СООБЩЕСТВО
СПИСОК АВТОРОВСтефан Разин-Малларме
СТРАШНЫЕ ТРАНКИ
15-09-2025
MINAVIT – нравственный рассказ
Миневита служила девочкой в конторе и слушала в наушниках внимательную всякую мерзость, музыку, поэзию. Тогда-то она и научилась слушать и принимать Minavit. И наоборот. «Амброзия – Царство Смерти», – сказал ей трагично недоступный и недостойный её, а потому незримый ей голос, но она тоже не послушалась и продолжала слушать музыку и разный хлам.
Но как-то раз вечером к ней постучала весталка и принесла ей вести о том, что открыли остров на и в котором всё наверняка бесплатно. И Миневита пошла туда. Там её встретили тепло: обогрели и накормили, и даже напоили вином. Миневите там так и этак понравилось, что она решила остаться на острове, в Царстве Амброзии, навечно. И она, она попыталась это сделать; поначалу всё шло достаточно успешно, но потом Миневиту стали одолевать смутные сомнения и сновидения: ей показалось, что она находится на угольном острове, а в небесах сверкает бестактная чёрная звезда. «Но, впрочем, ей всё это казалось», – так она подумала потом и даже перекрестилась. Но ей это не помогло, сновидения продолжали её посещать и мучить её бессонницей.
Как-то раз она проснулась в совершенном одиночестве раздвоенном и в бессоннице, она оглянулась: она лежала одна в холодных подушках в бесчувственно чёрной комнате в спокойном одиночестве. И одиночество её было настолько совершенно сочувственно и хорошо, что она даже задумалась, но это довольно быстро прошло. И она снова стала смотреть сновидения. И она спала без просыпу, и всё это было без конца и строго без спросу. Как вдруг к ней и прямо в комнату залетел зелёный томный попугай и вяло сказал ей довольным и усадебным голосом: «Утро настало». Но Миневита не проснулась и не спряталась или не встрепенулась, она погрузилась в какое-то тяжкое и мутное, как жидкий уд, забытьё, как будто она вышла замуж. И то ли в ней, то ли перед ней плавали недовольные круги: они шли перед её глазами резко. Миневита попала в какой-то не тот елейный непристойный недопустимый, как падёж, круг и не могла оттуда выбраться. «А ведь была хорошая бесшумная девочка», – пропела ей то ли томная весталка, то ли какая-то бесплатная белая птица, которая пропала. И Миневита погрузилась в ещё большее забытьё и ещё больше забылась и забавлялась в забвении. И круги поплыли или понеслись по воде. Но Минавиты больше не было.
Mi-na- vi- ta
БЕСЫ В ЛЕСУ
в этом сугробе а нет ничего
О. П.
1.
Это случилось, а может быть, даже свершилось в рождественском лесу. И бесы заблудились, и было их десять или около того, очень даже неважно. А ведь уже смеркалось. Слишком ясно торчали и стояли на тёмном небосводе очи светил, и очень как-то низко и боязно и очень призрачно сверкал глаз Сириуса, и богато, ох и ах как, искрился снег, плотным саваном али покровом лежавший на земле и на гнущихся под его тяжестью ветвях. А сиял там и сям замёрзший мёртвый воздух, там густым слоем своим напоминавший о тумане. И вот заиграл и покатился куда-то, как музыка, по небу красный метеор. И бесы стояли и яро внюхивались в темноту. И вот одному из них показалось, что вот соседнее дерево кликнуло другое соседнее древо и повернулось к нему, т. е. к бесу, передом, т. е. лицом, и придвинулось на полшага к бесу.
И бог его знает, но, видимо, какое-то прошло время, и бесы гуськом двинулись, смотря отчего-то почему-то на полную и белую гусыню-луну. И замыкавшему снова показалось, что деревья передвигаются и заступают путь.
И бог его знает, но, видимо, что-то прошло, и бесам открылась совершенно ровная естественная забавная круглая полянка, над коею и покоилась полная и белая луна, аки печаль. И бесы стояли на средине поляны и молча и едва дыша. И один из них поднял как как будто голову и, может, бог его знает, быть, даже завыл нечеловеческим голосом, и Бог его знает, и может быть, даже на луну, и остальные последовали его примеру. Деревья уже обступали и обстояли их. И бесы бесстыдно уже, и бесстрашно уже, и тесно стояли, и прижавшись друг к другу и еле уже дыша. Окружавшие их деревья, отдышавшись, уже также стояли, и тесно уже прижавшись друг к дружке и, казалось, тоже уже и, а, но дыша. И внезапно одно дерево, древо осенило беса, и, бог его знает, наклонившись, и схватило его своими костистыми, аки корявыми, когтистыми мускулистыми густыми ветвями. И может быть, он закричал и завыл, ей богу, не своим и человеческим голосом. Как бы там ни было или было, другие бесы молчали и не последовали, и не готовились его примеру, и смотрели и, прижавшись, на что-то свисавшее с этих ветвей, и неприветливо, и неприятно так капала кровь на них. И одно древо, дерево суком беса пронзило своим, и полноправным, и уже полнокровным, и он закричал и задёргался, будто он на как танцах нибудь и в лесу и страшным и нечеловеческим голосом, остальные последовали его примеру за ним... И что-то вот мне напомнило неприятно это, что я не знаю, и о чём я не знаю, что я не знаю и.
И я вот я какой весёлый рождественский ужас и рассказ написал для вас.
2.
Дело происходило в летнем везучем лесу. Был конец июня. И бесы собирали цветы и нюхали их, сморщившись. И один вдруг так громко чихнул, так что сорвалась крепко соня со пня и, громко ухая, полетела куда глаза глядят в дупло, задев краешком крыла своего макушку завертевшуюся одного из этих бесов, и мягкими перьями своими прошелестев (имеется в виду сова, а не бесы).
И с зеленеющих и пронзающих пригорков стекали весело ручьи и сливались в один полноводный в светлой ложбине. И светило солнце. И жаворонки журчали, трепетно чертя небо. И запел соловей в чащобе. И туча, как чаща, нахмурившись, и вдруг как и тут же исчезла, и ведь разгладилась, аки морщинка на лице ясного неба. И дождь не упал и не выпал на эту благословенную землю. И всё было прекрасно. И всё.
