РАБОЧИЙ СТОЛ

***


кушетка белый света полоса
мне стыдно как они все мне прощают
я родственные слышу голоса
в улыбке незнакомого лица
молчат мои знакомые печали
и я уже молчу вообще про свет
но мной сегодня что вообще вращает
врач достает врачебный пистолет
по волшебству стреляющий словами
он прячет пули очень далеко
поет о небесах над головами
но небо я какое-то никто
и вы никто мой бог что будет с нами

***


Денис над мыслью завис:
подкралась мысль, словно лис,
и, словно вирус, не уйдёт –
пусти на холст ее в расход,
и цвета получив полёт,
мутирует болезнь её.
Мысль станет лёд, мысль будет мёд – смотри, живёт.


***


Когда думаю про тебя,
Вспоминаю цунами одиннадцатого года.
Ты показал мне, как быстро
Тикают стрелки, как легко
Начинает земля рассыпаться под нами,
Как хрупки дома.
Громко я слышу стук сердца, и
Страшно делить это чувство
С чужими – чтоб все остальное
Ушло глубоко под землю и там сгорело.
Вспоминаю я храм из золота,
Красивейший в мире, за это сожжённый.
И я вспоминаю мгновение перед цунами –
Шуткой и песней, не
Становясь совсем.
Смелости нету
Оканчивать стихотворение.


***


Александр Литвиненко
жив


***


Я успеть попрощаться хочу
Не с тобой, так с эпохой твоею.
Так легко далеко улечу
И сильнее ещё заболею
Коридорами жёлтыми школ
И больничными витражами,
И жвачками по рублю,
И спасавшими женщин ментами,
И стихами, и шутками о
Недалеком Валуеве, Вите
Страшно вспомнить сегодня, Кличко –
Снова пиво у телека выпить
И пойти погулять до зари,
Не наткнувшись на вора, маньяка.
Так что благодарю и прости,
И до встречи за гранями мрака.


***


Простой, простой, уставший от вины,
завял цветок, и песенка заглохла.
И в небе моей родненькой страны
последняя дождя водичка сохла.

Я так любил иронию мою, я так любил,
а всё сейчас иначе.
И в жесте машущем прощальном он застыл,
и дождик мой об этом жесте плачет.

Металла рев в просторах площадей
мне обещает только эхо солнца,
дождя в простую чашку мне налей –
твой голос мне останется на донце.


***


Я долго думал и вчувствовался:
что же я все-таки тут хочу? Чего это я так? И понял,
что хочу запихнуть эту штуку в большой мешок,
всем наплести, что там у меня снаряженье для прыжков с парашютом,
и потихоньку забрать эту штуку к себе домой.
Сначала штука будет привыкать и адаптироваться,
а потом я покажу ей все свои восемьдесят нотных тетрадей,
и тогда штука скажет: боже, как же я не встретила тебя раньше,
а я скажу: шутка, ты уже встретила меня раньше,
и тогда попросит: полюби меня прям вот так, в яме оркестра,
а я скажу: неет, яма оркестра ужасно глубокая, штука,
но она будет долго просить и держать меня за ногу.
И я все-таки сдамся, и однажды
я поцелую ту штуку прям в яме оркестра,
когда он будет совсем пустым,
там будет темно и тихо,
а за окном шебуршать по-английски будет
аллегро дождь


***

Егору Спесивцеву


использованный образ в порнофильме
напоминал, ну например, христа –
опять к нему какие-то дебилы
от собственной никчёмности приста,
и мне со всем глубоким уваженьем
к таким стихам, искусству твоему,
твоё признать придется пораженье –
здесь мастер проиграл ученику:
поэтов секс и концстихотворений
я, очень уважая, не е..у


***

откладываю книги на кровать
дай бог здоровья если ты нашёл их
после всего сознательно узнать
забыть искусство солнечных ожогов
я просто что придется подождать
пока я в бит записываю шорох

***


Сердце разбилось бы – нечему разбиваться:
я задушила в подвале кошку, гасила свет.
Я знаю бедных, отдавших свои рубашки,
и богачей, отвечавших бездомным “нет”.

Что же из этого следует? Что-то там, жить –
очень хотелось. Теперь лишь нейронная сетка
где-то в башке продолжает узорчики шить,
но, как ни странно, вот здесь и ломается клетка.

Если уж жить, то в высотах бесплотных небес –
без обвинений, обмена валюты, пустых разговоров.
Если мне в дверь постучат, то как скомканный лес,
я притворюсь неживой, дальше рифмы не будет