| ПРЕМИЯ - 2005
| ПРЕМИЯ - 2006
| ПРЕМИЯ - 2007
| ПРЕМИЯ - 2008
| Главная страница
| Положение о премии

| АВТОРЫ

| Полина Калитина
| Катя Непомнящая
| Александр Агарков
| Марика Гагнидзе,
  Ирина Квирикадзе

| Андрей Беличенко
| Андрей Пичахчи
| Марианна Гейде
| Олег Шатыбелко
| Анна Гончарова
| Марина Хаген
| Татьяна Мосеева
| Анастасия Денисова
| Иван Марковский
| Елена Харченко
| Илья Риссенберг
| Михаил Зятин
| Данил Файзов
| Наталья Ключарева
| Тимофей Дунченко
| Кирилл Пейсиков
| Виктор Иванiв
| Сергей Тиханов
Номинация от журнала "РЕЦ" № 20, 2004.
Выпускающий редактор Анастасия Афанасьева.
nastya@afanasieva.org

Автор: Илья Риссенберг.

Биография:
Илья Риссенберг родился в 1947 г., проживает в Харькове. Окончил химфак ХГУ в 1969 г. Работал тренером по шахматам (звание - мастер спорта), ассистентом преподавателя философии и истории, социальным работником…Ведет поэтический клуб при еврейском культурном центре "Бейт-Дан". Публиковался в журналах "Соты", "Союз писателей".



"Шесть ноктюрнов"

N 1

Слабый характер Морфея Третьего подыгрывает свету, созидая заслугу, в "ни да ни нет",
Подмаргивает, подмигивает, подливая масло кухонной мглы, огню - Толстяку-с-голодухи, который корчит
Ангела №n, автожир, существо в трансцендентном духе, свой легендарный моторчик
Твердя-отрицая на сленге того же строгого режима обмотки лет.

О не глумись, Твердый, над моей непреклонной преклонною головой -
Облик бытийный, валик диванный, век двадцать раз первый!
Ибо душа, облекавшая защитною плотью материнского, сонливо-мудрого, словно сова Минервы,
Страха мой навязчиво-детский, как шахматы для начинающих, слепой
Выбор развоплощенья: Вещь либо Ничто - теперь сама лишь Символ отвлеченной веры,
Без защиты и силы вершащий кухонной мглой.

Ныне здесь чудо, в прадавнем дивном
Обетованное, - Адо-най1,
Слушай! - из нас ради нас родив нам
Знанье, не-сущее сном без-дна
Ветхие вещи в завете нивном:
Всюду она и она одна.


N 2

Ясная служба насилу окончена,
Здравого смысла возня.
Смерть безболезненна, душенька-ноченька.
Боязно Божьего дня?

Спрятан уютненько в яму височную
Слова удельного вес.
Рушится грубо в трубу водосточную
Сгусток холодных небес.

Пастбища Божьего агнцы беспечные
Посох сломали: змея.
Смерть безбоязненна: веки на вечные
Усынови же меня!

Мне б как народу: ни солнышка лишнего,
Ни пировать поутру.
Выпрошу устно втиши у Всевышнего
Росную искру. Умру.


N 3

Дабы, не сбивая с пути современного
Украдкою торной и в черном до пят,
Коробить не сметь бытия суверенного:
Люблю я тебя и люблю я тебя, -

Любой, сколько жить мне, ценой назовите мой
Бессмертный завет, что вверяет цветы -
Гвоздики незримые длани невидимой -
Для каждой навстречу протянутый Ты.

Храни меня, сходство бездонное, трудное,
Тонуть мне без памяти - кто не дает? -
Куда я впадаю, дитя непробудное,
Утехо- и стихо-творенье Твое!

Задворками рыщут знакомые хищники -
На сердце прямой неотрывный расчет, -
Таким же, родимая, образом нищенки
Народу себя подают от щедрот.

Московский калач перемучится с мовою.
Утратой количества лечится доль.
Прекрасная утром под вечною смоквою
Соплоть, протяни односпальную боль!

Откроет глаза: - О как долго дремала я!..
Довольно играя, - у дня на виду
Господнее чадо великое малое
В сокрытую маму: найду - не найду.


N 4

В дальний, легендарный, древний, глухонемой угол города
ДорОга и забывшему, и уснувшему ровным счетом
стоила бы сто холодных потов,
Ибо и если, кроме вещего или вечного сна, сна, сна нет приличного повода
Побывать, не при поэте будь помянуто, на сонмище цветов, сонмище цветов.