И всё было чудесно. И бесы вдруг стали превращаться в цветы, аромат коих полнил лес и своим благоуханием. И жаворонки, и совы, и олени, и змеи, и соловей. Сверкало нежное лето.
Сияло вечное солнце.
ЙОХАННЫЙ БАБАЙ И ЛЕДЯНЫЕ ДОДИКИ
Додики вы мои ледяные, додики. Что же мне ещё о вас сказать? Мне больше нечего сказать. Итак, начиналось всё так. Всё начиналось так.
Как-то раз ко мне в двери постучал коренастый незнакомый человек. Он принёс ко мне коробку с ёлочными игрушками, со скрипичными спичками в руках он созерцательно сказал, что от кого-то неизвестного мне подарок, от неизвестного, наверное, друга. Я распечатал коробку – и чего там только не было: и зайцы, и китайские прыщавые принцессы, и бонвиваны, и воины с луками, мечами и стрелами, и даже плюшевый рыжеватый мишка, которого я тоже нашёл, который, может быть, если на него надавить, умел великолепно сквернословить и выловить немного моего смеха. Я сложил всё это в кучу в челночную сумку и забросил всё это в угол и позабыл об этом деле. И вдруг приходит ко мне резвое незнакомое письмо на розовой холодной надушенной бумаге, исписанной мелким кудрявым почерком, «очевидно, женский». Я его, как говорится, недолго думая, прочёл, и что бы вы подумали? – нет, это письмо было не любовное, это было несколько странное славное или лирическое письмо, с несколько невнятным содержанием, но что-то в нём было милое и прелестное. Итак, вот оно:
«Мой милый друг, пишу Вам, и рука моя дрожит. Чего же ещё более. Я очень отнюдь не счастливая женщина. И я ведь вам не знакома. Я прошу вас простить меня за то, что я таким образом вторгаюсь в Вашу жизнь. Но больше у меня никого нет. Мой покойный кузен С. говорил о вас так много хорошего. И вот я решилась сделать Вам небольшой подарок в память о моём умершем родственнике. Он так Вас любил. С Рождеством Вас!
Ваша S.»
«Какое милое трогательное письмо», – подумал я. Но тут нечего сказать. Бывают ведь на свете добрые люди. И я ещё раз понюхал конверт. Жаль, что нет обратного адреса. А я как раз хотел купить ёлочных игрушек, так как мне нечем обрядить ёлку – так я подумал и обрадовался, что вот теперь мне есть чем нарядить мою ещё не купленную зелёную красавицу. Итак, мне есть чем заняться на Рождество, и моя угрюмая и сумрачная, как корабль, комната преобразится, и в ней засверкает мерцающее сияние синих елочных игрушек, и мощный запах душистой хвои заполнит, заполонит комнату, смешавшись с запахом – ароматом спелого апельсина. Долой грустные мысли! Но я отвлекаюсь, итак, что же это за таинственная интимная S., сделавшая мне такой милый и легкомысленный и вечерний и грустный подарок? Но ещё более меня заинтересовал этот покойный кузен С., потому что его, хоть убей, я не мог вспомнить его среди моих дальних серых и охудалых и недальних родственников. Очень сложно мне разобраться в своей памяти. В ней столько всего намешано. Хоть я прожил пока ещё довольно недолгую жизнь, надеюсь, мне повезёт больше, чем покойному кузену С. этой S., но меня беспокоит одно ещё обстоятельство: нет ли тут какого-то подвоха или подлога или простой ошибки. Или, может быть, это мои старые серые друзья решили надо мной так подшутить и поиздеваться царственно – устроить провокацию. Но это довольно нелепо. Да и кто бы из них? Все шалуны, мои бывшие знакомцы, давно разъехались в разные части света, и мы очень редко переписываемся. Не думаю, чтобы они решились на такой дорогостоящий выбор: у всех свои заботы, семья, дети. Да и некогда им просто. Мои недавние знакомые – люди серьёзные и не стали бы так шутить, они не перебежчики. Да и в чём соль шутки? В любом случае в выигрыше остаюсь я и я. А игрушек я обратно не отдам, сколько меня не проси и как меня не проси. Разве это было прислано кому-то другому? Но нет, адрес написан чётким твёрдым англическим почерком. Да в любом случае я-то здесь причём? Я не виноват в том, если это прислано кому-то вкрадчивому и другому, я здесь живу довольно давно, значит надо своевременно извещать своих знакомых о своих переездах, а иначе получится вот такой вот конфуз. И довольно об этом. Я готов вернуть посылку тому, кто убедительно мне докажет свои права на неё. Впрочем, вряд ли это случится. Что? Я имею в виду: кто-то придёт и предъявит свои права на неё. Меня одно только интересует: кто же этот таинственный кузен С. С дамой-то всё понятно. Она так и останется таинственной незнакомкой S. И вряд ли я её знал, хотя чем чёрт не шутит сам, но не в этом суть, не в этом-то дело. Живу я сейчас одиноко, так что возможность шуток со стороны знакомых женщин совершенно исключена. У меня вообще нет знакомых женщин. Так, продавщица одна в магазине не считается. Да и не знает она молча моего адреса. Разве что могла проследить. Что за бред? Что за нелепые мысли лезут в голову. Но что это за таинственный кузен С., никак не могу взять в толк, нет и не было такого среди моих знакомых и безумных и мохнатых; я лихорадочно перерывал в голове свои затрёпанные и затейливые воспоминания, но ничего не мог обнаружить. А, ну да Бог с ним. Был, так был, не было, так не было – какая разница? И я стал готовиться Рождеству. И первым делом поехал на базар, чтобы покупать ёлку. Купил: зелёная вся такая красивая душистая хвойная красавица. И рослая. Верхушка её доставала до потолка. В комнате запахло хвоей. Я стал готовиться к Рождеству. И стал накупать продуктов. И ёлочные игрушки поставил на видное место, чтобы не забыть.
