
«Вселенная – слеза», напишут на заборе.
А больше ничего и не откроют.
Наступит клеверный рассвет лептонов.
Вновь солнце – одуванчик, в миг обдува,
с летучками планет, что станут домом,
где молится мой мастер кистью дуба.
Там новый я, подобно брызгам света,
всë также бьюсь об пустоту как угол.
Мой микромир расчëсан до портретов
иных углов иного светочуда.
Портрет под слоем краски у подложки.
Мой папа.
Здравствуй! Я тебя искал, но
не смог изобрести воскресор. До'жил
я тоже до конца вселенной. Странно.
Я столько лет сжигал миры и роли,
чтобы понять, что эта боль – наследство.
Красиво разлагаться – дар:
пиролиз.
Сожги мой страх, нам на двоих погреться.
В земле нашëл признанию окошко.
Отец, любовь здесь в духе монохрома.
В озябшем свете мраморная крошка,
с надгробья, папа, в небо чернозëма.
Я – мак. На поле, на краю посëлка.
Тут одуванчики и пузыри – всё в кучу.
Отец глядит за играми ребëнка.
Один пузырь
облëк
собой
летучку.
Из цикла «Название дают потом»
Выживу, может быть,
а в клетках твоих затрепетали
монады мои фонари.
Как в сотах из света, медовых лежишь,
как бабочка трепыхаясь,
как бабочка страшная.
Уволь тороплю и тобою рожаю.
Мне лучше пойти покурить.
Куда и на сколько — не спрашивай.
Что ты, девочка моя, насупилась?
Я мужик.
А когда проснусь, ребра недосчитавши, —
в тетради жизнь.
Присутствие через отсутствие.
Тенью ветки завтрашней,
медленно-медленно-медленно машешь
и жабрами листьев дрожишь,
уходящему циклами-сгустками,
составу преступления
на промокших страницах апреля,
где прожил от Архея до Мела,
за рубежи.
b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h