РАБОЧИЙ СТОЛ

восемь катренов о стихах во сне

мне вчера приснилась восемь

выпорхнула из травы

светом и разноголосьем

частью чей-то головы

с верхней петелькой похожей

на зрачка круговорот

под которым расположен

быстро говорящий рот

я к восьмёрке потянулся

и касанием слегка

(всловослипшееся русло

свет на контуре зрачка)

погасил и потревожил

что она себя водой

с трудным словом как на плошку

пролила в мою ладонь

и полоской малой талой

через край по рукаву

убежав на локоть стала

капать в сорную траву

где всходило моментально

разноцветное кольцо

из цветов что бормотали

на траве лежит лицо

этой монотонной фразе

стал я таять в унисон

в этой фразе раз от раза

рифмовались явь и сон

а потом растаял вовсе

до проснуться до понять

что найти мне нужно восемь

и пролить её опять

***

Мне на траве привиделось лицо.

Лицо мне повторяло раз за разом

цветением румянки с чабрецом,

что я ему был прежде левым глазом.

Что я ему смотрел, как плыл июнь,

как в вечер крался волглый ветер вором,

как плавно звёзды инобытию

потворствовали тихим разговором.

Лицо спешило речью и в нахлёст

слова слипались — слышалась усталость.

Как вдруг я вспомнил оробелость звёзд,

которую лицо сморгнуть боялось,

себя раскрытым навзничь на траве

недвижимо-живым, лица деталью

в гримасе времени, где у бровей

цветы и травы только трепетали.

***

У забора с обшарпанной краской

молча Дядя-с-приветом стоит.

Он всегда говорит только «здррасти»

и за «Дядю» не держит обид.

Он среди позабытой разрухи

трёт ладони о старый забор

и подносит их лодочкой к уху,

словно слушает ржавый узор.

И действительно, что-то в них слышит.

Что-то хрупкое и на слуху.

Только что?

Может быть, о поплывшем

белом ялике по ручейку,

жёлтом яблоке (яблоко моют

на колонке, и капель полёт

плавно-медленен) — слышит родное,

ведь улыбка его выдаёт.

Или как на раскрытой ладони

появился от краски рубец,

и ему рукавом в ацетоне

руку трёт у забора отец.

Рецепт радости простого существования или предутренняя пора на втором этаже в панельной хрущёвке по соседству с детьми в квартире снизу, с глухим стариком в квартире сверху, хозяином таксы в квартире слева и перекрёстком улицы третьего Интернационала за окном

неспешно подступала тишина

дневниковые заметки восьмидневной недели

3.03 (понедельник)

восемь кривится, когда кто-то её панибратски называет восьмёркой.

4.03 (вторник)

может, восемь — не цифра, а проводник к непостижимому?

5.03 (среда)

мне приснилась восемь, и утром я написал стихотворение.

6.03 (четверг)

на самом деле восемь самодосказана без наросшего символизма.

7.03 (пятница)

иногда и вовсе возле восьми находятся двоюродные братья.

8.03 (суббота)

кажется, что из верхней петли восьми утекает жизнь.

9.03 (воскресенье)

сколько бы ни старался, не могу восемь развязать.

10.03 (осьмица)

видел, как непоколебима и крепка нижняя петля восьми!

***
 

/тонкие линии чертежа
похожи на нерешительные прикосновения.

черная на белом сорочья настороженность

говорит о точности здешней природы.
говорит открыто,
совершенно/

в красной каске Николай
недоумевающе ворочает пустой лист:

«улетели,
хотя сегодня только четверг»
 

***

А помнишь, как на Киевском вокзале

по залу ожидания ночному,

среди скамеек, на которых спали,

сняв обувь, беззаботно, по-чудному,

бездомные, приезжие в папахах —

бродил, бросался, донимал нырками

неуловимый и заметный запах

сонливости, разбавленной носками.

Мы ждали ранний поезд, а напротив

пыталась поудобнее улечься

с заплаканным лицом старуха. Вроде

она была безумной, взяв за плечи

саму себя, о чём-то бормотала,

и речь её играла самобытно,

сочувственно, размеренно-устало,

и мне от скуки стало любопытно,

о чём она. Я вслушиваться начал.

Там было:

«Безразличием ослабленный

сад яблоневый. День, меня назначь

лучом своим, и я пробьюсь сквозь яблони.

Мой день, мой свет, в ладони тишину

возьми и тишиной их сделай тесными.

В истоки нежности я загляну,

как маки тишины твои чудесные.

Назначь меня, объемли, обреки

судьбу в слова с прощением нахальности».

А после всё: «круги, круги, круги…», —

она бубнила и в беспамятстве стихала.

Умолкла и лежала неподвижно,

как будто укачала истерию.

Лишь напоследок, всплеском, еле слышно:

«Мне внове расцвести», — проговорила.

Когда мы уходили, помню, слева,

собравшись, все трудящиеся нежно

смотрели на неё из барельефа,

и счастьем только пахло безмятежно.

Да, только счастьем пахло безмятежно.