И вот как-то раз незадолго до Рождества мне приснился странный сон. Пришло ко мне во сне странное существо, даже не знаю, как его описать, но всё оно было ледяное и деликатное и сказало мне следующее: «Разве ты не помнишь меня? Вспомни меня. Я твой кузен S.», и нарисовало чётко светящейся слипшейся линией английскую букву «S» в воздухе и растаяло вместе с буквой. Я проснулся в холодном петушином ощущении и поту и потом никак не мог отделаться от неотвязного: мне казалось, что это существо присутствует здесь, в моей комнате, невидимо, и следит за мной с какими-то совершенно неявными для меня целями. Наверно, я переутомился – так я решил. И решил взять отгул. Тем более что приближались праздники. Тем более что часть работы я по-прежнему делал дома. Но странно, это навязчивое ощущение, я имею в виду, связанное со сном, теперь не покидало меня ни днём ни ночью, ни во сне ни наяву. Что бы я ни делал, оно было со мною. Я принимал снотворное, пил успокоительные капли, даже решил сходить посоветоваться к врачу, хотя это не в моих правилах: я человек замкнутый и молчаливый. Но тем не менее ничего не помогло. Я даже решил выпить водки и молока, хотя я давно уже не пил, решил снять какую-нибудь тёлку, тем более что приближались праздники, оттрахать её как следует, что впоследствии и осуществил. Ничуть это мне не помогло. Ощущение по-прежнему было со мною. И мне стал сниться по ночам один и тот же сон: будто я лежу один, напившись, совершенно голый на простыне и ко мне приближается какая-то чёрная, как девица, змия, и изгибается, и что-то шепчет или лепечет мне, голая, только я не могу разобрать слов, а потом всё заволакивается сирым серым страстным туманом, и я просыпаюсь в холодном поту и достаю угрожающими руками сигарету из пачки (я снова начал курить) и закуриваю, или никак не могу найти спички и чертыхаюсь, но в любом случае я вспоминаю мельчайшие падробности сна. Они так и стоят дорого у меня перед глазами: вот она, змия, ползёт ко мне, вот она изгибается, чёрная, и шепчет и шепелявит мне… только вот что? – я никак не могу вспомнить, во что она одета, хоть убей. А, чуть было не забыл: тут недавно приходил ко мне один приятель, мы с ним как-то вместе служили в одной романтической знойной стране. Так он мне говорит, что это типичные синдромы ветеранов. Мол надо пройти полный аномальный курс реабилитации, и тогда всё как бы рукой снимет. И всё пройдёт, мол люди и не из таких передряг выкарабкиваются… И он ушёл, а я остался один, на едине со своими болестями и горестями, на едине и один… И вот недавно произошёл ещё один случай. Мне показалось, что на меня из-за шкафа смотрит существо, то самое, то, что мне в первом сне приснилось, прилетело и подмигнуло. Я испугался, сморгнул, и оно пропало на несколько секунд. Вы скажете: «белая горячка», но я ведь ничего не пил, капли в рот не брал, клянусь, к тому же и до Рождества осталось совсем недолго, да я и на праздники пью совсем немного. Что же со мной происходит? Только вот «что»? Неужели действительно вульгарный синдром ветерана и надо сходить к врачу – проконсультироваться. Нет, не хочу и даже думать об этом. Лучше выпью валерьянки. Может, полегчает, а то это Вальпургиева ночь. Можно даже много капель. И забудусь сном. Ах, опять этот сон. Да будь всё проклято! Если это не прекратится, я разобью себе голову обо что-нибудь! Я несколько поутих, сел и погрустил и внимательно посмотрел на свои руки, муки – они были все изрезаны осколками стекла, и с них капала кровь. Я оказывается с досады грохнул своё единственное зеркало, смазав себя по лицу, теперь осталось только разбить стекло кухонной двери и всё будет в порядке. Что же теперь делать-то, а? Как же теперь быть-то? Ума не приложу… Давеча один ледяной додик… Они назвали мне своё имя, они, оказывается, ледяные додики, так вот, один додик высунулся из-за холодильника и сказал мне: «А скоро придёт Йоханный Бабай», и снова спрятался. И я вот теперь сижу и ума не приложу: думаю, что это такой за Йоханный Бабай. И что мне делать-то теперь? Я забросил службу, друзей, знакомых, сижу целыми днями и думаю и думаю, уставясь в стенку: «Что это за Йоханный за такой за Бабай? Что за Бабай, я вас спрашиваю?!». Но никто мне не отвечает: все додики как назло попрятались, и я один, совсем я один остался, и некому меня пожалеть. Что мне делать-то теперь? А недавно один Йоханный, тьфу, Бабай, тьфу, додик, высунулся из-за стенки шкафа и сказал мне: «А ум хорошо, а один лучше», и спрятался за стенку шкафа. А я вот теперь сижу и ума не приложу: а что же мне делать? Даже ёлка меня не радует. И апельсин меня не прельщает шёлковый. Да куда там записная ёлка или тёлка и апельсин, даже ёлочные игрушки и булки меня не веселят. А недавно один ледяной сказал мне такую истину грустную, такое мне сказал: «Совсем ты стал йоханный, совсем ты как Бабай». И спрятался, я не помню, за табуреткой или за диваном. И я сижу молча, уставясь в пол, и думаю. Думаю свою думу. Свою молчаливую думу. Думаю думу. Думаю. Совсем я стал молчаливым. И думаю, думаю, думаю. А вы знаете, что скоро придёт Йоханный Бабай? То-то и оно, что не знаете. А вы ничего не знаете. А они знают и означают. Додики, додики, ледяные, ледяные. А они знают. Додики, додики, ледяные, ледяные. Додики, ледяные, ледяные, додики, додики, ледяные…
ОЗНАМЕНОВАНИЕ
Недоумевая, я слушал её, всё больше и больше удивляясь. А она говорила и говорила. Поток её речей лился золотым дождём на мою расплавленную голову. И я умолк.