По именам, данным на Адамовый угад и Божью угоду, на глаз
руками близкими:
Змеиный лютик, палевый одуванчик, пыльный клевер, нелепый тюльпан.
Без ритуальных услуг, вместо траурных почестей были возложены
принадлежно самим себе и таким же образом вместе с бледной зеленью
записки им,
Корявые, аля-поватые: "Остаемся", "Помним", "Ваши" - знаки наивной веры
из-под перьев, не взятых отточенным избраньем в свое время - всяко в свое
в семинарию, в медресе, в ульпан.

Малостью лет - бесконечностью нищенской -
Пренебречь запретили отцы.
Строгий архангел-не-дремлет-кладбищенский
Страж целокупный цветочной пыльцы.

Они над подложьем своего букета как будто вознесены
и прославлены изначально-гимническим - света и тьмы - перебором
клавишным,
Зане от стихийного грома оваций под фанерным самостроем
погребена попса,
Своею соборной мозаичностью живо напомнили камешки,
Которым на земле лишь краеугольный под стать, а под голову
разве что небеса.

Раздельно-сообща держаться смертного лона, впадая в глубочайшее
детство всемирного отсутствия,
В т. ч. в семинарии, ульпане, медресе, - они учат не-собою
именам без Имени, как вернейший древнейший визави
Пространственно-временной инверсии: О мое сиятельство,
двуякая звезда, что Земфира и Алсу твоя! -
Соуставился яркий зрачок настающей истины требованьем:
- Назови меня, созрела, созрела, назови, назови!

Вот уже слов гирлянды вешать - казнь через повешенье!
Небосвод в глаза как Ель венценосных снов,
Основа и наяву: есмь тамошнее, здешнее -
В бытность - сонмище цветов, сонмище цветов.


N 5

Светла и не оставила ни ноты, ни минуты на ребре -
На свете обитаемом ни ночи, кроме этой в серебре.

Вездешье вопрошаемой вины обременяя и щемя,
Прошла и не задела тишины, овременяющей меня.

Проиндевело видео посмертное в сердцах и на устах
Пером, чьи живовежды междометно перемешивали страх.

Историк ненаглядных остолопов - леденец, зерцало, стыль, -
Престольноистопнически истопав, льстит мне царствием шестым.

В виски электростанция грозится ли, не наст ли ноздреват.
Навскидку остроглазыми ресницами - настольный циферблат.

Коль скорость лунномусорной тележки дребезжит и прозвенит,
Добраться до серебряной ночлежки разве ребе возбранит?

Сегодня снизошло до водостоков, до субботы далеко,
Сиянье канцелярии востока, да Г-сподний дырокол.

Я маменьку исчадовал, а давеча к Престолу превозъят,
Печальники, примельканные к дому, чем-то пристальным сквозят.

Опрашивает звук, за что завяли медноснежные цветы.
Весну, где оживу, возненавижу, что ни бездны, ни звезды.

Красы неописуемой висит второзаконно для ворюг
Придворное вороньему тезаурусу зарево вокруг.

Мгновенье между эрой расщемило, угораздило уют,
Где в пищу ймут мистическую милость, и гвоздикою запьют;

Где гарпии рифмуются - охотятся за царствием в себе,
Премирные-разумные обходятся невестой в серебре,

Как дни Экклезиаста причитали мне, как шептывал мне Бешт:
Любовь моя и щит мой, и мечта на иждивенье живовежд,

Хоть выколи глаза...


N 6

Как выставка воска, слепые столпы,
Чтоб выстоять небо, так просто стоят.
Из векоподобной имен скорлупы
Побег пробивается чистого Я.

Язык за зубами покоен и плох:
В удушливых муках насущных эпох
Испытаны светом, мчать дорогим
Путем избавленья, о ночь, помоги!

Во все горизонты покойных обуз
Нести невесомый, бездонный твой груз.
Для первого Имени вечность дана.
Венчанью имен предстоит тишина.

Бураном расширенный ворох вершин
Ревнивых, во рощу расщеренный рот -
Я пищу беру от Евонных щедрот
И воинству - ширь, вопрошать не решив.

Глазами напротив; и ладен, и юн,
Рабочей недели закатный ноктюрн
Сказавшему твердые: - Вот я! - в ответ
На голос Па-Шема Творит: - Вот и нет!

Пред Всем за Ничто устояли лады -
Из ночи и дня полусуть устранять,
Где царь-голова: пустоту устроять
Шестом полумесяцем лютой звезды.

Курильница жизнь переводит на пепл
Бумагу шахтерских твоих папирос.
Псалтирь шестикрылая, вот я воспел
Хорошей седмицы исход купорос.

Увидел порошу - сказал чепуху.
Алтарь восхожденья в нелетном пуху.
Чтоб чистую заметь материй молоть,
Не ешьте и мой ничегошный ломоть.