«Если ты выйдешь во двор, ты увидишь белый снег, а на нём следы собак и людей, а ещё ты увидишь, как тает солнце на горизонте, и как проступают звёзды на синем пологе неба, и как алая луна встаёт там – над прудом, который стал похожим на каток, но ты не можешь кататься на нём, потому что кто ты такой, чтобы кататься на коньках? – ты всего лишь мозольный терапевт, которому суждено лечить убогих и вставлять свечу в шандал и листать запоздалые книги», – вот что говорила она мне, и провожала до крыльца, и оставляла меня ждать и с надеждой смотреть на рассвет, который уже вставал над замёрзшей деревней, и грачи прилетели на картине знаменитого художника, и я ждал её, а она не приходила, и время близилось к концу и сужалось, так что оставалась одна точка – там в конце пути, и в этой точке сходилось всё, что было мне предначертано и образовывало круг, и в этом круге оказался я сам, и всё, что было за пределами этого круга, уносилось куда-то вдаль, как те пейзажи за окном поезда, который увозил меня по одному ему ведомому пути, и я исчезал, как эта точка, которая аннигилируется за горизонтом, чтобы превратиться в солнце, освещающее всё, что есть в этом мире, и идущее по живому пути.
ДИВНЫЙ АРХАНГЕЛ
Длинными медовыми вечерами мы собирались в кружок и обсуждали такое-то происшествие. С нами это случилось? Мы не могли понять. Может быть, с нами, а может, с какими-то иными, которые только прикидываются нами, а на самом деле они летят далеко где-то там, среди звёзд, а мы влачим здесь своё жалкое земное существование, даже не подозревая, насколько мы далеки от него.
И может быть наше понятие заканчивается там, где заканчивается наше существование. Мы не могли помыслить о нём – этого понятия не было в нашем понимании. И наше понимание погружалось в тёмные медленные воды, откуда смотрело на нас волоокими глазами своей тоски. И мы захлёбывались из-за невысказанных слов, глядя в эти расширенные зрачки и теряясь в них, как в зеркале – зеркале, которое не отражает ничего, в котором плавает пустота – пустота наших любви и надежды.
Разверзлись бездны, и в белых одеждах предстал он – архангел наших тоски и печали. Архангел был дивен неземной красотой.
Дивный архангел улыбнулся и сказал: «Заплутал ты во сне, дитя моё? Катишься клубком по нашим печальным пажитям? Ну ничего, поможем мы горю твоему – укажем путь тебе далёкий. Иди к вон той клоаке, что высится над окружающим нас кругозором. Остановись напротив неё и вглядывайся в её мутные воды, хлопай в ладоши – вызывай водяного, обитающего под водяной лилией. И воздадутся тогда тебе все печали, струи дождя разойдутся, и ты пойдёшь сухой и невредимый, аки ангел небесный, чертить на песке круги и сажать на огороде помидоры, чтобы сделать из них себе – уставшему страннику – вечный кетчуп».
Я помахал руками архангелу, помахал головой и пошёл огородами к калиточке, что вела на тропу к шалашику дяди Васи. А у дяди Васи крепкий самогон, селёдка и кусок сала, а также две цибули, которые я намеревался съесть.
РАССУЖДЕНИЕ В ДУХЕ
Я ворочался на кровати, тщетно стараясь поймать сон. И сон не шёл ко мне. Сон шёл ко мне в руку и оставался там. А я скользил по своей руке, по её впадинам и изгибам, по линиям моей судьбы, которая так и не совершилась, и осталась где-то там, среди тех ненадёжных проектов, которые диктует нам будущее. А будущее было туманным, будущее было небольшим, оно съёжилось, как тот ёжик, и прыгало по комнате, как маленький мячик. И я увидел свой сон.
Как будто мы движемся по железному туннелю, а из стены торчат железные зубы, и мы стараемся проскочить меж ними, меж тем в стенах туннеля открываются дверки и оттуда выскакивают какие-то существа, они машут руками и мешают двигаться дальше, но вот одно существо взяло меня за руку и повело в одну из этих дверок.
Я зашёл и увидел живую изгородь каких-то высоких кустов. Я оглянулся и увидел замок, который высился позади меня. Я замер. Чутьё подсказало мне, что нужно идти в этот замок, и мне там найдут определённое место, в котором я могу находиться в отдохновении и приятных раздумьях. И я немедленно заспешил, направившись прямиком к главной аллее, чтобы подойти к парадному входу замка. Я спешил и спешил и спешил, и, наконец, я подошёл к главной двери замка. Ненадолго остановившись, я смотрел на высокие ступени и на дверь над ними. Потом я поднялся по ступеням и зазвонил в колокольчик.
Мне открыл лакей в ливрее и спросил меня, что мне угодно. Я ответил, что хочу видеть господина. «Наши господа, они, изволят почивать, – был мне ответ, – лорд Джим – человек строгих правил, он не встаёт раньше положенного». – «Что же мне делать?» – сказал я. – «Дождитесь положенного», – ответил мне слуга.
И я спустился по ступеням и пошёл в сад. В саду сияли цветы, и была весна, и я опустился на скамейку и задумался о том, что означают слова слуги. Не найдя однозначного ответа на этот вопрос, я стал чертить на земле круги тростью, которая оказалась под рукой, как вдруг один круг задвигался, и он открылся, и в нём показался глаз. Глаз смотрел на меня, и я чувствовал, что я превращаюсь в ветер, и лечу над зелёной землёй, и хлопья огромных белых звёзд мерцают надо мной, и я ищу среди них ту, которая мне ближе всего, и понимаю, что это и есть предел положенного мне, а остальное – враки и суета, та позолоченная мишура, которая мешает видеть нам, сбившимся со своего пути, какая из звёзд нам ближе и роднее, и по траектории движенья этой звезды прочитать свою судьбу, и найти в ней своё счастье и такой долгожданный, такой срочный, такой обетованный и такой обожаемый и оберегаемый покой.
ЗАСЕДАНИЕ
Алые отблески негодования сопровождали меня всю жизнь, и я ожидал, что меня съедят эти люди, бросающиеся словами, вопящие о своих нерождённых детях и признающие молча свою правоту. Но я выходил гордым изгнанником из их тени и шествовал дальше, не находя в их словах ничего достойного внимания, и они толпились и посылали бессильные проклятия мне вслед, и закатное солнце освещало их причудливые тени, колеблющиеся на мостовой.
Но однажды они вызвали меня в зал суда и там задавали мне вопросы: как я смел в двенадцать пополудни выйти из дому и направиться к овощной лавке и купить там горький апельсин и съесть его при всех? Разве не знаю я, что в двенадцать пополудни я должен находиться на складе готовой одежды и примеривать все эти пальта и бессмысленные пиджаки и копаться в ворохе чужого ночного белья, только что привезённого из прачечной? На что я резонно отвечал, что у меня уже есть пиджак, и он мне ни к чему, и что чужое бельё мне не интересно, и что если вы хотите выслать меня из страны, то и высылайте и дело с концом. На что они, посовещавшись, объявили мне, что, дескать, я приговариваюсь к трёхдневному покаянию и к распластыванию мокрого брезента на нашем огороде. Я, выслушав всё это и засунув руки в карманы и насвистывая весёлую песенку, вышел из зала заседания.
На следующий день я в специально выстроенной по такому случаю субмарине бороздил просторы океана, и стаи серебристых рыб с молчаливым вниманием толпились у моего иллюминатора.
И только одна мысль не оставляет мой ум в покое – вдруг наши сограждане соберутся на площади и решат в один прекрасный момент, что таинственные верховные господа приказали им идти на Восток. И там они разобьют шатёр, сядут в него все и поднимут заздравные кубки, и в тот же миг превратятся в призраков, разлетающихся, как лёгкое марево волшебного тумана, от лучей настоящего солнца.
МОНОЛОГ НАЧАЛЬНИКА СТАНЦИИ
Завели манеру бросаться под поезд на моей станции. Нет, ты пойди домой и тихо повесься или прими яду. Так-то вот, таков мой совет, а ещё лучше – выбери время, сядь на пригорке и созерцай солнце, пока оно не убьёт тебя, потому что моветон бросаться под поезд на станции, которая принадлежит мне.
Ты лучше подумай о своих детях, подонок. Вместо того, чтобы оставлять их сиротами, ты устройся разнорабочим на станцию и разгрузи пять вагонов со стройматериалами. А то нашли себе моду – бросаться под поезд на моей станции. Ты лучше скажи мне – скотина ты или не скотина? А если нет, то я отправлю тебя трудиться на железнодорожных путях моей станции. А то взяли себе моду – бросаться под поезд. Ты лучше выдумай новое человечество и служи, служи ему верой и правдой, и тогда, может быть, тебя поднимут до моего чина, и ты станешь начальником станции. А то нашли они занятие – заниматься кознями.
Нет, ты расскажи всем и каждому, кто ты есть, и тогда я, может, рассмотрю твою кандидатуру на роль стрелочника. И тогда будешь служить мне верой и правдой. А то выдумали они новую веру – бросаться под поезд на моей станции.
«Ты кто таков есть? Ты кто таков?» – спрашиваю я тебя. Ты – безжизненное тело, лежащее на моём пути. И поэтому я убью тебя, убью тебя, убью тебя, чтобы закопать на моей станции. Чтоб ни одна звезда Востока не заподозрила меня в наивности. Так вот кто я такой! Я – всевидящий Бог и начальник станции культурного района научной области неведомой страны. И да хранит меня Бог!
ЧАРЫ НЕСЧАСТЬЯ
Я был очень несчастен. Я бродил по улицам и рассматривал витрины магазинов. Я заходил в тёмные дворы и мочился возле мусорных куч. Я рассматривал надписи на стенах. Я любил подолгу глядеть на небо, сидя на крыше с бутылкой портвейна.
Но потом я осознал себя одним. Я понял, что я щепка, тонущая в океане страстей. И я проклял своё состояние и захотел умереть.
Часами я сидел в своей комнатушке и измышлял свою смерть. Эрос и Танатос боролись во мне, и я проваливался в какую-то чернильную тьму, где не было звёзд и только жалкие лужи отражали огни мигающих фонарей. Но вот забрезжило утро, и я вышел из дому и закурил сигарету, стоя у ступенек крыльца. Ко мне негромко и тайно приблизился какой-то прохожий и заговорил со мной: «О чём скучаешь, малый?» – «Да вот, думаю о смерти», – ответил я. – «А чего о ней думать? Смерть – она ежевика и, как жимолость, умоляет тебя о милости твоей. Но если отдашься ты ей – вынесет она тебя на другую сторону. И там ты останешься стоять и наблюдать за движением планет и за зраком тяжёлого светила, которое смотрит на тебя и не может понять, что ты можешь понять. Так останься же здесь и не выдумывай себе на голову новых глупостей. И пусть алая точка во мраке поможет узнать тебе свою судьбу и раствориться в ней». И он пропал в тумане, как будто его и не было.
ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ЛЯГЛАНДИИ
Путешествуя по бескрайним просторам этой страны, я открыл одно удивительное свойство: никто из павших на моём пути не ответствовал мне любовью. Никто из них не был способен на деятельное сострадание и участие. Напротив, они старались уязвить меня, выйти мне в спину и дышать в затылок, что повергало в сокрушение моё скорбное сердце. Они влияют на меня и вливаются в меня и текут во мне чёрными реками крови, пока не останавливается сердце.
И ещё одно маленькое замечание: только дети безбожников и богоборцев способны на сострадание и участие. Господь с ними. Отдельно хочу сказать про верующих: они никогда не подадут тебе руки, благочестие их не замечает насекомых, ползающих на дороге, так как они уверены в своей правоте, Бог им всё простил, а нас – закоренелых грешников – он будет наделять полыхающим пламенем и жечь на кострах своей любви.
Так мы и ходим, как светоносные одеяния, блуждающие и колеблемые дуновением перемен, сияющих нам со своих незапятнанных вершин.
НОЧЬ
Я курил на балконе. Искра горящего пепла долго летела в ночной темноте. И я наблюдал за ночью. Наблюдал, как она поглощает дворы, зелень, скамейку напротив моего балкона. И я радовался тому, что всё исчезает. Что уходит великая сила жизни и настаёт ночь.
Я остался один напротив ночи. Я наблюдал, как горят огни в домах. Наблюдал за тихим течением жизни, как люди входят и выходят из подъездов, вон машина завелась и поехала, и эхо донесло до меня звуки шансона.
И вот наступила непроглядная темень и тишина. И в этой тишине скрипели только древесные лягушки, невнятные компании удалились куда-то прочь, и только побирушка звенел бутылками под окном. И снова всё стихло.
Я наслаждался этой темнотой – она уводила меня в глубину своего чёрного сердца, и там я засыпал, убаюканный снами, с мечтою о нашем нездешнем детстве и о нашей непроходящей молодости.
Но вот что-то зашевелилось там, в глубине неба. Небо стало стремительно светлеть, и запели птицы. И вот уже алая кайма опоясала горизонт. И показалось солнце – тяжёлое, золотое, оно вздымалось из какой-то пучины, и оно избавляло мир от тяжестей повинности, потому что ночь – это неискуплённая вина. И оно заполонило всё своим золотым светом. И сердце тяжко сорвалось у меня с груди. Я почувствовал привкус того пепла, что летел вниз, упав с моей сигареты. И я расстался с солнцем, чтобы уйти во тьму на веки вечные. Во тьму голубиной юдоли и заколотых агнцев.
ВНУТРЕННИЙ ЦАРЬ
Я покончил с внутренними врагами и приступил к внешним. Женщины и цветы высились передо мною, как две огромные скалы, и не могли избегнуть моего внимания. «Что ими движет?» – думал я, рассуждая об их природе, и не мог прийти к общему знаменателю. И я замыслил проникнуть в их сердцевину, чтобы понять их устроение. Но они отвергали меня и проходили мимо, пренебрегая мной. И я проклял их – я наделил их чарами колдовской красоты, и они заполонили меня. Они были мной, а я не был ими. И я стал шататься по миру, ища ключик от часового механизма. Мне думалось: я запущу его и часы мира будут сочтены. Зубчатые колёсики перемелют в муку любое начинание и любую надежду. И женщины и цветы увянут. И я избавлюсь от своего покоя и превращусь в пламя, в котором будут нежно подрагивать языки и лизать моё уставшее лицо. Но я просчитался. Я не был создан для этого мира и шёл по пути одиноких. И только став им – этим миром, я обрёл свободу и избавился от цепей разочарования и итога долгих странствий.
ЗАПАХ КОНСЕРВОВ
Запах консервов, нет, всё же мочи, распространился по комнате.
Это был запах резкий и саднящий, который окутал мою голову, явив ей облако дыма, в котором нарисовалась спящая красавица.
У красавицы были закрыты глаза, но она говорила. Она указала пальцем на меня и спросила: «Почём нынче те мгновения, которые ты ловишь, несчастный смертный?». Я долго вглядывался в её бледное лицо и, наконец, ответил ей: «Те мгновения, которые я ловлю, ведут меня в пустоту моего сердца, где я задерживаюсь на мгновение, а потом, небрежно расталкивая близлежащий народ, перелезаю через перила и смотрю в родную высоту до той поры, пока не закружится моя голова. И тогда я слезаю с этих перил и медленно иду домой, понурив голову и размышляя о тщете всякой участи на этой земле. А что делаешь ты, моя красавица?».
Но облако дыма, в котором сияла красавица, поднялось к потолку и растаяло. А я долго сидел в своей комнате, вглядываясь в мельчайшие трещины в дощатом полу и наблюдая, как ползёт таракан и тащит крошку, чтобы исчезнуть в очередной щели, как будто растворившись в неком небытии, которое сопровождает нас – таких внимательных и таких рассеянных, следуя за нами по пятам и признаваясь нам в любви, чтобы вымолить у нас чуточку прощения. Прощения, которое оно не заслуживает, но которое, тем не менее, застигает нас в самых потаённых уголках нашего сердца, заставляя нас томиться и плакать и расставаться с этим небытием, когда мы встаём и уходим, ступая по дощатому полу к виднеющейся чуть поодаль двери, обтянутой в искусственную кожу и закрытой на один хлипкий замок, который можно вышибить ногой.
ОВЕЩЕСТВЛЕНИЕ СУЩНОСТЕЙ
...сладкая моя уже мёртвая девочка. Я буду называть тебя доченькой, хоть я тебя и трахал. Трахал тебя и жалел тебя, но ты была зверьком непостоянным, была ты каплей придорожной, висящей на дереве. Мочила тебя жизнь, но ты выживала, как могла. Ты доставляла мне радость и горе. Однажды вышла ты с друзьями покурить травки, сияло солнышко. Ты выпустила изо рта клуб дыма и сказала: «Я вижу миги грядущих столетий. И когда ты ответишь мне, кто ты, я расскажу тебе всё, что ты о себе не знаешь». И погрузилась в молчание. И я испугался – а вдруг ты знаешь обо мне что-то, что не знаю я сам. И вовлёкся в твоё молчание. Я не знал, где ты и что ты. Я падал в пустоту, напоминая себе мячик, которым играют, бросая его в стенку, и он отскакивает. И я выпил и начал качаться в кресле-качалке, что стояла во дворе. Я не знал: жива ты или нет. Но время неумолимо приближалось к полуночи. Зачастили мокрые капли дождя. Раздался удар грома. И мы нехотя поднялись и пошли в подъезд. В подъезде ты прижалась ко мне. Мы поднялись с тобой на четвёртый этаж. Я снял с тебя мокрые одежды. Ты тряслась от удовольствия, и я брал тебя. А потом мы привели себя в порядок. Ты поднялась к себе домой. А я, напротив, спустился по лестнице и вышел на улицу. Холодная ночь завлекла меня в свои объятия. Я спустился вниз в другие районы города с холмов, где находился твой дом. Я спускался всё ниже и ниже, пока не очутился в низине. Причудливые дома окружали меня. Я опустился на каменную скамейку и заснул. Проснувшись, я понял, что нахожусь в каком-то странном месте. Было темно. Я пошёл в ближайший кабак. Я шёл недолго. Я увидел такое же причудливое здание с вывеской «Трактиръ». Вывеску освещал фонарь, висящий над входом на крюке. Я вошёл. Я увидел, как господа в сюртуках и цилиндрах плывут мимо меня, касаясь меня локтями. Я шёл в глубину зала и увидел, как несколько из них окружили сцену и аплодировали обнажённой певице. Я узнал твой голос. И подошёл к сцене. Ты пела чудно. Ты была ангелом небесным среди разбойной толпы. Голос твой трепетал, как полотнище флага на ветру. Ты увидела меня и сделала мне знак рукой, указав мне на маленькую дверцу за эстрадой. Что-то держало меня возле тебя, песня дёргала меня за душу, но я подчинился тебе и вошёл в эту дверь. Там была небольшая комнатка, видимо, гримёрная. В ней были стул, стол и зеркало. И я остался тебя ждать в ней. Вот дверь открылась, и ты вошла в неё. Мельком глянув в зеркало, ты подбежала ко мне, обняла меня и долго смотрела мне в глаза. Потом ты отстранилась, села на стул и сказала: «Веришь ли ты мне? Забудь о том, что было. Там, в зелёном раю, нас ждёт необъяснимое». Ты сделала знак, который знают все, кто слушает тяжёлую музыку, и задула свечу.
Пока мои глаза осваивались с темнотой, я заметил огненное жерло, которое возникло в зеркале. Казалось, эта воронка всасывает в себя всю комнату. Предметы колебались, но остались стоять на своих местах. Я заметил, что лёгкая и быстрая тень скользнула в зеркало – это была ты, после чего огненный шар погас. А я стоял во мраке, с трудом сознавая произошедшее, пока не открыл глаза и не увидел себя спящим на скамейке в каком-то дворе. Уже пели птицы, вот-вот должно было показаться солнце.
ЮНЫЙ ВЕРТЕР И ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ СРОДСТВО
Мне хотелось бы написать о том, что русская интеллигенция заключила сделку с дьяволом. Я придумал бы какой-то несуществующий мир, в котором бы дети исходили слезами и вязали себе веночки из колосьев и цепляли на голову. Но нет, в это время, когда ночь окутывает каждую душу, единственный, кто остаётся верным себе, – это одинокий странник, ищущий в темноте свои последние сны.
Один из таких снов явился мне на закате, всё началось с того, что я задумался и опустил голову на руку и прикрыл глаза. Мне казалось, что я бреду по каменной дороге и тут спускается ко мне облако, оттуда выходит человек и направляется ко мне. Это оказался мой старый знакомый, он выспрашивал, как у меня дела, сочувствовал моим злоключениям и чертил карту оптимального маршрута для меня. Вот что, по его мнению, я должен был сделать. Я должен был спуститься к линии горизонта с высшей точки нашего земного шара. Там я должен был найти следы рыси и направиться по ним в самую глубину нашего земного шара. Там находится замок, который построил дядюшка Джо. В этом замке находится прикованная стальными цепями к земле стальная шкатулка. В ней находится сердце русской интеллигенции. Надо открыть шкатулку, достать сердце, откупорить бутылку вина и выпить за здоровье своих другов ближних и дальних. Потом поставить сердце на место и пойти в дальний путь к вечной и изменчивой земле, которая высится за синими туманами, зелёными морями, съесть там волшебный пирожок, и превратиться в восхитительное и сияющее ничто. Вот что он мне говорил.
«А как же судьба русской интеллигенции?» – спросил я его. – «О них не беспокойся – ответствовал он мне, – они трансформируются в некую субстанцию, которая претерпит ряд глубоких изменений и станет торчать посреди мира, как некий восхитительный стыд, обращённый в своём напрасном безмолвии к небесам».
ВОЗЛЮБЛЕННОЕ
Был погожий весенний денёк, когда Валентин зашёл в лавку, чтобы купить себе сувенир. Хрустально смеялась капель за его спиной. Ему завернули подарок, и он вышел. Конечно же, сувенир был нужен не ему, он купил его, чтобы подарить его одной молодой паре. Они недавно справили новоселье. «Сувенир обязательно должен понравиться Толе и Оле (так звали молодую пару)» – решил Валентин и поднял воротник пальто, дабы холодные капли, падавшие с крыш, не падали на шею. Он заспешил, ступая по лужам, надо было успеть домой, чтобы развернуть подарок и полюбоваться на него – Валентин решил проверить, хорошо ли смотрится его подарок.
Сувенир представлял собою обезьяну, поднявшую заднюю лапу и наступившую ею на шар, всё сделано из яшмы. «Наверно, это шар земной» – подумал Валентин и не мог налюбоваться на свой подарок, приглядывался к нему и так и этак и всё не мог наглядеться.
Он завернул подарок в подарочную бумагу и вышел во двор. Неясно блестели звёзды на наливающемся синевой весеннем небе. Валентин шёл к Толе и Оле и нёс подарок в пакете. Он думал: «Обезьяна, попирающая шар земной это мировое зло, и если он подарит этот подарок Толе и Оле, это будет держать их в тонусе, они ни на минуту не расслабятся перед мировой опасностью». Так думал Валентин. Он замедлил свои шаги и обернулся и увидел какого-то человека, который приближался к нему. Валентину показалось, что человек был без шапки и что он машет Валентину рукой. Валентин пригляделся – лысина человека ясно сияла при свете звёзд. Валентин решил подождать человека и выяснить, имеет ли этот человек отношение к нему и если да, то какие у него намерения касательно него, Валентина. Человек между тем приближался, он действительно был лыс, и шапки на голове у него не было.
Валентин стоял и ждал. Человек между тем приблизился, и было видно, как сияет его лысина. Человек остановился, порывисто дыша, и поправил своё пальто и подошёл к Валентину.
- Имя моё для Вас не имеет никакого значения – сказал этот человек, – у меня к Вам срочное дело, – он перевёл дыхание, – я хотел приобрести обезьяну: не спрашивайте меня, как я узнал, где Вы живёте, – это не имеет отношение к делу. Продайте мне обезьяну.
- О какой обезьяне Вы ведёте речь?
- О той, что у Вас в пакете.
- Откуда Вы знаете, что у меня в пакете?
- Не спрашивайте меня ни о чём. Итак, по рукам. Я заплачу Вам хорошие деньги.
Валентин возмутился: «Действительно, у меня в пакете статуэтка обезьяны, я купил её для своих приятелей. Не знаю, откуда Вы узнали о ней, но я Вам её не отдам».
-Мои друзья Толя и Оля справляют новоселье. И я преподнесу им этот подарок.
Неизвестный человек затрясся всем телом и выкрикнул:
- Так знайте же, не будет Вам покоя! – и кинулся бежать, не разбирая дороги, во сгустившуюся тьму.
Валентин пожал плечами. Он постоял немного и шагнул в темноту. И тут он почувствовал, что он проваливается под землю. Наверно, он попал ногою в люк. Но люк был какой-то большой. «Наверно, это яма» – решил Валентин. Он падал и думал о том, что статуэтка разобьётся и Толе и Оле больше не увидать его подарка.
Валентин упал на какой-то батут – он понял это, небольно ударившись задницей о материю, и подпрыгнув. Свёрток по-прежнему болтался в его руках. Валентин сидел на батуте и осматривался.
Над ним сияли звёзды. Он думал о том, что ему делать. Потом он встал и, сойдя с возвышения, на котором был батут, он перелез через ограду, окружавшую батут, и направился в темноту. Там он обнаружил подземный коридор. Где-то в глубине коридора виднелся свет. И Валентин пошёл к нему. Валентин надеялся встретить здесь ночного сторожа этих подземных сооружений. Он шёл и шёл и, наконец, оказался перед закрытой дверью, над которой сияла лампа дневного света. Он отворил дверь и вошёл.
Комнату, в которую он вошёл, освещала лампа. Прямо перед ним были прутья железной решётки.
По обеим сторонам комнаты тянулась решётка, заканчиваясь стеной, в которой была дверь, через которую он вошёл. И тут существа, находящиеся в комнате, сдвинули две половинки решётки и закрыли ему доступ к двери. Задняя часть решётки двигалась по желобкам. Валентин схватился за части решётки и не смог их раздвинуть. Он присмотрелся к тем, кто закрыл его, и увидел, что это обезьяны. Они нагло смотрели на него и бегали по ту сторону решётки. Валентин был беспомощен. Он был один.
В это время обезьяны растворили двери-решётки и вбежали в клетку и схватили Валентина. Обезьяна приблизилась, медленно взяла из его рук свёрток и развернула его. Она глядела на статуэтку. Рассмотрев статуэтку, она подняла голову и сказала Валентину: «И это всё, что ты можешь нам предложить?». Она медленно отломала шар статуэтки. Потом она сказала: «Этот шар то, что ты не осилил, и он останется у нас, ибо то, что под запретом, всегда становится шаром». Тут обезьяна хлопнула в ладоши, и другие обезьяны раздели Валентина. После этого они вышли из комнаты, а из отверстий в стене стала литься вода. Валентин потерял сознание.
Очнулся он, лёжа на земле. Он долго не мог понять, что с ним произошло. Наконец, он встал и увидел, что он находится примерно там же, где он расстался с лысым. Рядом валялись осколки разбитой статуэтки.
Валентин, пошатываясь, побрёл. Когда он шёл, в его голове крутилась какая-то фраза, но он не мог понять её смысл. Наконец, смысл достиг его сознания, и он разобрал слова: «Зло. Возлюбленное. Возлюбленное. Возлюбленное. Возлюбленное зло».
ЭЛЕМЕНТАРНЫЕ ТВАРИ
Они появляются внезапно и наполняют меня иным смыслом. Но есть другие. Их можно узнать в толпе. У них неподвижный стоячий взгляд, и они как будто что-то думают про тебя, хотя ни одной мысли нет у них в голове. Когда они заговорят с тобой, душа твоя уносится в ацкие глубины, там, где в низинах стоит топкое болото, и ты пробираешься по нему ощупью, ползком, стараясь, чтобы трясина не затянула тебя в свою глубь. Элементарные твари живут под водной гладью болота. Стараясь ухватить свою жертву, они беззвучно скользят, распрямляя своё тело. И тело их гладко и черно. Они выискивают тебя среди зарослей и готовятся к прыжку. Ты должен вильнуть в самый неподходящий для них момент, и тогда чёрное тело мелькает мимо тебя и исчезает в трясине. Безрадостное и унылое существование тех, кто попал в это болото, – это капля, падающая в пустоте. Ты поневоле вынужден соблюдать все правила, чтобы не попасть в лапы этим тварям. И вот в конце пути ты сам становишься элементарной тварью. Ты скользишь под водной гладью и ищешь новых жертв, распрямляя своё тело и впиваясь в сырую плоть своими мёртвыми когтями. Ты подобен орлу, упавшему с небес, и отроку, следящему в ночи за движением светил. И ты просыпаешься в темноте и думаешь о том, что жизнь твоя подобна светильнику, охраняемому тьмой. И ты скользишь, распрямляя своё тело, стремясь припасть к источнику и встать над миром ещё одной звездой, что охраняет солнце от солёной влаги безлунных ночей.
ЯД И АД
Яд посмотрела на часы: было уже полшестого. Они ехали с Адом на машине по пустынному шоссе. Мимо мелькали поля и перелески. Дорога вела их в деревню под названием Соломатино. Там они хотели снять дом и отдохнуть.
Стрелка часов неумолимо приближалась к девяти, они ехали по шоссе уже четыре часа, и дороге не было видно конца. Вдруг что-то начало виднеться вдали. Они подъехали к арке, которая венчала дорогу. Яд вышла из машины, чтобы посмотреть на неё. На арке было написано: «оставить душу и войти сюда». Яд удивилась и, вернувшись обратно, сказала Аду про это обстоятельство. Ад молча тронул машину с места, и они покатились по какой-то просёлочной дороге, усыпанной гравием. Они ехали, гравий шумел под колёсами, солнце спряталось за горизонтом, и настала ночь.
Ад остановил машину, воздух стал влажен, дул ветер, и неявный шум доносился до их слуха. «Что это такое?» - сказала Яд. Луна заглянула к ним в салон автомобиля, и в её свете их лица стали бледными. Ад вытащил ключ зажигания и вышел из автомобиля, Яд вышла вслед за ним.
Они стояли и смотрели на луну, и она преображала их лица. Потом они отправились по тропинке, чтобы выяснить, что там шумит в темноте.
«Море», - глухо сказал Ад, когда они вышли на берег, внизу которого что-то рокотало, и лишь свет луны бежал по блестящим волнам.
Яд раскрыла глаза, раскинула руки и, превратившись в чайку, стала парить в тёмном воздухе над морскою равниной.
Ад же превратился в каменный столб, изъеденный солью, обветренный, стоящий на пустоши, как ось мироздания, по которому определяют север, юг, запад и восток.
b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h
Поддержать проект:
Юmoney | Тбанк